Лоскутная мозаика

Макс стоял у окна и смотрел в небо через прозрачное стекло. Пальцы его свело судорогой, поэтому он не заметил, как хрусткие газетные страницы упали на пол. Зой умер, его больше не было. Как это могло быть, чтобы Зой умер?! Нефрит запустил пальцы в волосы и глухо застонал: он был сам непохож на себя, он был совсем другим в этой жизни, но память тела никуда не делась. Высокий и сухопарый, плохое зрение давно заставило пользоваться очками в тонкой оправе, серого цвета с проседью волосы пострижены коротко, а глаза цвета топлёного шоколада смотрели на мир резко и холодно. Он успел закончить аспирантуру, успел побывать на войне. Его руки были по локоть в крови, смешанной с горячим пустынным песком. На его теле осталась не одна отметина от той самой войны, но теперь он понимал, отчего душа его не раскололась, отчего не было у него того самого пост-военного синдрома, который подкосил многих из его товарищей, вернувшихся оттуда. Пустыня выжгла его волосы, добавила в них седых прядей, лишила пальцы той самой подвижности, что была в юности, когда он думал связать свою жизнь с музыкой. У него не было друзей, родители погибли, когда он был совсем маленьким, никто не держал его в том месте, что он до призыва называл своим домом. Он искал прибежище, искал новый дом, искал место, где успокоится душа и тело. В Америке ему было холодно, именно эта страна отправила его в пустыню, и он поспешно собрал все свои пожитки в вещмешок, облачился в парадный мундир и покинул жилище, даже не потрудившись запереть дверь. Материальные ценности не имели значения, в это место он так и не вернулся. В Европе было чуть теплее, здесь грела архитектура и солнце, особенно на юге. Именно тогда Максимилиан Санджойн стал задумываться о том, чтобы продолжить образование, раз для него стала недоступна музыка. Переломанные пальцы отказывались двигаться, как только касались клавиатуры рояля, и его это злило настолько, что однажды он в кровь разбил кулаки о крышку инструмента, за который пришлось заплатить. За хулиганство он просидел за решеткой несколько дней, он не помнил сколько, но именно тогда мозги начали вставать на место. Он должен был придумать себе новую жизнь, должен был все начать заново. Эндрю Доэр в свое время сильно ему помог. Этот парень говорил по-французски и по-итальянски, а Макс лишь по-английски и немного понимал арабский. Они были интересны друг другу, часто вместе отправлялись на задания, пришлось научиться понимать друг друга. Макс не сразу осознал, что языки ложатся легко, непринужденно составляются фразы. Люди вокруг говорили, что он полиглот, но Макс так не думал. Да и некогда тогда было думать о чем-то подобном. Сидя за решеткой он часто думал об Эндрю, вспоминал слова и фразы, думал на другом языке, словно перерождаясь. Ночами казалось, что он снова сидит в блиндаже в ожидании затишья, чтобы пробраться к своим, и рассказывает товарищу о том времени, когда он станет свободным, вернется домой, хотя и не понимал тогда, что это за место такое. Эндрю с улыбкой говорил, что обязательно отрастит волосы, научится играть на гитаре и отправится в поездку по святым местам всех народов мира. Эндрю был и оставался чудаком, философом, слишком умным для пустыни, из которой они однажды выбрались чудом. - Сеньор Санджойн, - в дверь кабинета постучали, и Макс дернулся, словно через него прошел электрический разряд. - Сеньор, Вы просили напомнить, что у Вас назначена встреча через полчаса. - Да, Наталия, подготовьте конференц зал, - ровным тоном ответил он, избегая внимательного взгляда секретаря, которая смотрела настороженно, поправляя очки на носу. - Мне нужно просмотреть некоторые документы, так что предупредите, когда наши гости прибудут. - Хорошо, сеньор, - и дверь тихо закрылась, а Нефрит готов был биться головой об стену. Вот она, Нару, которую он когда-то знал, волею судеб ставшая его секретарем, старше его настолько, что уже имеет дочь и внука, работавшая у него сколько он себя помнил в этой компании. Наталия Акасо, все такая же небольшая ростом, все такая же хрупкая, но глаза другие. Может быть потому не хотелось верить, что она - это она?.. Медленно, словно в тумане он дошел до стола и тяжело опустился в кресло. Тело болело, ломало так, словно у него резко подскочила температура. Он никогда не был особенно хладнокровным, но все же не думал, что воспоминания настолько выбьют его из колеи. Газетные страницы веером разметались по полу, их трепал ветер, но ему и не нужно было раз за разом перечитывать броский заголовок, суть которого сводилась лишь к одному - Зойсайт погиб, Элеммир больше нет в этом мире, а Кунсайт оказался жутким мерзавцем Норманом Арксом. Макс глухо застонал и сжал голову руками, пытаясь выдавить все эти мысли и воспоминания, уничтожить, но это было нереально. Что сделало время с остальными он не знал. И сейчас не сказал бы, если бы его спросили, хотел ли знать. Грело лишь одно - в этой жизни он ощущал себя цельным, он все сделал правильно, вот только достаточно ли этого, чтобы принять, что он, Максимилиан Санджойн, один из Небесных королей, бывший демон, друг и соратник Эндимиона?.. Звук селектора вырвал его из омута, в который он погружался. Вот она, соломинка, за которую можно ухватится. Настоящее, реальное дело, ежедневная рутина. Может быть он еще подумает о том, что он - Нефрит, но не теперь, не сейчас. Он провел подрагивающими пальцами по волосам, приглаживая, потер ладонями лицо, резко выдохнул. Сейчас очень бы пригодилась система подготовки перед боем, но она и так была ему известна: мало что изменилось на самом деле со времен Серебряного тысячелетия и Темного королевства. В конференц-зал он зашел уверенной походкой, прикрыл за собой дверь. Но когда его гость повернулся к нему, Нефриту показалось, что в его голове взорвалась атомная бомба, что из легких выбили весь воздух, как это бывает, когда в твоей зоне взрывается граната. - То­мас Джед, - ему протягивали ладонь для рукопожатия, и стоило огромных усилий ответить на этот жест. - Мои клиенты поручили мне проведение переговоров. Приятно познакомиться. - Взаимно, - его голос сел, но он взял себя в руки. Напротив него стоял Джедайт, смотрел на него вежливо и холодно, таким Нефрит его и помнил, но все же что-то было не так. - Максимилиан Санджойн, - так же представился он, смотря в холодные серые глаза напротив. - У вас совершенно не итальянская фамилия, - губы Джедайта растянулись в вежливой улыбке, но глаза оставались такими же вежливо-холодными. - Во мне столько же итальянской крови, сколько в пустыне снега, - хохотнул Нефрит, вспоминая, с каким удовольствием они с Эндрю ели растекающееся по пальцам мороженое, которое им привезли вместе с гуманитарной помощью в сумке-холодильнике. Они чувствовали себя детьми в тот момент. Почему он не мог сейчас туда вернуться, чтобы не видеть напротив глаз демона, стоящего под началось Темного Королевства?! Он бы предпочел еще раз умереть от рук своей жены, чем сейчас смотреть на своего друга и брата, пусть и не кровного, и ощущать неизмеримые жалость и презрение к нему. - Что ж, начнем... Может быть, кофе? - осведомился он, найдя повод, чтобы отвернуться, чтобы передохнуть, чтобы выключить в разуме то, что подсовывало ему картины прошлого. Если он будет постоянно думать о прошлом, он сойдет с ума, как это было когда-то давно, в другой жизни. В той жизни, где его вечно доставал своими подколками Зойсайт, где их ставил на место Кунсайт, где доводил до зубовного скрежета своим занудством Джедайт, но где все они были братьями, готовыми перегрызть друг за друга глотку. - Благодарю, - тут же ответил холодный голос Джедайта, и Нефрит зажмурился на мгновение, прежде чем нажать кнопку селектора и попросить кофе.