Давай приколемся

Вся суматоха, мне давно по*уй, С тобой мне хорошо, без тебя плохо. Мы живём как лохи, как крысы лабораторные, Подчиняясь чьим-то устоям, законам.       Был ли когда-то закон для Альфреда чем-то важным? Едва ли. После войны, во время Холодной и времён Железного занавеса он испортился окончательно. Действительно, смысл вообще в каких-то законах, если и всё равно преступают? Всё так же убивают, крадут, насилуют и далее по списку. Иногда Джонс действительно ощущал себя лабораторной крысой. Ну, а что, всегда нужно было выставить так, что всё до омерзения хорошо и спокойно. Будто и правда как в лаборатории, которая всегда положительно отчитывается о проделанной работе. В такие моменты, очень-очень часто Америке хотелось просто пустить себе пулю в висок. Даже револьвер специально для этого готов был. С одной пулей. Уже практически приготовленный для последнего выстрела. Знавший об этом Иван сейчас очень рад, что дело до этого коронного выстрела так и не дошло. Он помнит, как редко, но он сам всё же попадал в ту самую комнату в подвале дома Штатов. И отлично помнит, как они играли в русскую рулетку. И конечно, наиболее ярким эпизодом стала сцена, когда Фред почти опустошил револьвер до конца, но сам Брагинский не сдержался и рывком дёрнул оружие в сторону. Тогда тихо помешавшемуся блондину в очках лишь срезало несколько прядей волос с задней части головы. И он рассмеялся. Так смеются в тихой истерике. Так смеются, когда помощи ждать неоткуда и не от кого. Абсолютно обречённый смех. И Россия, тогда ещё Советский союз, понял, что американец не такой уж молодой, как кажется. Из-за одиночества (а одиночество Ала можно назвать абсолютным) тот познал практически всё: холод, непонимание, неприятие окружающими, удушение собственным правительством.       Но сейчас Иван Брагинский очень рад, что уже как двадцать лет не слышал того смеха Альфреда.