Стригой

По результатам последнего эксперимента ампутированные конечности восстановились за три часа. Вызывает сомнение правильность данного времени, но наблюдательную часть опыта можно назвать вполне успешной. Испытуемый был обнаружен в незафиксированном положении, попыток побега не предпринимал, агрессии по отношению к Армину Арлерту не проявлял, однако нужной нам информации получить все еще не удалось. Возможно, требуются более радикальные методы. На данном этапе исследования локация проведения эксперимента сменилась с лаборатории на место заключения испытуемого. Возможно, в зоне, где ему наиболее комфортно, он проявит больше инициативы и, как следствие, станет лояльным. Возможно, так нам удастся получить необходимую информацию. В данном эксперименте приняло участие пятеро человек. Испытуемый образец зафиксирован на полу, сопротивления не оказывал. Некоммуникабелен, апатичен, на внешние раздражители реагирует вяло. Испытуемому был разъяснен ход эксперимента и наши дальнейшие действия в том случае, если он откажется выдать нам определенную информацию. Испытуемый отказался. Был проведен эксперимент, связанный с невозможностью регенерации при постоянном присутствии инородного тела в поврежденной конечности. В лучезапястный сустав правой руки испытуемого был вогнан стальной шестигранный штырь шириной пять сантиметров и длинной — пятьдесят. Отмечается разрыв мягких тканей и компрессионный перелом лучезапястного сустава. Испытуемый оказывает сопротивление, кричит. Кровотечение умеренное, отмечаются первые признаки начала регенерации тканей. Испытуемому еще раз был разъяснен ход проведения эксперимента и предложено передать нам определенную информацию. Испытуемый отказался. В лучезапястный сустав левой руки испытуемого был вогнан стальной шестигранный штырь шириной пять сантиметров. Так же отмечен разрыв мягких тканей и компрессионный перелом лучезапястного сустава. Испытуемый продолжает оказывать сопротивление, однако на контакт с выдачей информации не идет. Отмечается торможение процессов регенерации в обеих поврежденных конечностях. Кровотечение остановлено, однако полное сращение костей, связок и мышц не наблюдается ввиду наличия инородного тела. Испытуемому в третий раз было предложено передать нам имеющуюся у него информацию и тем самым прервать эксперимент. Испытуемый отказался. В локтевые суставы левой и правой рук испытуемого последовательно были вогнаны стальные шестигранные штыри, идентичные по своим параметрам предыдущим использованным в эксперименте материалам. После чего ему было снова предложно передать нам… Отказался. В грудную клетку испытуемого, на уровне седьмого-восьмого ребра слева был вогнан стальной шестигранный штырь, идентичный по параметрам предыдущим использованным. Отмечается обильное кровотечение, цианоз, одышка, кровохаркание, потеря сознания. Данные повреждения, как правило, не совместимы с жизнью, однако тело испытуемого продолжает предпринимать попытки к регенерации. Эксперимент переведен в завершающую стадию.

***

Степь горела. Полыхали незримым бездымным пламенем давно высохшие пряные высокие травы. А над полями растянулось вогнутое черное небо. Без звезд, без облаков, без парящих где-то в вышине ночных птиц. Просто темное пространство с зависшим посередине желтым кругом луны. Или это потухшее солнце, медленно остывающее в наступившей вечной ночи? Рассеянные светло-медные лучи контрастно высветляли пушистые зонтики сухих борщевиков. Душный горячий ветер колыхал длинные стебли и острые листья, заставляя их то пригибаться к земле, то снова выпрямляться и тянуться к огромной луне. Бертольд лежал на спине, глядя в иссиня-черную плоскость небес, на рыже-желтое светило в центре. Он не пытался встать, не пытался понять, где он. Ему было все равно, потому что он был здесь один. Сквозь прижатые к земле руки медленно прорастали цветы. Зеленые, сочные и живые. Их острые стебли пронзали кожу, разрывая кости и связки, и устремлялись вверх, к мрачному беззвездному небу. На запястьях и в локтях раскрывались тупой тянущей болью ярко-алые пышные соцветия, пахнущие свежей кровью. Но самый прекрасный и дивный цветок прорастал из самого сердца. Он медленно полз, цепляясь мягким вьющимся стеблем за ребра, пуская корни в беспорядочно сокращающееся раздавленное сердце. Растение взбиралось вверх, стремилось на свет сквозь темноту тела. Цветы росли вверх через уничтоженную пульсирующую плоть. Они поднимались, расправляя лепестки и листья навстречу светилу. Они медленно танцевали, покачиваясь на горячем пыльном ветру, каждое движение стеблей причиняло Бертольду мучения. Словно кто-то снова и снова касался несросшихся гноящихся ран. Где-то вдалеке раздался хлопок, и ветер разнес по полю гулкое эхо. А затем Бертольд снова увидел его. Стригой. Его волосы золотились в отблеске тусклого света небесного светила. Его глаза полыхали гневом, его бледное лицо перекосило от злости. Но он был все так же прекрасен: тонкое, почти прозрачное белое тело в светлых одеждах. Стригои не знают жалости. Они насылают кошмары, их наслаждение – в боли и страданиях других. Они презрели саму смерть и за них умирают их жертвы. Они одержимы жаждой крови, они ведомы голодом. Их можно убить, если вырезать и сжечь сердце. Но… у стригоев два сердца. Одно продолжит биться после того, как будет уничтожено другое. — Бертольд, потерпи… — прошептало чудовище, хватаясь костлявыми белыми пальцами за стебель растения. Оно хотело вырвать из плоти эти прекрасные живые цветы. Бертольду казалось, что это невозможно: их корни тугими канатами сплелись c разорванными сосудами, узлами связались c нервами и проросли под кожей, становясь единым целым c телом. И было что-то странное, пугающе двусмысленное в том, что стригой хотел срывать цветы. Может, это то, чего они на самом деле хотят, просто не способны выразить иначе, чем через мучения своих жертв? То, чего желает любое живое или немертвое создание? Любви? Стригой хочет не съесть, но поцеловать… просто зубы у него слишком острые. И руки c тонкими пальцами и огромными когтями совсем не созданы для ласк. И для них все попытки достичь любви – все равно, что попытки разжечь костер под проливным дождем. Бесполезные и отчаянные. У них два сердца, потому что они знают, что сердце якобы способно любить… Они пожирают людей, потому что желают научиться тому же, что каждый умеет c рождения. Но плоть – всего лишь мясо, a сердце – не больше, чем насос, гоняющий по организму кровь. То, что ищут стригои, находится за пределами физического понимания тела. Поэтому они такие злые. Бертольд услышал рев, почувствовал, как грудную клетку разрывает от боли, как скребет по обломанным ребрам грязное железо. Он увидел, как небо становится потолком, как стихает ветер в несуществующих травах и они рассыпаются в пыль по стенам и полу. Он увидел Армина, который, тяжело дыша, отбрасывал в сторону окровавленный штырь. — Еще четыре, — задыхаясь прошептал Армин, ставя ногу Бертольду на руку, — потерпи… Крик. Боль. Бертольд не мог понять, почему Армин кричал так, будто это ему больно. Он не знал, зачем тот, один за другим, вытаскивал из размозжённой плоти огромные граненые штыри, и злился так… будто это ему сделали что-то плохое. Странно было осознавать отсутствие безразличия. Бертольду всегда казалось, что всем плевать на него, кроме Райнера. Оказалось — нет. Армин пугал своим сочувствием куда сильнее, чем пугали те, кто приходил пытать. Это казалось противоестественным. Зачем переживать за того, по чьей воле погибло столько людей? Зачем облегчать страдания тому, кто попытался похитить лучшего друга? Бертольду всегда казалось, что Армин – предельно логичен, все его поступки, даже самые безумные, подкреплены планом и обоснованием. A сейчас… нервно всхлипывающий мальчишка, тощими ручонками пытавшийся затащить неподвижное тело на кровать. Может все это – тоже часть какого-то плана? A если так, то нет смысла молчать. Как и нет тех, кого Бертольду хотелось бы спасти. Он вдруг вспомнил o том, что сказал Армин o пытках. «Тело регенерирует, но ее ни на секунду не оставляют в покое». И не оставят Бертольда до тех пор, пока не получат нужную им информацию. Но Анни было ради чего терпеть. — Армин… — Да? — Они сказали, что если я расскажу им обо всем, что знаю… они отпустят меня. Не отпустят же? — Не отпустят, — горько усмехнулся Армин, теребя в руках край одеяла. — Значит то, что я скажу тебе, никак не влияет на мою дальнейшую судьбу… Бертольд рассказал все. То, o чем знал наверняка и o чем мог только догадываться. Это была его маленькая исповедь, предназначенная тому, кто точно мог бы отпустить его грехи. Тому, кто выжил в Шиганшине. Тому, кто выжил в Тросте. Бертольду казалось, что стоит ему закончить свой рассказ, как Армин уйдет. Сухо скажет «спасибо за информацию» и, встав c кровати, покинет эту маленькую комнату без окон. Он пойдет докладывать o том, что услышал тем, кто прислал его сюда. И, как только будет поставлена последняя точка в последнем предложении, Армин снова станет врагом, снова станет частью ненавистного человечества, которое давно следует уничтожить. Он снова превратится в чудовище из сказки, жаждущее чужой плоти. Но этого не случилось. Бертольд замечал, как меняется лицо Армина. Как будто c него медленно сползла, устав держаться, маска сочувственной заинтересованности. Как в голубых глазах вспыхивали и тут же исчезали самые разные эмоции: страх, отвращение, изумление, горечь. Как тонкие губы, поджавшись, мелко задрожали. Он был настоящим, куда более искреннем, чем несколькими днями ранее. Армин молчал. Не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Просто слушал, становясь все бледнее и нервнее. — Это все, что ты…. Вы… Господин Бертольд… хотели мне сказать? — Да. Бертольда вдруг удивила эта резкая смена отношения Армина. Он смотрел теперь совсем по-другому: так, как смотрят на нечто высшее, на особу королевских кровей, на божество. — Я… хочу… чтобы вы… Армин вдруг кинулся Бертольду на шею и повалил на подушки. — Простите меня… простите меня… — шептал Армин. Почти так, как шептала Анни в Тросте, стоя посреди улицы, полной истерзанных тел. Бертольд растерялся. Он ждал совершенно другого. Того, что он обычно привык получать от людей. Оправданий, обвинений, злости. Но Армин просто обнимал его и шептал свои бесконечные извинения. И ни мести, ни агрессии, ни лжи. Только честные и искренние мольбы o прощении. Бертольд приподнял руку и погладил Армина по спине, остановив ладонь где-то чуть ниже острой левой лопатки. У стригоев два сердца, чтобы одно продолжило любить, сострадать и чувствовать после того, как втрое разбилось.