Мекка

Небо за огромным - во всю стену - окном переливалось всеми оттенками серого: от черного жемчуга до серебристой лисьей шкуры. Время заката, которого в этом мире никто не видел уже более четырехсот лет. Уэйн Рассел плавно повернулся на вращающемся кресле – стену напротив окна занимали четыре картины. На каждой из них небо имело свой оттенок, Уэйн часто гадал, который из них настоящий. Недавно его коллекция пополнилась еще одним полотном с розово-лазурным сводом, художник-реставратор Ширазава Тоширо трудился целый год, пытаясь максимально точно восстановить цвета, но картина пока находилась в галерее – как раз сегодня будет открытие. Она провисит там еще неделю, чтобы все желающие могли полюбоваться, а потом займет место в кабинете Уэйна. Открытие выставки. Шампанское, бесконечные разговоры ни о чем, смокинги, вечерние платья всех цветов спектра. В этом сезоне даже в мужскую моду вторглись яркие краски. Идти совершенно не хотелось. Однако noblesse oblige. Придется выслушивать соболезнования, искренние и не очень. Отвечать что-то. Да-да, майор Диас да Крус все еще в коме. Нет-нет, производство не пострадало. Вы конечно правы, религиозные фундаменталисты, невинные жертвы. Вспомнился райдер – Чероки Кид – фанатик и жертва в одном лице. Страх - горящие глаза, готовность умереть и забрать с собой на тот свет. Совесть - пригласил за свой стол и накинулся, так что впору приносить извинения. Уэйн покачал головой. Слишком много он думает об этом индейце. Детская искренность. «Я хочу найти партнера на ночь, чтобы был сверху». Зазвенел селектор, прерывая размышления. - Мистер Рассел, открытие через полчаса, - сообщила Моника. - Благодарю, миссис Жиговски. Она лишь месяц назад вышла замуж и все еще торжествующе улыбалась, когда упоминали ее изменившийся статус. Он почти нажал кнопку отключения связи, когда она добавила: - И еще только что пришло сообщение из Ла. Состояние майора Диаса да Крус стабилизировано, но, - судя по тому, как Моника расставляла ударения во фразе, она читала записанный текст, - врачи собираются еще несколько дней держать его в коме, пока сердечные ритмы не достигнут нормы. - Благодарю, - повторил Уэйн. – Если поступит новая информация в мое отсутствие, немедленно дайте знать. Хотя толку от этого не будет никакого. Что он может сделать. Хесус был другом, одним из немногих, кому Уэйн доверял. Чем уже близкий круг, тем больнее терять. Он спустился вниз на личном лифте в свои корпоративные апартаменты. У него был дом недалеко от Закатного бульвара - тоже собственность «Аркивс», но не часть офисно-производственного комплекса – где он предпочитал отдыхать, однако работа слишком часто требовала присутствия, и даже двадцать-тридцать минут на дорогу могли сыграть решающую роль, так что и три комнаты внизу были обжиты, а гардероб в них полон. Черный смокинг, белая рубашка – модные зеленые камзолы не его стиль. Серый бронированный лимузин. Шлюз «Аркивс» - двадцать минут по пустынным улицам - шлюз Закатного бульвара. - Уэйн, - протянула руку Ариадна Стилианос, владелица галереи. Он поцеловал воздух над тыльной стороной ладони, затянутой в алый атлас, пришлось наклониться: она была на целую голову ниже его. - Ты еще более очаровательна, чем всегда, - сказал Уэйн, окинув ее слегка полноватую – но ей шло – фигуру, взгляд задержался на живой розе в черных волосах. – Успех тебе к лицу. Тут яблоку негде упасть, к картинам не подойти. - Все самое интересное ты уже видел. – Она растянула полные губы в улыбке. – К тому же, ну для того ли приходят на открытие, чтобы картины смотреть? - Вот как? – Он приподнял бровь. – А для чего? Ариадна рассмеялась – низко, чуть хрипло, словно соленые брызги ударили в бетон набережной, - взяла его под руку и повела в сторону лестницы на балкон, говоря в такт степенным шагам: - О, Уэйн, ты хочешь надо мной посмеяться? Ты тут, конечно же, для того, чтобы бедные художники просили у тебя денег, а остальные – завидовали толщине твоего кошелька. Балкон тянулся вдоль всего главного зала, ажурной клеткой-сепаратором отделяя сливки общества, оставляя внизу сине-серую муть недостойных. Конечно же первым попался – а кто еще, как не соперник, не конкурент, идущий ноздря в ноздрю – Кристофер Бейли, бледный, подтянутый, со светло-рыжими волосами. Узкая сухая ладонь, рукопожатие. - Разреши поздравить, - оскалился он. - Мои тут лишь деньги, - небрежно пожал плечами Уэйн и поднял к губам пальцы Ариадны. – Поздравлять стоит прекрасную хозяйку. Та притворно смутилась, но не успела вернуть комплимент. - Твое тут кое-что еще, - усмехнулся Бейли узкими бескровными губами. – на главной жемчужине уже стоит «продано». «А женщин перебивать не стоит», - подумал Уэйн про себя. – «Удача, как ни мало на нее стоит полагаться, тоже женщина, может и обидеться». - Право первой ночи, - сказал он вслух. – Тебе никто не запрещал самому стать спонсором. - Возможно, я так и сделаю, - обнажил Бейли ровные зубы с чуть выступающими клыками. – Тем более, что тебе не до искусства. Кстати, как здоровье майора Диаса да Крус? - Благодарю. – Уэйн наклонил голову. Вежливо. Скрывая холодную ярость. Напоминая себе, что вряд ли Бейли стоял за нападением фанатиков, «ВэйвТрейн» точно так же был предан анафеме в Мехико. Но вот райдера ждали точно люди Бейли. – Состояние майора стабильное. – Он обернулся к Ариадне. – Прекраснейшая, познакомь мистера Бейли с Тоширо. Маленькая месть: реставратор умел бесконечно вежливыми клещами вцепиться в возможного спонсора, он займет Бейли до конца вечера. И Ариадна с удовольствием станет сообщницей. Улизнув, он бросил взгляд вниз, на толпу, на картины – на картину – и замер, выхватив взглядом красную бандану на черных волосах. В первый миг решил – показалось, просто навязчивая идея. Но нет. Фанатик-райдер стоял перед его новым приобретением. Он отвернулся, сталкиваясь с очередным знакомым. Лу Мессерер – крупный клиент, друг отца. - Мой мальчик, - расплылся в улыбке Лу, и Уэйн поморщился: давно уже не мальчик, и тем более не твой – Лу был известен пристрастием к юным музыкантам, не один скрипач попал через его постель с тротуара Закатного бульвара в один из театров этой улицы. - Лу! – тем не менее радостно воскликнул Уэйн. – Прекрасно выглядите. – Еще бы, владея лучшей клиникой пластической хирургии. - Превосходно, превосходно. – Лу обвел зал правой рукой с зажатым в ней бокалом игристого вина. – В хорошее дело ты вложился. Дед бы тобой гордился. Уэйн кивнул. Старые картины были его страстью. Осколки зеркала, в которых задержалось отражение того, старого мира. Кусочки мозаики некогда голубой планеты. Разговор с Лу неизбежно переходил на воспоминания об отце и деде. Уэйн заставлял себя слушать, но в голове надоедливым комаром жужжало видение красной банданы. Он незаметно поглядел на часы – уже отслушано пятнадцать минут баек. Взгляд вниз – красная бандана все там же. Как красная тряпка для быка. Опять же сорвешься, опять начнешь язвить. Отчего так раздражает и тянет? Поучить жизни? Перекрасить леопарда? Вращайся в высшем обществе, ты тут за этим. Но взгляд упрямо, против воли возвращается туда. А потом перехватывает туда же устремленные глаза Лу. Чего не было видно с балкона, так это черной куртки со стальными пластинами – и как только пустили – и задумчивых глаз. - Добрый вечер, - поздоровался Уэйн. Он ждал выпяченного подбородка и сверкающих глаз, знал, что райдер не мог не узнать его голос, но тот повернулся медленно, словно не желая отрываться от полотна. - Добрый вечер, - ответил райдер спокойно, оглядел Уйэна с ног до головы – уголки губ чуть дрогнули, когда взгляд наткнулся на бабочку. - Я встречаю тебя в самых неожиданных местах. – Уэйн не остался в долгу, чуть приподняв бровь, глядя на бандану. - Я захожу сюда иногда. – Райдер снова повернулся к картине. – Правда никогда в первый день. Но я завтра еду, не знаю, когда вернусь. Хотел посмотреть, пока не продали все. - Вот как. – Уэйн удивился. Неожиданно. Райдер кивнул. - Это Бостон. – Он поднял руку и ткнул пальцем в неороманскую церковь на картине. – Эта еще стоит. Там сейчас школа. – И почти сразу, без перехода, не дав Уэйну осознать значение своих слов, только чуть куснув полную губу: - А я хотел с тобой встретиться. Даже поужинал там. Глупо, конечно. В смешении мыслей – от удивления, что райдер был там, на восточном побережье, да еще и смог опознать церковь Троицы, до восторга, что это здание еще стоит, и легкой зависти – Уэйн почувствовал, что его тронуло признание, но не смог не съязвить: - Хочешь продолжить разговор? Вспомнил, как Ангел определял понятие свободы? Райдер покачал головой и снова повернулся к Уэйну. - Нет. Мне, наверное, спасибо стоит сказать. – Взгляд его изменился, казалось он смотрит внутрь себя, будто мучительно выбирает в словаре нужное, единственно верное слово, отчаянно борясь со «слово сказанное есть ложь». – Меня воспитал Ангел. До него я никому не был нужен. И когда он пропал, только его слова у меня и остались. Наверное, поэтому я так за них и цепляюсь. Поэтому и потому, что так легче… легче жить, когда знаешь, как именно правильно. Настолько легко, что не замечаешь, что едешь по накатанной колее. Ему шло думать. Лицо у него вдруг становилось подвижным: чуть хмурились черные брови, зубы то и дело прикусывали нижнюю губу – вовсе не та маска фанатика, которую Уэйн видел в их предыдущие встречи. - Я не знаю что такое «свобода». Я думал. Только никак не могу целиком описать, как я ее чувствую. Каждый раз, когда пытаюсь сказать, только какие-то куски описываются, словно она в слова не влезает. Она и то, и это, и еще вон то, и ничего из них. Уэйн невольно улыбнулся. Ребенок, взявшийся за взрослую задачу. Столько философов пытались понять, провели жизни в раздумьях. Чероки Кид. Ребенок и есть. - Так чего ты добился сам, без Ангела? – спросил Уэйн, не смог не уколоть еще раз, а может, захотел увидеть, как снова задумается райдер или же вспыхнет. Взгляд Чероки Кида опустился вниз, будто в подкованных носках его сапог скрывались все его достижения. Он молчал долго, так что Уэйн успел вспомнить, что стоят они посреди людной галереи, уловить куски разговоров. Потом черные глаза поднялись, и лицо одухотворенно – вот просто никакого другого слова не подобрать - осветилось. - Я видел синее небо, - сказал райдер и улыбнулся. Уэйн не сразу смог понять сказанное, его взгляд метнулся к картине, но потом до него дошло, что райдер имеет в виду настоящее небо, то, которое за облаками. Синее небо. «Не может быть», - было первой его мыслью, но он вовремя вспомнил, что говорит с человеком, который никогда не врет, так что еще успел изменить едва не сорвавшееся недоверие на вопрос: - Где? - На юге, далеко, где горы, - с готовностью принялся рассказывать райдер. - Подожди, - остановил его Уэйн. – Ты не будешь против, если мы переместимся? – Ему лучше присесть. По счастью, Уэйн был тут настолько частым гостем, что имел допуск в частные кабинеты. Он привел райдера в один из тех, куда Ариадна приглашала спонсоров. В кабинете Уэйн сразу сел в широкое кресло, а райдер – все-таки любопытства ему было не занимать – с раскрытым ртом вцепился взглядом в картины на стенах. Ну и отлично, пару минут ему не помешают. - Ты понимаешь, что если бы ты сказал, что видел бога, это и то произвело бы меньший эффект? Райдер посмотрел на него и пожал плечами. - Смотря где и кому сказать. Уэйн отмахнулся. - Так где? Райдер сел напротив, упираясь локтями в колени. - На юге. Там есть такая гора, Аконкагуа, - пропел он название. – Нужно подниматься вверх, очень высоко, там такой воздух разреженный, что даже байк перестает работать. И в какой-то момент, выходишь из облаков, а над тобой дыра. И видно, что дальше еще облака, как слоями. – Он поднял руки и три раза горизонтально повел ладонями, показывая слои. – А прямо над тобой… - Чероки поднял глаза, и на лице его появилось изумленное выражение. – Небо. Уэйн слушал его с странной отстраненностью. Понимая, что это изумление и восхищение на лице райдера – лишь отголоски чувств, что тот испытал. Хотелось спросить, на что похож цвет, но вместе с тем жгло: ты будешь подобен слепому, ты никогда не увидишь этого. - Мне пытались объяснить, - продолжал райдер, - что там как-то ветры по особому поднимаются, но мне как-то не до физики было, да и испанский у них там странный. - Долго ты там пробыл? – В горле неожиданно пересохло. - Неделю, пока не закрылось. Там смотреть надо, потому что оно меняется. Райдер выглядел сейчас совсем по-другому, словно и не был тем человеком, с которым Уэйн говорил неделю назад. - Ты еще ищешь партнера на ночь? – вырвалось вдруг. - Что? – Черные глаза райдера удивленно раскрылись. - В прошлую нашу встречу, - Уэйн плавно поднялся с кресла и двинулся к нему, - ты сказал, что ищешь партнера, который бы был сверху. - Н-не знаю, - растерянно пробормотал Чероки и отодвинулся, вжимаясь в спинку кресла, когда Уэйн нагнулся над ним. – Наверное, уже нет, - увереннее добавил он. – Я подумал, что хочу попробовать влюбиться. - При чем тут любовь, ты ведь просто секса искал? - А теперь – хочу любовь. Хочу измениться. - Думаешь, так просто: решил – изменился, решил – полюбил. - Нет конечно, - резко мотнул головой райдер. – Но даже самая трудная дорога начинается с первого ярда. Уэйн смотрел в его смуглое лицо, скуластое, с орлиным носом и широкими ноздрями, бесконечно открытое теперь – что же случилось с ним за эту неделю? – в черных глазах, казалось, можно было рассмотреть каждое движение мысли, и видел незамутненную наивность средневековой веры, без полутонов и светотеней, чистоту неба - того, что над Кордильерами - которой хотелось коснуться. - Чертов фанатик, - пробормотал Уэйн и прижался к его губам своими. Он совершенно не умел целоваться. Даже не так, было кристально ясно – он никогда раньше этого не делал. Был так неискушен, что Уэйн не заметил, как сам закрыл глаза. Обветренные – а Уэйн ведь почти и забыл это слово – губы послушно и недоуменно открылись, впуская язык. Ребенок. Как не отсюда, не из этого времени, не из этого старого мира. Родился бы тысячелетием раньше – отдал бы остров за двадцать четыре доллара, увезен бы был конкистадорами диковиной ко двору императора. Еще раньше бы да в другой стране – дитем ушел бы в крестовый поход, сгорел бы за ересь, босым бы, юродивым бы, вечно кружащимся дервишем, пилигримом - в паломничество. Уэйн целовал его и сам словно заново открывал для себя это действо. Как будто не чувствовал никогда раньше, как бывают шершавы и влажны губы, как танцует чужой язык, разучивая незнакомые па. Пилигрим, увлекший и его в путешествие. - Где твоя Мекка, странник? – хрипло спросил Уэйн оторвавшись. Чероки Кид еще несколько секунд сидел с закрытыми глазами, потом смуглые тяжелые веки медленно поднялись. - Что? – так же хрипло переспросил он. Уэйн выпрямился и с высоты своего роста посмотрел вниз на сидящего райдера. - Ничего, - покачал он головой. Чероки тоже встал, неуверенно, чуть качнувшись. - Я же тебе не нравлюсь, - растеряно проговорил райдер. Уэйн задумчиво обвел его тело взглядом, посмотрел в лицо, на губы. - Я бы так не сказал. Они стояли очень близко так, что еще чуть-чуть и лица бы расплылись. Встретились взглядами. - Я хочу полюбить, - твердо сказал Чероки и добавил спустя несколько секунд: - И чтобы меня полюбили тоже. Глядя на то, как он уходит, Уэйн испытывал сильное желание – задержать, словно картину, кусок прежнего мира, поместить в свою коллекцию. И именно поэтому не сделал ничего – человек не холст. Да и если запрешь его, он перестанет быть тем, кого захотелось оставить.