Sic itur ad astra

– Плющенко! – мы с Женькой оба оборачиваемся на голос. Слишком неожиданный. – Дополнительный час ОФП завтра! Профессор стоит у самого борта напротив перехода, и ни вид его, ни голос, ни взгляд не предвещают ничего хорошего. – А у меня индивидуальный режим ещё неделю! – радостно сообщает Женька, сопровождая свои слова весьма позитивным детским вращением. – У меня и справочка есть! – Вот, опираясь на эту справочку, вместо вечернего льда, я тебе назначил бы на завтрашнее утро лишний час ОФП! А за пререкания назначаю полтора! Усвоил? – Алексей Николаевич дожидается серьёзного выражения на Женькином лице и кивка в знак согласия. – Ягудин тоже. Час ОФП утром. Выражение «глаза вылезли на лоб» оказалось вовсе даже не фигуральным, потому что мои глаза именно там. На лбу. И я даже провожу по нему рукой, чтобы убедиться. После чего переспрашиваю: – Что?! – Полтора! – Да мне-то за что?! – Полтора завтра! Час послезавтра! За драку! И за споры! Я собираюсь ответить. И даже открываю рот. – Молчать! – я вздрагиваю, и челюсть захлопывается сама собой. – Молодец. Завтра в десять утра жду обоих. В спортзале. Лично проконтролирую. Ягудин, не опаздывать! А то и послезавтра станет полтора. Понял меня? Я киваю в полном обалдении. Всё равно до конца не понимая. – Жень… меня чё сейчас… наказали? – спрашиваю я, как только Профессор скрывается в переходе. – Ну да. И меня, между прочим, тоже. – Тебя – ладно… Но… меня? Меня?! – А ты чего, какой-то особенный? Или ты не дрался? – спрашивает Женька, и я вижу, как плечи его мелко подрагивают от того, что он пытается сдержать смех. Видимо, у меня такое лицо… – Лёх! Прости, Лёх! Но ты б себя видел! Он ржёт уже в полный голос, вообще не скрываясь. И мне, глядя на него, тоже хочется смеяться. Не, ну это какое-то нечто! Профессор – это… Огонь, блин! Штраф! Мне! – Жень, а как ты думаешь, что он сделает, если я не приду? – А ты попробуй. И узнаешь. Я где-то минуту обдумываю его предложение. – Не. Я лучше не буду. Пробовать… – говорю я и с удивлением понимаю, что действительно… собираюсь прийти. Первый шок прошёл. И что? Ну что? Я ведь, и правда… дрался. И вполне заслужил свой час общей физической подготовки. Профессор прав. И… блин, спорить я тоже – спорил… а значит, придётся идти и послезавтра тоже… *** – Корпус скручивай! Не колени выворачивай, а корпус скручивай! Лёш! – выдыхаю воздух из лёгких, заставляя себя проглотить слова. Ещё полчаса. Полчаса – и я свободен. Возвращаюсь к началу стоек. Бросаю быстрый взгляд на Алексей Николаича: может, обратит внимание на Женьку всё-таки? Отцепится от меня? Но нет. – Давай-давай! Не тяни время! Снова выдыхаю и… делаю первый прыжок. – Корпус! Да, блядь! Вторая стойка остаётся позади. – Сильней! Работай корпусом! Третья. Четвёртая. Пятая. Рывок. Наклон. Метка. – Ну, получше чуть-чуть… Ещё раз. Возвращаюсь к началу стоек, с удивлением констатируя, что где-то внутри меня обнаружились мышцы… способные «взвыть» от детской нагрузки… снова кошусь на Профессора. Корпусом, значит? Не коленями? Это всего пять стоек. Пять железных барьеров разномастной высоты. Я всегда думал, что в хаотичном порядке. Но сейчас, чувствуя, как работают мышцы, выталкивая тело вверх, разворачивая корпус, меняя силу и угол толчка… мне приходит в голову, что, возможно… не так уж и хаотично… Профессор переставляет, меняет местами первую и среднюю. – Над предпоследней – полный оборот. Давай, Лёш! Три подхода – и на тумбы. Я вздыхаю. Весёлая забава в виде номинального наказания оказалась полноценными полутора часами общей физической подготовки фигуристов. Но. Я. Не. Фигурист. И это уже не смешно. И уже с трудом вспоминается, как первые пятнадцать минут я откровенно филонил. Таращился на Женьку. На то, как он делает свои упражнения. И проваливался в прошлое. Необратимо и стремительно. В какие-то пошлости собственного подросткового разумения. Надо сказать, весьма приятные в условиях нынешней реальности мысли… Из которых Профессор выволок меня почти за шиворот. И к концу отведённого времени в голове не осталось ничего, кроме обиды на бессмысленность всего происходящего. Зачем? Для чего он сейчас развлекается этой серьёзностью тренировки? Напомнить мне, что… – Свободны. Оба. Женя, завтра лишний час: стена, тренажёр, турник. Лёша: стойки, тумбы… плюс – голеностоп по полной программе. Меня не будет. Но попробуйте мне схалтурить! Боксёры! – я смотрю, как он собирает разбросанные по полу гантели, скакалки, сдвигает к стене стойки… и снова проглатываю готовые сорваться с языка слова. Один час. Переживу. – Да! – Профессор поворачивается и смотрит на меня в упор. – Через сорок пять минут Плющенко – хореография, Ягудин – ко мне в кабинет. Ну-ну… ну, да… *** Все мысли о предстоящем разговоре с Алексей Николаевичем вытрясаются из моей головы в мгновение ока. Хотя, виноват во всём снова он… Если бы мне не надо было "к нему в кабинет"… я бы уже был дома… и мылся в собственном душе… Я триста лет здесь не был. В этой душевой. И здесь ничего не осталось от прежнего времени. При всём желании нельзя представить себе, что мне снова пятнадцать… потому что… просто потому, что в этом помещении я вообще никогда не был… не видел этого бледно-зелёного кафеля, хромированных подставок под «мыльные» принадлежности, длинных, жёстких стоек для душевых шлангов… Всего этого нет в моей памяти… и нет ни одной причины… ни одной… ни единой… кроме Женьки… Женька… Воображение живо подбрасывает мне картинку… тощий, голый и мыльный… мелкий… с прилипшими к шее мокрыми волосами… развернутый ко мне спиной… всегда спиной… задницей… на которой задерживаются на секунду тонкие белые струйки разбавленной водой мыльной пены… задерживаются – и сползают, скатываются вниз по ногам… тут же замещаясь другими… новыми… до тех пор… пока не становятся просто водой… чистой и прозрачной… без следов мыла… без всего вообще… просто… вода… и он запрокидывает голову… подставляется под струи лицом и ловит их ртом, смешно оттопыривая нижнюю губу… секунда… две… три… и он поворачивает ручки кранов… поворачивается сам, разворачивается боком… чуть наклоняется и выжимает ладонями излишки воды из слишком длинных волос… как… девчонка… Белоснежка… точно… один в один… только… только он НЕ девчонка… И… блядь, Ягудин! Да ты охуел?! Тебе завтра сорок! Ты живёшь с ним! Спишь с ним! Ты… блядь, замужем за ним! У тебя что, спермотоксикоз?! Я со злостью отворачиваюсь от прохода между отсеками, как будто… как будто он реально там, и я больше не хочу на него смотреть… Но… Женька действительно здесь… просто я не вижу его… потому что он за тонкой кафельной перегородкой соседней кабинки… соседней… а не в ряду напротив… и ему тридцать пять… а не тринадцать… и он мой… и я мог бы… От одной только мысли о том, что я мог бы сейчас с ним сделать… встаёт так, что даже холодный душ, который секунду назад представлялся панацеей от неуместных воспоминаний, кажется, уже не поможет… и рука моя замирает на вентиле горячей воды, уже не торопясь выворачивать его в ноль… Это общая душевая. Здесь нет ни одной двери. Ни одного, самого хлипенького, шпингалета. Никакого личного пространства. Ничего такого. Сюда в любой момент, вот хоть прямо сейчас, может зайти кто угодно, от тренера до сопливого спортсмена, возрастом младше Женьки из моих воспоминаний… И я, блядь, чувствую себя нестандартным, ненормальным, неправильным! Сейчас снова, как тогда… как двадцать лет назад… только потому, что до дрожи в спине, до слабости в коленях, хочу сделать несколько шагов, обогнуть разделяющую нас перегородку… и… ничего не говоря, не спрашивая, не предупреждая… поставить на колени и смотреть… смотреть… смотреть… как его губы сомкнутся вокруг моего члена, как разлетятся капли воды с мокрых волос, когда я подтолкну его вперёд, как побелеют кончики пальцев, вцепившихся в мои бёдра то ли притягивая меня к себе, то ли отталкивая, как… – Блядь! – я давлюсь воздухом и дёргаюсь от неожиданности, когда его ладонь жёстко, почти грубо сжимается на моём члене. Хочу шагнуть, развернуться, остановить, сам не понимая, зачем… но он только крепче вжимает меня в себя, так, что почти не даёт шевелиться… и я больше не пытаюсь… делать вообще ничего… кроме того, чтобы попасть в такт его руке и его члену, ритмично вдавливающемуся куда-то мне в ягодицы… мысли об общественном месте, о невозможности, о возможности, о прошлом, о настоящем, о его губах, о том, что он похож на девчонку… был… когда-то… о том, что в тринадцать у него не было длинных волос, а была дурацкая стрижка… о себе… о ждущем меня Профессоре… пляшут где-то по краю сознания… спутываясь и перемешиваясь… выдирая меня из тисков реальности с корнем… всего… без остатка… так окончательно и бесповоротно вышвыривая куда-то в собственные сны, что я даже не слышу своего имени… и понятия не имею… произносил ли он его вообще… и… мне абсолютно… совершенно… наплевать на это… – Лёёёёхххх… – мы сидим на полу душевой, и я, кажется, весь, с головы до ног, опутан его руками. Мне на макушку льётся вода, и я больше всего на свете боюсь проснуться. Где-нибудь дома. В коммуналке. И понять, что мне пора на тренировку. И что мне пятнадцать… – О чём ты думаешь? – О том, чтобы, не дай Бог, не проснуться… – честно отвечаю я. – Не… это не… даже не надейся… – он улыбается и обнимает чуть крепче… – я тебе сейчас скажу кое-что… и это перевернёт твои представления о мире… Да? – Валяй… – покорно соглашаюсь я. Мне пофиг. Мой мир и так перевернут уже пару раз. Я и подзабыл, какое положение считалось правильным изначально. – У Белоснежки, Лёх, тёмные волосы… – он вздыхает, – она брюнетка… – Да и хуй с ней… – я снова согласен. Сейчас я согласен даже сам быть Белоснежкой. – Не… хуя у неё нет… – Тогда она вообще… состоит из одних недостатков… – А я? Из одних достоинств, да? – Из одного уж точно! Жеееень… – А? – Меня Профессор ждёт… – А меня Давид… – Пойдём тогда хоть штаны наденем, а? – Ага… Но мы оба так и не двигаемся до тех пор, пока где-то не хлопает дверь, напоминая… что мы в общей душевой спорткомплекса. Подходя к двери кабинета Алексея Николаевича, я точно знаю, что опоздал почти на полчаса. И что он этого не любит. И что обязательно скажет что-нибудь… какую-нибудь нравоучительную гадость… и мне так пофиг… потому что мой, повёрнутый странной стороной, мир вот сейчас сияет всеми цветами радуги… и я точно знаю, что в этом мире Белоснежка блондинка… даже… как бы… блондин… у него есть… всё есть, короче… и он у меня… точно… из одних достоинств… только из них… мальчик… мой… *** – Садись… – Алексей Николаевич укоризненно глядит на часы, но молчит. Ни слова не говорит про моё опоздание. И… дебильное кресло сдвинуто в сторону, а напротив его стола стоит «инквизиторский» стул. Я настолько удивлён, что сажусь с некоторой опаской. – Будешь чего? Кофе, там? Чай? Конфетку? – Да, – я соглашаюсь, сам плохо понимая, с чем именно. – Что, да? Конфетку, что ли, будешь? – Какую конфетку? – Любую. На! – Профессор протягивает руку и пододвигает мне под нос блюдечко, на котором сиротливо лежат три шоколадных конфеты в ярких фантиках. Я на автомате беру одну, разворачиваю и кладу в рот. – Кофе? Я киваю. Алексей Николаевич включает чайник и встаёт из-за стола. Достаёт из шкафа чашки, банку с кофе и сахар. – Лимона нет. Сколько тебе? – он вопросительно приподнимает чайную ложку. – Две. Кофе – две. Сахара… – …Один, – заканчивает за меня Профессор. Пока он наливает кипяток, ставит передо мной чашку и садится на своё место, мы молчим. Я… просто потому, что в полном ахуе. А он… я даже предположить не могу, почему. – Ну, как тебе? – вдруг спрашивает он. – Нормально, – отвечаю я, имея в виду кофе, глоток которого я успел сделать. – Только я растворимый вообще не люблю… – Да кто бы сомневался! – Профессор усмехается. – Я не о кофе, Лёш. Физподготовка как? Тяжело? – Нормально… – я делаю ещё глоток и пытаюсь объясниться, чтобы он не думал всякую ерунду: – Нормально, Алексей Николаевич. Я без обид. Справедливо всё. – Гляди-ка, до чего я дожил! Это ж кто б услышал! Сам Ягудин на меня не обижается! В первую секунду мне хочется грохнуть чашкой об стол и ответить что-нибудь резкое, но… во вторую я вижу, что глаза у него смеются… и понимаю, что Профессор… меня подначивает? Подшучивает над моим характером? Ржёт надо мной, типа? Понимаю… и улыбаюсь ему в ответ. Наверное, да… я первый раз признал своё наказание справедливым. – Я не об этом, Лёш. Чувствуешь себя как? Колени болят? Спина? Пресс? Что-нибудь болит? Я прислушиваюсь к себе. К своему телу. Пытаюсь обнаружить за общей расслабленностью мышц, которую мне только что организовали Женька, горячая вода и… оргазм… те, которые работали во время ОФП. Которые я, вроде, чувствовал… – Не пойму… – честно отвечаю я после проведённых изысканий. – Завтра будет ясней. Сейчас… ну, косые, может, слегка… – я медленно разворачиваю корпус и добавляю: – Скорее внутренние… Ни спина, ни колени точно не болят. – Бедро? Сустав? Мышцы? – Да ничего у меня не болит! Нормально всё со мной! Вы чё думаете, я после физкультуры школьной на запчасти готов рассыпаться сразу? – Ничего, значит… – Алексей Николаевич игнорирует мою вспышку и мой вопрос. Придвигает к себе лист бумаги, вытаскивает из стакана карандаш и быстро, несколькими штрихами рисует знакомую картинку. Фигуриста. – Смотри… Он подталкивает ко мне лист, и я рассматриваю рисунок. Не сразу понимая, что… картинка… она такая… из серии найди десять отличий. Десяти, конечно, нет, но… – Нереально, – я возвращаю ему рисунок. – Уверен? – этот простой, вроде бы обыденный, вопрос взрывается во мне злой обидой. Вздёрнутыми нервами. Ещё там, на ОФП освежённым знанием: я НЕ фигурист. НЕ спортсмен. Я никто. Я… просто наказан за драку… – Уверен ли я?! У меня эндопротез тазобедренного сустава! Вот в чём я уверен! Мне тридцать семь лет! Я точно знаю КАК надо прыгать четверной прыжок! И точно знаю, что я ТАК не могу! И НИКОГДА больше не смогу! А вы, Алексей Николаевич, уверенны, что знаете значение этого слова?! – Значение знаю… Слово не люблю… – он закрывает глаза, и несколько минут мы сидим с ним в тишине. Я рассматриваю край парковки, который видно из окна кабинета, и очень хочу уйти. По-настоящему. Но почему-то остаюсь на месте… – Лёш, я не говорю, что ты сможешь. Я просто предлагаю попробовать… по-другому, а не так… как ты знаешь. Не так, как твоё тело помнит… И, честно тебе сказать, Алёш… не знаю, зачем… Попробовать… никто в целом мире, ни один человек, ни одно существо вообще… не способно понять… сколько для меня значит сама вероятность… предположение… предложение… Попробовать… в том смысле, что попытаться… поверить… на время… на день… на неделю… на месяц… снова поверить… чтобы потом… понять, что… что?! Не сама надежда, а только её призрак, помаячивший где-то за спиной у Алексея Николаевича… мелькнувший карандашным наброском векторов движения тела… кривизной дуги захода… смещённым в сторону относительно привычного о.ц.т. Только призрак надежды, заманивающий миражом возможности почувствовать… пусть даже только один раз, но почувствовать… Он говорит, что не понимает, зачем… Да хотя бы только затем, чтобы точно, на сто процентов знать, что я НЕ МОГУ. И не смогу НИКОГДА. Потому что сейчас… вот сейчас… у него за спиной стоит призрак моей надежды… и я никогда… действительно НИКОГДА… не избавлюсь от него, если не попробую… Но… возможно, что он забыл. А я нет. Я отлично помню, где я, кто я и для чего я. – Нет. Спасибо, Алексей Николаевич. Но… нет. Я встаю и в полной тишине навожу в кабинете привычный порядок. Отодвигаю свой стул к стене. Возвращаю на место кресло. И на секунду задерживаюсь возле него. Поглаживаю пальцами обивку так… как будто оно не пустое… потому что… для меня так и есть… – Я не спортсмен, Алексей Николаевич. Я тренер. И… ему… моему спортсмену… не нужны мои квады. Ему нужен финал Гран-При, Чемпионат России и Олимпиада… Ему нужно, чтобы я работал. Делал свою работу. А не тратил силы на погоню за… собственными призрачными мечтами. А вы… вы бы лучше придумали, как ему… а не как мне… Он догоняет меня почти у двери, разворачивает к себе лицом. Вглядывается в меня так, как будто первый раз видит. Как будто двадцать лет не видел. И вдруг… как-то неловко обнимает, прижимает к себе… – Прости меня, сынок… прости… И даже мне… даже мне понятно, что он просит прощения не за сегодняшний разговор, не за своё нелепое предложение, а за то… в чём не виноват… за то, за что на самом деле я ему благодарен… и мне странно… странно, что он этого не понимает и… что вообще на свете, в мире есть вещи, которые я понимаю лучше него… наверное, это потому… что я, наконец-то… вырос… – Да за что я должен тебя простить? Ты с ума сошёл… Алексей Николаевич? Если б ты меня так сильно не пнул тогда, я б никогда в жизни… слышишь, НИКОГДА не полетел бы так высоко! Слышишь? Я отодвигаю его от себя, но удерживаю за плечи, смотрю в глаза до тех пор, пока… не вижу, что он услышал. Услышал и поверил. – Я гляжу, бать, это ты соскучился, прям так, чтоб обниматься? Сказал бы уж давно… я как-нибудь переступил бы через себя уж… обнял бы… сам. Без соплей этих… Я улыбаюсь, и он отпихивает меня, становясь, наконец, нормальным. Собой. Профессором. – Иди, давай, отсюда… «переступальщик»… Плюс полчаса ОФП завтра. – За что?! – в притворном возмущении спрашиваю я. – За хамство, Лёш! Не мог уже промолчать, что ли? – Я?! – Ну да… о чём это я? Всё! Иди отсюда! Тренер он… слава Богу, что не заслуженный пока! – А знаете что, Алексей Николаевич? Я вот вас вообще… ну вот ни чуть-чуть не боюсь! – говорю я и тут же закрываю за собой дверь кабинета. И даже ручку придерживаю… на всякий случай… потому что… не боюсь, нет… но… ОФП-то у меня сделалось уже полтора часа вместо одного… и я… ну, как-то опасаюсь… да…