Мекка

Уэйн намеренно выбрал для этого разговора большой конференционный зал, хотя участников на их стороне было лишь трое - он сам, Марина Перуцци и Стенли Роуз. Потому что бывают люди, с которыми слишком тесно в одном городе, а с Джасвиндер Чандолой ему было тесно даже на одном материке, хотя в живую они не виделись уже лет двадцать. Ее лицо почти заполняло огромный экран справа от него, и безжалостный резкий свет в студии в Ла и высокое разрешение видео показывали каждую морщинку, но нельзя было не признать – старела она красиво. Уэйн украдкой посмотрел на Марину, сидящую на другой стороне длинного овального стола. Та тоже не скрывала свой возраст, отказываясь закрашивать седину в волосах или делать подтяжки, но если не знать, невозможно было догадаться, что ей шестьдесят пять. Джасвиндер была на десять лет моложе. Две любовницы его деда, Филиппа Рассела. Две ученицы. Два великолепных нейрохирурга. Однако был бы у самого Уэйна талант в этой области, обошелся бы без них. Несмотря на то, что дед уже почти пятнадцать лет как умер, Марина и Джасвиндер все еще ненавидели друг друга. Холодно, сознательно, мстительно до мелочности. Атмосфера в зале была напряженной, словно коммуникаторы могли транслировать эмоции. - Я не совсем понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, - после долгой паузы произнесла Карла Диас со второго экрана. – Это ведь специализация «Аркивс». - Миссис Диас, - Стенли в очередной раз подскочил со стола, - это не совсем так. Наши технологии работают со здоровым гиппокампом, используя его, чтобы записывать воспоминания во внешний чип. Но гиппокамп Хесуса с большой вероятностью поврежден. – Он ткнул в темное место на слайде. – Сейчас наблюдается гематома, когда она рассосется, мы сможем сказать точнее. С большой долей вероятности у майора проявится синдром Корсакова, когда он проснется. Частично мы сможем с этим справиться. Но перевод памяти из кратковременной в долговременную не единственная функция этой части мозга. Мы почти наверняка сможем продублировать пространственно-временную ориентацию аппаратно, как и фильтрацию фоновой информации, и даже формирование эмоций, однако, в отличие от записи и извлечения с внешнего носителя воспоминаний, все это пока на стадии разработки, поэтому нам необходимо ваше согласие на вживление чипов. Карла переплела морщинистые пальцы почти молитвенным жестом. В черной одежде и свернутыми в пучок волосами она напоминала монашку. - С каких пор корпорации спрашивают разрешения на эксперименты? – спросила она и поджала губы. - Эта политика «Аркивс», - вмешался Уэйн. Не хватало только того, чтобы разговор переключился на политику. – Ни один эксперимент не проводится без добровольного согласия его участников. Карла Диас скептически покачала головой. Везет ему в последнее время на фанатиков. Уэйн решил сменить тон. - Поймите, Хесус был и моим другом, хотя нас связывали по большей части рабочие отношения, но ему я действительно мог доверять, - он попытался добавить теплоты в голос. Вот только если человек вбил себе в голову что-то, он любой аргумент вывернет по-своему. - Конечно, роботу доверять проще. - Миссис Диас, - начал Уэйн и сделал паузу, чтобы подчеркнуть слова. – Позвольте напомнить, что чипы внешней памяти были вживлены Хесусу во время его службы в армии. Более того, работая на «Аркивс», он перешел на модули постоянного ношения: его чип не снимается в конце рабочего дня, и мы не блокируем запись информации в мозг. То есть его органические воспоминания не отличаются от тех, что на чипе. Не буду отрицать, я заинтересован в Хесусе и как в специалисте, но все же, подумайте, стоит ли отказывать ему в возможности вести более или менее нормальную жизнь из-за моральных соображений. - Не принимайте меня за антисайнтолога, - резко сказала Карла. – Откуда мне знать, насколько нормальной будет его жизнь с этими вашими штучками? - Мы уже проводили эксперименты. - Уэйн не собирался уступать. – «Аркивс» сейчас ведет наблюдение за двадцатью четырьмя добровольцами. Конечно, ни у кого из них не стоит полного набора того, что мы предлагаем вживить вашему сыну, но я бы не стал настаивать, если бы не был уверен, что это безопасно. – Он решил, что стоит открыть немного конфиденциальной информации. – Первый прототип пространственной ориентации был сделан двенадцать лет назад. Носитель его недавно умер – от преклонного возраста – вскрытие показало, что чип не вызвал никаких изменений мозга. - Преклонный возраст, это сколько? – подозрительно спросила Карла. - Девяносто два. Она разжала руки, снова сжала. - Значит, вы гарантируете результат? Уэйн покачал головой. Даже если операция пройдет без ошибок и все детали будут идеально отлажены, всегда остается вероятность, что где-то что-то пойдет не так. Эксперимент есть эксперимент. - Нет. Даже промышленные чипы дают сбои в одной операции на тысячу. Она чуть удивленно подняла бровь, видимо, ожидая, что он будет уверять ее в непогрешимости их технологии. - Если не получится, чем это может грозить? Он взвесил, нужно ли говорить всю правду. Возможно, если принизить риски, Карла легче согласится. Вдруг вспомнился райдер. Солгать сейчас – придется лгать и дальше, но для Хесуса будет лучше, если близкие будут понимать серьезность его положения. - От дальнейшего повреждения мозга до просто неправильного функционирования, - ответил он честно. – То есть если сейчас он будет просыпаться утром и не помнить, что делал вчера, то в самом плохом случае он станет просто овощем. Стэнли отвернулся от камер и сделал ему знак «ты с ума сошел». - Кто будет делать операцию? – вдруг спросила Карла, и Уэйн понял, что она уже почти согласилась. - Доктор Чандола. – Он показал на первый экран. - Не вы? – подозрительно прищурилась Карла. Если бы он только мог. - Я не хирург, миссис Диас, я отвечаю за разработку чипов. Взгляд Карлы ушел влево, видимо она рассматривала Джасвиндер. - Она лучший специалист? Тут они ступали на зыбкую почву. Если он скажет просто «да», возмутится Марина, с нее станется устроить сцену здесь и сейчас, да и потакать самолюбию Джасвиндер не хотелось. С другой стороны, если не выказать полной уверенности, Карла может отказаться проводить операцию или же выдвинет дополнительные условия. - В «Аркивс» работают только лучшие, - сказал он нейтрально. Карла еще немного поколебалась, потом уточнила: - Неправильное функционирование, это как? - Зависит от модуля, - пояснил Уэйн. – Мы выслали вам список. Сбой в модуле пространственной ориентации может привести к тому, что Хесус не сможет передвигаться по городу или по сложному зданию, в фильтре – к неправильно принятому решению… Пока он говорил, Карла смотрела куда-то вбок, скорее всего на отправленные ей документы. - Модуль формирования эмоций… - перебила она вдруг Уэйна. – Он почувствует совсем не то, что почувствовал бы на самом деле. – Она горько улыбнулась и на несколько секунд закрыла глаза. – Ставьте все, только эмоции не трогайте. Пусть лучше никаких не испытывает, чем неправильные. Уэйн облегченно вздохнул про себя. Переговоры закончились, Стенли отключил камеры и оставил их с Мариной в зале одних. Она поднялась с кресла и, обогнув стол, встала над Уэйном. - Лори нашли с пулей в виске сегодня утром, - сказала она, складывая руки на груди. К счастью, он не был обязан перед ней отчитываться. - Вот как, - пожал он равнодушно плечами. - Тебя это не удивляет? – Марина требовательно выпятила подбородок. Позы ее – как много лаборантов и учеников бледнели при виде ее раздутых ноздрей и упертых в бедра рук - не пугали Уэйна лет с десяти, слишком много было среди любовниц деда таких амбициозных стерв. Возможно, из-за них его отец избегал хоть сколько-нибудь обязывающих отношений с женщинами и для рождения наследника выбрал инкубатор и донорскую яйцеклетку. - Почему это должно меня удивлять? Несколько секунд она молча прожигала его взглядом. - Ты мог бы ставить меня в известность, когда приказываешь убить одну из моих лаборанток. Он спокойно посмотрел ей в глаза. - Она продала информацию. Из-за нее мы едва не лишились головы профессора Уилсона. – Он не оправдывался, просто сообщал ей факты. - Мы могли бы ее использовать в Эксперименте. - Нет. - Но она в точности подходила по параметрам. - Нет. - Уэйн, если бы у нас все вышло, мы бы смогли штамповать гениев. Ты хоть понимаешь, какой человек ушел! Это отбросит нас, и твой драгоценный «Аркивс», назад. Если бы мы могли продублировать образ мышления Уилсона… - Как только ты найдешь мне добровольца, мы попробуем. Марина фыркнула. - Эта молодая поросль сплошь и рядом мнит себя гениями. Все считают, что они и без маски сигналов не хуже Уилсона могут думать. – Она сделала паузу, потом вздохнула, видимо успокоившись. – Не понимаю я тебя, ты все равно Лори списал. У тебя какие-то двойные стандарты: в бизнесе тебя ничего не останавливает, а для науки – добровольцев подавай. Мог бы и сделать исключение для этого эксперимента. - Сделаешь один раз, потом еще раз… - начал Уэйн и осекся, поняв, что говорит словами Чероки. – Это принципы Филиппа, считай, это мой способ сохранить память о нем. Марина предсказуемо улыбнулась и опустила руки, Филипп был ее слабостью, даже после их расставания и его переезда в Ла, она относилась к нему с теплотой. Уэйн иногда пользовался этим. - Филипп был романтиком от науки, - сказала она чуть печально. – Если бы не Ллойд и ты, «Аркивс» бы уже давно съели, и никаких бы принципов не осталось. Уэйн кивнул, Ллойд, его отец, был более чем жестким человеком. Принципы деда и холодный расчет отца – вот что ему от них осталось. Кажется, он и сам был виновен в том, в чем обвинял Чероки. У Ариадны был новый проект, и она уговаривала проспонсировать его, перемежая тонкую лесть с еще более тонкими угрозами обратиться к Бейли. Уэйн посопротивлялся только для вида, строя из себя скептика. Ему, конечно, было не до искусства сейчас, но отказать означало продемонстрировать всему Эсефу свою слабость. К тому же Ариадна не жалела совершенно чудного кофе к уговорам, и Уэйн позволил себе задержался на целых полчаса дольше. Дав наконец свое согласие, он вышел на балкон, чтобы еще раз окинуть взглядом галерею. Работники Ариадны уже сняли его картину – взгляд скользнул по пустому месту на стене и наткнулся на красную бандану. Сердце пропустило удар и забилось быстрее. Чертовы эндорфины. Уйэн подумал, что сейчас являет собой прекрасную иллюстрацию к курсу биохимии головного мозга. Чероки Кид стоял внизу, потеряно глядя, как упаковывают картину. Потом он медленно повернул голову и поднял глаза, словно почувствовав присутствие Уэйна. Уэйн, как будто во сне начал спускаться по лестнице. Чероки не спускал с него взгляда. Уэйн понятия не имел, как долго они простояли внизу, просто смотря друг на друга. - Я хотел еще раз посмотреть на картину, - словно оправдываясь, наконец сказал Чероки. – А ее уже сняли. Уэйн облизал губы. - Ее ко мне домой повезут. Хочешь… хочешь там посмотреть. У меня еще есть… тоже с небом. – Голос внезапно осип. Снова повисло молчание – по лицу Чероки было видно, что он, несмотря на всю свою наивность, понимает, чем закончится просмотр. Уэйну хотелось сказать, что ничего не будет, но это было бы ложью. В тишине галереи шаги рабочих, уносящих картину, показались тиканием часов, отмеряющих секунды до расставания. - Как понять, что влюбился? – вдруг прошептал Чероки. – Ты когда-нибудь влюблялся? Уэйн покачал головой. - Первый раз, - сорвалось прежде, чем он сумел сообразить, что сказал, но Чероки, казалось, не расслышал. - Я у Райли спросил. Он умный. Он говорит, что любовь, это когда человек заставляет тебя меняться… - Поехали ко мне, - повторил свое предложение Уэйн. Ждать ответа иногда так мучительно. В салоне машины Чероки молчал, о чем-то усиленно думая и кусая ноготь большого пальца. Уэйну казалось, он вот-вот скажет, что передумал, но похоже, Чероки был не из тех, кто отступает. Успокоиться получилось только, когда они переступили порог гостиной в доме. Морщинка между черными бровями Чероки разгладилась, когда тот обвел глазами коллекцию Уэйна. - Хочешь выпить что-нибудь? – предложил Уэйн. Чероки рассеяно покачал головой, прикипев взглядом к морскому пейзажу. Уэйн встал у него за спиной. - Столько цветов… оказывается. – Рука Чероки поднялась и замерла напротив гребня волны. – А сейчас море только серое… как ртуть и сталь. Картин у Уэйна было немного, всего девять, но прошел целый час до того момента, как Чероки отвел взгляд от последней, и Уэйн ничуть не жалел потраченного времени – он как будто все пейзажи увидел заново. И когда Чероки повернулся к нему, Уэйн ничего не сделал. Замер, рассматривая райдера. Почему он? Почему именно на него реагирует тело? И ведь не скажешь же, что красив. Экзотичен, да. Но не красив: слишком широкие скулы, слишком крупный орлиный нос и совершенно несочетающиеся с ним по-детски пухлые губы. Разрез глаз миндалевидный, красивый, но сами глаза большими не назовешь. Веки тяжелые, ресницы густые, но короткие. Рука Чероки легла на талию, отвлекая от размышлений, и Уэйн зеркально повторил его движение, притягивая Чероки к себе. Он повел ладонью вверх по спине к широким плечам, пытаясь навсегда сохранить в памяти ощущения: грубую кожу куртки, гладкие стальные пластинки, движение навстречу, мягкий ворот свитера, жесткие волосы. И тут же все забыл, когда губы коснулись губ. В этот раз Чероки изучал Уэйна. Интересно, каким райдер его видит? Чероки пробовал его словно незнакомое блюдо: язык сначала очертил контур губ, потом забрался внутрь и скользнул по зубам. Уэйн приоткрыл рот, приглашая воспользоваться своей уступчивостью. Ну очаруйся же, странник. Чероки осторожно прикусил его нижнюю губу. Потом верхнюю, как будто они отличались на вкус. - Где ты был эту неделю? – спросил Уэйн тихо, когда Чероки отстранился. - Отвозил заказ на Плато, - ответил Чероки, не сводя глаз с губ Уэйна. - Приехал за новым? Уэйн не знал, зачем мучает их обоих этим бессмысленным подобием светской беседы, но немедленно взять Чероки не хотелось. Хотелось прочувствовать каждый шаг и каждое слово по пути к постели, ведь чем дольше этот путь будет, тем больше останется у Уэйна воспоминаний. - Нет. Просто приехал. Не могу понять... Почему ты? Уэйн мог бы построить теорию – знаний по биохимии привязанности хватало. Он мог бы сказать, что они заставили друг друга испытать сильные чувства, и это послужило толчком к цепочке гормонального синтеза. Но вместо ответа просто поцеловал Чероки, забираясь руками под куртку и мягкий свитер – до кожи добраться не получилось из-за заправленной в брюки футболки. Чероки потянул пиджак с его плеч, пришлось на мгновение разорвать объятия, чтобы выпутаться из рукавов. И раз уж так – то и куртку с Чероки долой. Дурацкий свитер – надо снимать через голову, не то что рубашку. - Где у тебя спальня? Уэйн потянул Чероки за собой, на ходу расстегивая болты на его брюках. Последней на пол полетела футболка райдера – прежде чем снять ее, Чероки глубоко вдохнул, словно собрался нырнуть в бассейн. На груди у него было три пары сосков: первая – как у всех людей и на том же месте, вторая – почти такая же на ладонь ниже, и третья, меньшего размера, чуть выше пупка. Уэйну уже приходилось такое видеть. Но тогда эта мутация не показалась ему настолько сексуальной. - Мне бы еще три руки пригодились, - пробормотал Уэйн, и на лице Чероки отразилось облегчение, видимо, он боялся, что Уэйн его оттолкнет. Кожа Чероки казалась особенно смуглой на фоне белых простыней. Она не отличалась ни гладкостью, ни ухоженностью: слишком много было рытвин от болезней и шрамов от пуль – но именно из-за этого Уэйну было интересно ее ласкать. На ней, словно на бумаге, была записана вся история райдера: красная оспа в детстве, давнее ранение в живот, еще одно – в плечо, свежая царапина у локтя. Уэйн так увлекся, что тихий стон Чероки стал для него неожиданностью. Он поднял глаза – во взгляде Чероки мешались удивление и возбуждение. - Тебе хорошо? – спросил Уэйн. Чероки неуверенно кивнул. - Я не знал, что ты будешь таким. Уэйн улыбнулся. - Ты мне нравишься, Чероки. - Лучше Кид, - поправил его райдер. - Ты мне нравишься, Кид, - повторил Уэйн. - Почему? - Если бы я знал… - Уэйн переместился выше, наклонился над лицом Кида. – Может быть тем, что задаешь слишком много вопросов. - Ты тоже мне вопросами нравишься. – Кид положил ему руки на плечи и притянул к себе. – Ты как будто меня разбудил. Похоже, целоваться Киду понравилось: щекотать небо, кусать губы, посасывать язык. Он был способным учеником – едва Уэйн показывал ему что-то новое, он торопился повторить. Кид оторвался от его губ, и Уэйн почувствовал, как его ладони, шершавые, мозолистые, скользнули вниз по спине. - Когда уже? - Ты торопишься? - Я… хочу тебя. - Как ты можешь хотеть? Ты же еще не пробовал. - Я еще не был на самом южном мысе, но все равно туда хочу. Уэйн замер. Потребовалось усилие, чтобы отбросить ненужные сейчас мысли о неизбежном расставании. Все потом. Он поднял колени Кида к его груди. - Подержи так. Кид послушался, с любопытством наблюдая за ним. Уэйн достал смазку и выдавил немного на пальцы. Кид поднял колени еще выше и одновременно вытянул шею. - Мне не видно, - пожаловался он. Уэйн умилился. - Принести зеркало? Кил посмотрел на него, словно пытаясь понять, шутит Уэйн или нет. Потом мотнул головой: - Не надо. Уэйн не помнил, были у него когда-нибудь девственники или нет. Не важно. Все равно с Кидом не хотелось быть преувеличенно осторожным. Лучше будет запомнить все: и как Кид морщится от боли, и как меняется выражение его лица, когда боль становится удовольствием. Наверное, это и есть любовь, когда желаешь и не испытываешь похоти, когда ощутить каждую мелочь важнее, чем кончить. И все же, память человеческая ужасно ненадежна: в тот момент, как Уэйн вошел в Кида, она разлетелась осколками. Уэйн запомнил: закушенную губу и удивленный взгляд, пот, бисером рассыпанный по смуглой коже, запрокинутую голову и разметавшиеся по простыням волосы, но больше всего – жар, охвативший его тело, собственное сбитое дыхание, боль в расцарапанной спине и темноту, в которую провалился. Невероятное удовольствие память не сохранила. Уэйн помнил, что оно было, но воспроизвести ощущения, как иногда можно воспроизвести вкус или приятный образ – не мог. Отдышавшись, Уэйн приподнялся на локте. - Ты странно на меня смотришь, - сказал Кид. - Как странно? - Не знаю. О чем ты думаешь? - О том, что хочу тебя запереть здесь. - Но ты ведь этого не сделаешь? - Нет, не сделаю. Обещаю. - Я могу побыть у тебя до послезавтра, если хочешь. - А потом? - Потом мне надо в Паламо, но я вернусь. - Ко мне? - Если хочешь. - Хочу. Уэйн опустил голову на его плечо. Обвел пальцем верхний сосок, потом второй, потом третий, шрам под ним – и внезапно, впервые в жизни, устыдился своего тела: своей слишком белой и гладкой кожи, легкой сутуловатости, того, что мышцы пресса проступают не так явно, как у Кида. - Что такое Мекка? – отвлек его от приступа неуверенности райдер. - Что? – Уэйну показалось, что он ослышался. - В прошлый раз ты спросил: «Где твоя Мекка?» - А. Это город такой. - Если это город, то почему «где моя»? Уэйн задумался, как бы объяснить. - Сейчас. Погоди, принесу. Он с неохотой поднялся и, как был, нагой, дошел до книжных полок в кабинете. Выбрал альбом с фотографиями про Азию и нашел разворот со снимком Куябы. - Смотри, - протянул он книгу Киду, снова устроившись рядом. – До войны у мусульман было святое место в Азии – город Мекка. Те, кто хотел быть праведным, должны были совершить туда паломничество хотя бы раз в жизни. А во время молитвы они должны были обращать свое лицо к ней, где бы ни находились. У них даже компасы были специальные, которые на нее показывали. Кид зачаровано провел пальцем по глянцевой странице.