Убийца Питер Гумбольдт

– Ты целишься в меня, – заметил Альберто, улучив момент. Они с Джимом отскочили друг от друга, как только заметили застывшего на пороге Освальда. Тот опустил глаза на свою руку и болезненно вздохнул, убирая пистолет. – Да, прости. Чувство опустошения поглотило его, и он прислонился к косяку: – Нервный выдался вечер. – Освальд! – воскликнул Джим, – Что ты творишь? Альберто проигнорировал крик. – Ты что-то долго, – сказал он, тяжело дыша. – Были проблемы с попуткой. – В наше время вежливых водителей днем со огнем не сыщешь, верно? Не против, если я тут закончу? Дело принципа. Он хотел Питера – так он его получит. Освальд по-птичьи склонил голову. – Нет, конечно, продолжай. Ты ведь мой Питер Гумбольдт, да, Альберто? Мой славный Питер. – Всегда, – возбужденно откликнулись из-под маски. – Знаю. В таком случае я подожду. Ведь зачем скалиться, если нельзя укусить? Альберто снова пошел на Джима, измотанного, с разбитой бровью, и Освальду оставалось только ждать. Ради чего он вставал по утрам и смотрел в зеркало на свое ненавистное лицо? Ради призрака освобождения? Ради возможности увидеть Джеймса своим Белым Рыцарем, побеждающим драконов из прошлого? Он хотел разобраться с ними сам, но сейчас понял, что в такой победе не было бы никакого Смысла, такая победа могла доказать лишь его возвышение в собственных глазах, и теперь он понимал, что никогда в ней не нуждался. Но в чужих глазах… Такую войну за место в чужой жизни он готов был провести не один раз. Если понадобится, он будет на фронте вечно. И он лучше умрет прямо сейчас на этом месте, где он застыл, чем вмешается, или даже остановит Джима на пути к их свободе. Для него происходящее было абсолютно правильным, он был Джеймсом, он был с ним, они стали одним целым, они нуждались в одном и том же. И конечно же, без всяких сомнений, они этого достигнут. Он улыбнулся. Недостаточно быть вежливым. (Джим ударил противника в шею, вцепился пальцами в жилы) Недостаточно читать вслух о странах, которые они никогда не увидят. Недостаточно болеть его простудой и его похмельем. Расставлять пластинки по цветам на полке и спорить о значении пустых разговоров. Он понравится маме, он понравится каждому, кто его увидит. (Он согнулся, подавившись болью) Он будет таким хорошим для него. Они не заведут собаку и не снимут одну на двоих квартиру, но они проведут ни один час, рассматривая лица друг друга. Но… (Пальцы Джима едва не сорвали маску. Не нужно этого, Джим. Оставь так. Монстр есть монстр) …проведут ни один час в душе вместе, пересказывая друг другу новости. И небо слишком черное, снег тает слишком быстро, и что подарить ему на Рождество? Освальд ощутил, как неукротимо надвигается головокружение, и заставил себя опустить руку в карман. Еще немного. Еще рано. Красное – это брусника с ладоней, Джим, это не капли крови, это ягоды. Мы будем путешествовать, мы уедем на природу. Освальд закрыл глаза, пытаясь удержаться. Ягоды, это ягоды… Пальцы сжали холодное стекло. Сколько сил уйдет на то, чтобы просто стоять и ждать, пока Джеймсу причиняют боль. Сколько? Он опустился на порог, в ушах ревело, пальцы дрожали, когда он бездумно водил руками по паркету. После этого они будут спать целую вечность. Сцепившиеся Альберто и Джим издавали животные оглушительные звуки. Их следовало забыть как можно быстрее. Особенно тот крик, Его крик. Освальд вздрогнул. Он и не думал, что голос Джима может быть таким чужим. Он не думал, что обезумивший Альберто может быть таким умелым противником. «Скоро новый день», – подумал Освальд, сражаясь со слабостью. Если бы он мог видеть себя со стороны, свои глаза, он бы отвернулся. Перестрелка на улице стала сигналом к действию. Как собака, услышавшая свист, Освальд вскинул голову и поднялся на ноги. Он прошел на середину комнаты и встал за спину Альберто, мешая Джиму нанести еще один удар, одним своим присутствием заставляя того отступить. – Ты не ангел, Питер, ты Монстр, ты должен раскаяться. И, поднявшись на цыпочки, точным движением вогнал иглу шприца в шею застывшего Альберто. Надавил на поршень. Пара кубиков темно-зеленой жидкости ушла в чужую кровь. – Ты убил Фрэнки Карбоне, – начал Освальд. – Ты убил человека на приеме Совета Попечителей, ты хотел убить Фиш, ты хотел убить Викки Вайл и возможно убил ее. Ты монстр, мой друг. Альберто покачнулся. Опустился на колени, вцепившись ладонями в брюки Освальда. Он сорвал с себя маску, пытаясь вдохнуть больше кислорода. Джим заглянул в его глаза и нашел только дикий влажный ужас. Альберто начинал плакать. Освальд подал Джиму знак: «молчи» и продемонстрировал диктофон. Джим на дрожащих ногах добрался до дивана и рухнул вниз, глядя на разворачивающееся перед ним действие, как на кошмар, воплотившийся в реальности. Стрельба снаружи продолжалась. – Ты должен принять то, что сделал, и раскаяться, – давил Освальд, поглаживая дезориентированного Альберто по плечам и спине, принимая его рваную дрожь и всхлипы. – Я не… Я не… О МОЙ БОГ, – всхлипнул Альберто, превращаясь в ребенка, сопливого и пристыженного. – Я не хотел. Я не должен был, я не я неяне… Прости меня, папа! Освальд освободился из его объятий и наконец выключил диктофон. Он подобрал пистолет и выкинул его в разбитое окно. – Где оно, Джим? – не своим голосом потребовал Освальд. – Вы нашли? Он шагнул к Гордону, но тот отпрянул от него прочь, как от прокаженного. Освальд сунул ему под нос диктофон. – Смотри на меня! Смотри! У нас есть признание Питера. Теперь нам нужно то, что заставит Фальконе, который вот-вот нагрянет сюда с толпой вооруженных головорезов, выслушать его. Так помоги мне вытащить нас отсюда живыми. – Наверху, там был сейф… – Пошли! – Освальд потянул Джима за собой, удивляясь, откуда только взялись силы. Они бросились к лестнице. По окнам блуждали огни фонарей. – Чем ты его накачал? – потребовал ответа Джим, когда они пересекли площадку между этажами. Но Освальд только махнул рукой. Через несколько мгновений он уже стоял перед сейфом и вводил код. – Откуда ты… Хотя нет, знать не хочу, – отрекся от вопроса Джим, когда заметил, что Сандра пропала. Он устало протер лицо рукой. Настенные часы начали отбивать полночь. – Разведи камин, – сказал Освальд, ныряя руками вглубь сейфа и доставая кипы бумаг. – Что? – Камин. Там на полке бутыль с топливом. – Ну уж нет, я хочу знать, что в этих чертовых бумагах. Ради чего мы… – Это личные дела. – Освальд раскрывал одну папку за другой, ища подходящую. – Нам нужно только одно. – Дай мне посмотреть! – Джим попытался вырвать бумаги у него из рук, но Освальд увернулся. – Нет времени. Вот это подходит. – Он отложил одну из папок в сторону. – Остальные не должны попасть в руки Фальконе. Джим поймал его взгляд и, ни слова больше не говоря, бросился к камину. Когда языки пламени добрались до бумаг, снаружи прогремел последний выстрел. Обессиленный, Освальд едва не поскользнулся на крови. Еле-еле устояв, он обошел тела охранников и опустился в кресло, где недавно лежала Сандра. – Все, – сказал он. Открыл первую страницу и прочел вслух. – Объект эксперимента: Роман Сионис. Психопатологический синдром… Отлично. Кто поверит, что Альберто справлялся со всем один? Нужно дать Фальконе более сильного Питера, чтобы он отстал от остальных. Такого, кто сможет за себя постоять. У которого хватит денег и влияния. Того, кто убивал ради развлечения. Такого не жаль, верно? – Сколько их всего? – мертвым голосом спросил Джим. – Кто знает, сколько из них, – Освальд кивнул на камин, – прошли вступительные экзамены. Он тихо рассмеялся. – Нам нужен тот, против которого Фальконе не пойдет войной. Они оба вздрогнули, услышав шаги на лестнице. Джим сжал кулаки и покосился на лежащее на полу оружие. – Не нужно, – предупредил его Освальд. – Теперь осталось только говорить. И говорить буду я. Господин Фальконе выглядел разъяренным. Его люди толпились в дверях, а директор не спешил отдавать приказ. – Полагаю, с Марони уже покончено? – спросил Освальд, поднимаясь старику на встречу. – Он был там, где я и говорил? Никто из боссов не осудит вас за попытку защитить своего ребенка. И не будет войны группировок. – Что ты сделал с моим сыном, урод? – прогрохотал Фальконе, надвигаясь на склонившего голову Освальда. – Он… Он… Что ты сделал?! – Вам следует спросить, что он едва не сделал с нами. Потому что у меня есть ответ. – Освальд продемонстрировал диктофон. Джима взяли на прицел. Фальконе схватил Освальда за грудки и приподнял над землей. – Полегче, господин директор. Это не единственный разговор, который я записал. Остальные в надежных руках, и если вы примите необдуманное решение, о поступках вашего сына узнает весь город. Поверьте, там есть что послушать. – Вам следовало лучше за ним присматривать, – криво усмехнулся Джим и понял, что Освальд выиграл. Каким-то невероятным образом, вопреки всем и вся. Мелкий изворотливый… Джим уже не мог стоять на ногах. Почувствовав, что его измученное потрясениями тело не выдерживает, он прикрыл глаза. – Нам действительно нужно все обсудить,– спокойным тоном просил Освальд. Джим соскользнул в гостеприимную темноту. Он очнулся в палате центрального госпиталя. И Освальд был рядом. Он встрепенулся и уставился на Гордона не моргая. Те же перья на голове, но новый костюм. Уже не школьная форма, что-то строже. – Сколько я… – начал Джим, голос был осипшим, блеклым. – Сегодня Рождество, – улыбнулся Освальд. – Ты в порядке? – Я? О, Джеймс, ты не изменяешь себе. Освальд погладил его по раскрытой ладони, преданно заглядывая в глаза. – Мы… больше не бегаем? – Нет. Придется решить еще пару загадок, но больше нам не дышат в спину. Даже выскочка Вайл жива, представляешь? Джим закрыл глаза. Какая слабость. Должно быть он пострадал. От того, что сделал Освальд Честерфилд Кобблпот, он пострадал. – Я уеду из города, – сказал Джим, едва заставив шевелиться сухие губы. – Мне нужно все это… Обдумать. – Но Джим, – пробормотал Освальд, – все закончилось. Совершенно ни к чему сбегать. – Это не побег. Я хочу спасти, – он шевельнул рукой, пытаясь ухватить воздух застывший между ними. – Ты заставил человека совершить убийства. Это подстрекательство. Это преступление. – Я сделал это потому, что его отец так же обошелся с моей семьей. – Мы могли погибнуть. Эти девушки могли погибнуть, – хрипло проговорил Джим. Дыхание Освальда стало неровным, он начал часто моргать и пару раз обернулся. В палате по прежнему были только они. – Никогда… – Освальд неловко поднялся на ноги, качнулся, нежно обхватил подбородок Джима, наклонился так близко, что Гордон вдохнул его запах и попытался отвернуться. Освальд не позволил. – Я никогда бы не причинил тебе зла. Джим прикрыл глаза. Хотел закрыть уши руками. Хотел оглохнуть. Пальцы Освальда прикоснулись к его щеке, погладили лоб. – Они все думали, что я слаб. Они все унижали меня, но только не ты. Ты был так мил со мной, ты был таким… – то, что ты сделал… Это было прекрасно. Ты выжег мое прошлое. – Тебе нужно лечиться, Освальд. Ты не в себе. Нормальный человек просто не может думать подобным образом. Освальд будто бы и не слышал. – Теперь я твой. Навсегда. Проси, что хочешь. Или нет. Можешь ничего не просить. Я всегда буду за твоим плечом… – Я уезжаю, – сказал Джим. – Как только меня выпишут. Вернусь в Чикаго или подамся дальше. Не могу я больше смотреть тебе в лицо. – Хорошо. Буду ждать твоего возвращения, – задушено, но пытаясь сохранить достоинство, проговорил Освальд. Джим отвел взгляд в сторону. Легкая ширма закрывала его койку от второй, тень соседа проступала размазанным пятном. Тень напомнила Джиму что-то инопланетное, чужое. «Жди, – подумал он. – Это ты умеешь». Освальд тихо прикрыл за собой дверь. Замер, не обращая внимания на больничный персонал, спешивший мимо него по своим неотложным ничтожным делам. Они ничего не знали. Не видели того, что видел он. Почему они не кричат? Губы Освальда дрогнули. Растянулись в кривой полуулыбке. Пальцы сжались в кулаки. Почему он не кричит? – Я никогда… – прошептал он, покачнулся. Ему хотелось взвыть, как раненному загнанному зверю. Но разве это он? Разве он не победил? Никто не унизит. Не отвернется. Никому и никогда он не покажется ничтожным или слабым. Никогда Джеймс больше не… Дальше думать было страшно. Это ничего. Это цена. Освальд знал, что за все нужно платить, и это всегда внушало ему веру в стабильность окружающего мира. В некую справедливость, пусть порой он сам должен был стать ее оружием. Проходившая мимо медсестра, заметив Освальда краем глаза, подумала, что увидела призрак. *** Кладбище Готэма огромно. Вполне можно заблудиться, если ты не знаешь, кого и куда уложил. Можно заблудиться, если ты непричастен. Освальд бережно удерживал на локте скромный, но изящный букет. Некоторые бутоны все еще не раскрылись. Освальд аккуратно опустил букет, отыскав нужное место. – Отец, – сказал он, то ли здороваясь, то ли напоминая. Вокруг камня шептались сухие травы. Недалеко старая яблоня с ее потяжелевшими от снега ветвями походила на человека, который развел руки. Освальд стряхнул с волос снег. – Здравствуй, – начал он и замолчал. Не так часто он терялся, не зная, что сказать. – Было довольно тяжело, дорогой мой папаша. Они не знали, что такое голод, или что я пережил. Они смеялись. Думали, что я ничтожество, и не заметили, как я стал свободным. Но я не успел порадоваться. Немного нечестно, не находишь? Кое-кто все мне испортил. Освальд улыбнулся, он был совсем не против. Дурная привычка преувеличивать жалобы для родителей. – Надеюсь, ты там, где и должен быть. – Он склонил голову, разглядывая трещины на камне с высеченным именем. – Мы продаем дом. Переедем в центр, будет немного тесно, зато квартира будет абсолютно нашей. Ах да, угадай, кого доктор Аркхем вписал в завещание? Хотел бы я торжественно поклясться, что не прикоснусь ни к центу, но к чему такие опрометчивые заявления, верно? Все же из вас троих он оказался самым полезным. Хотя и полным психом. Освальд посмотрел в небо. – На самом деле я не хотел приходить, и боюсь, это последний раз, когда я болтаю с куском гранита. Он облизнул губы, придумывая прощание, но, не решив, что же сказать, просто кивнул самому себе и развернулся. – Думала, ты заставишь меня расплакаться. Но нет, – сказала Муни. Она стояла, облокотившись о ствол яблони, и держала около рта незажженную сигарету – боялась раньше времени выдать себя запахом никотина. Рядом с ней был стрелок. Непроницаемый взгляд, сухое: «Не двигайся», и ствол указывающий Освальду в лоб. Освальд узнал это обветренное лицо и цепкий взгляд. Он улыбнулся стрелку так, будто встретил родного человека. Впрочем, почему «будто»? В некотором извращенном смысле так оно и было. И пусть тот смотрел мрачно и выжидающе: родные не должны быть друзьями. Хватит и того, что они семья. – Ты же не верил, что мы разойдемся не попрощавшись? Для такого случая самое подходящее место. – Муни обвела рукой холм, усыпанный тупыми зубьями могил, показательно перебирая длинными ногтями. – Да, познакомься, мой приятель Лоутон. Лоутон, знакомься: тот самый Пингвин, теперь ты можешь взглянуть на его уродливую рожу поближе. Стрелок не шевельнулся. – Он скуп на эмоции, мой приятель. Чего не скажешь о тебе. Можешь начинать просить – я так хочу послушать. Напоследок. Освальд склонил голову. Земля под ногами интересовала его куда больше, чем дуло, рукоять, курок, все вместе и все по отдельности. Куда больше чем сухие мозолистые пальцы Лоутона. Освальд кротко улыбнулся. – Ты видел меня, Флойд. – сказал он, не ожидая чужого ответа. – Это нечестно. Знаешь странную закономерность: чем больше человек замечает, тем хуже ему удаются контакты с посторонними? Конечно, знаешь. Пожалуйста, перестань в меня целиться, это уже не смешно. Освальд поджал губы, добавил: – Не понимаю, зачем ты вообще ее притащил. Муни дернулась, но Лоутон, не глядя в ее сторону, пригвоздил ее взглядом второго пистолета. – Я не уверен, что мне стоит оставить тебя в живых, – сказал он Освальду. – Девчонка правильно сказала: начинай. Доказывай, что стоил наших усилий. Я долго удерживал ее в стороне от твоих дел, я стрелял, промахиваясь, а я ненавижу промахиваться. Я следил, не замечая, но у меня самый острый взгляд. Я устал ходить под чужим именем. Я больше не Питер. У меня другие планы. Освальд втянул в себя морозный воздух. На вкус он был мягким, совсем не тревожным. – Я докажу тебе. Он отрешенно посмотрел на отцовскую могилу. – Жаль, что ты не справился со своим папашей. Я просмотрел твою карту, узнал твою историю. Жаль, что вместо этого садиста пострадал твой брат. Лоутон молчал. – Ты до сих пор винишь себя, верно? Такой глупый промах. А вот у меня все получилось. Мой отец отказывался принимать таблетки, прописанные врачом. Новое успокоительное от нашего общего друга. Улучшенная формула. При чрезмерном употреблении вызывает фантомное чувство эмпатии: если ты доволен, ты в гармонии со всем миром, но если ты расстроен, то твое чувство вины увеличится в десятки раз. – Освальд нагнулся поправить букет, отклонившийся в сторону от резкого порыва ветра. – При передозировке человек сходит с ума, не выдержав давления. И если рядом есть ружье… Освальд сделал паузу. Резко сказал: «Бам!» и развел руками. – Господи, – выдохнула Муни. – Мне было двенадцать лет. Потом мы с мамой уехали к побережью. Освальд потянул ко рту палец, провел подушечкой по губам, раздумывая, в чем бы еще признаться. Ему было легко. Ему было приятно стоять вот так среди пустоты рядом этими людьми, не желающими ничего, кроме его исчезновения. Куда уютней, чем один на один с отцом. Теперь хоть кто-то будет знать. Эта мысль согревала. – На мой двенадцатый день рождения, бережно удерживая меня за плечи, чтобы не потревожить сломанную руку, Аркхем отвел меня в сторону и подробно расписал все побочные эффекты. Будто лекцию прочитал. Отец отказывался принимать таблетки. Аркхем устал его убеждать. Он обещал мне, что все будет хорошо. Обещал, что это поможет. Точно сказал, сколько можно принять, а сколько нет. – А теперь… – Освальд наконец поднял глаза на Лоутона. – Теперь, мой дорогой «Питер–Номер–Неизвестен», скажи, правильно ли я поступил? Он постоянно бил мою мать. Мою слабую любимую матушку, слишком кроткую, чтобы воспротивиться. Муни начала что-то говорить, Освальд ее не слушал. – Мы похожи, – сказал он Лоутону. – Я и ты. Я и каждый из вас. Он сказал: – Мы виноваты. Сказал: – Я до сих пор не знаю, хотел Аркхем его смерти, или я просто ошибся в дозировке. А может быть, это было вовсе не ошибкой. Я уже и не помню. Смотрел ли он, намекая, или мне только почудилось? Я только хотел, чтобы мой отец раскаялся. – Освальд вздохнул. – Нас всех превратили в чудовищ, заразили нас. Я не жалею, что заставил Фальконе подозревать Аркхема. Пусть животные грызут друг другу глотки, да? И я не держу вас, я отпускаю. Освальд уверенно вскинул подбородок. – Монстр, что вышиб себе мозги, уже не был моим папочкой. Его обратили, и чуть было не обратили меня. Поступай, как считаешь нужным. Но помни: я не сделал ничего, что не сделал бы ты. Ветер качал ветви яблони. Трепал одежды. По лицу Освальда расползалась краска – от переполнивших его чувств подскочила температура. Где-то далеко, а может быть только почудилось, заворковала малиновка. Лоутон опустил пистолет. Но только один.