Наблюдающие

Калькутта, находящаяся в Индии, не даром столько лет была одним из немногих экспортёров пряностей европейцам. Сейчас на месте недавно свёрнутого базара витает запах приправ. - Здравствуй. - Зачем ты пришёл? Мы не являемся союзниками. - Я пришёл просить тебя об одолжении. - Каком же? - Он не должен участвовать? - Всё зависит только от тебя, но я попытаюсь… Шаги затихают. На улицах царит ночь. Слух её обостряется, как и зрение, однако она тут ни за что бы не смогла потеряться – слишком много времени она провела тут. Она сама не знает, почему ответила согласием на столь странную просьбу. Кто же имеет больше власти: он или она, знакомая с Брюсом всего-то ничего? Но ответ напрашивался сам собой – раз пришёл, значит власти не имеет и не может даже попробовать её получить. Они действительно не являются союзниками. Ни с ней, ни, тем паче, с её матерью. И никогда не являлись друзьями. Не могли по определению – слишком разные были. И слишком уж мало пересекались. Впрочем, чем меньше ты пересекаешься с человеком, тем больше у вас двоих шансов не нажить себе ещё одного, дополнительного врага.

***

Наташа сидит в комнате, дожидаясь Брюса. По-другому она не смогла бы заманить доктора на окраину – пришлось подговорить девочку, дав ей денег. Она осматривает оружие, проверяет связь – осечек тут быть не должно. И не может быть, потому что одна будет стоить жизни. Невольно, уже сидя на стуле, девушка погружается в воспоминания. На улице идёт снег. Москва зимой особенно хороша. Город словно похож на сказку – запорошенные купола церквей, сияющие золотом, снег, лежащий на памятниках и Кремль, прекрасный в своём снежном уборе. Сама Романофф стоит на Красной площади. Она могла бы сказать, что она в одиночестве, но нет. В туманной утренней дымке она не одна. Она вновь любуется на красные стены, чуть припорошенные идушим ещё снегом. Но сюда она пришла не за этим – это задание. Тут нет места чувствам и воспоминанием. На задании, как изредка ей кажется, просто нет места человеческому. На короткое время надо стать роботом, исполняющим приказы. Просто исполняющим приказы, даже не пытающимся догадаться, узнать, для чего это на самом деле. Но при тех, у кого меньше опыта, ты должен казаться знающим и умеющим всё. Так вот странно был устроен ЩИТ. На задании она на самом деле теряет эмоции. Страх, отчасти и чувство самосохранения, притупляются. Но почему-то не тут – на своей настоящей родине. В том месте, которое ей хочется забыть. Куда она не хочет вернуться, сама не зная, почему. Ещё шпионке кажется, что за ней наблюдают – незримо, так, что она не может заметить, но наблюдают. Даже понятия не имея о слежке, шпионка чувствует себя как под стеклянным колпаком. Она пока не знает, что это на самом деле так. По разным концам Красной площади стоят четыре человека следящие за каждым её движением. Нет, не солдаты у Вечного Огня и не девушка, которую Романофф видит. Неизвестная стоит посреди площади, смотря на Вечный огонь. В русых волосах её запутались снежинки, на распахнутое пальто, по крою напоминающее военное, тоже налип снег. Девушка оборачивается. Под верхней одеждой у неё алое, по цвету напоминающее разведённую водою кровь, платье. Она смотрит на девушку, словно не замечая её. Пустой взгляд, отсутствующее выражение лица и застывшие где-то в уголках глаз слёзы. Заметив Наташу, незнакомка чуть грустно улыбается и уходит из виду, словно растворяясь в утреннем тумане. «Колпак» снят. Ощущение слежки постепенно уходит. Зато следом появляется недоумение – они не могли просто так следить. Но почему они тогда оставили её? Почему им это приказали? Хотят схватить её «за руку»? Поймать на шпионаже? Почему она это вспоминает? Как это вообще может быть связано с её заданием, которое нужно выполнить сейчас? И почему, чёрт возьми, воспоминания приходят так не вовремя, заставляя страдать тогда, когда это совсем излишнее? И она прекрасно понимает, почему. Слишком странным стало это задание, чтобы не вспомнить другие подобные. И всё же она бы больше поняла, если бы это воспоминание пришло к ней, когда она пролетала недалеко от России или находилась там. Так нет же. Именно тут, где её разделяли сотни километров. - Не надо этого делать! – голос выводит девушку из ступора, заставляя отогнать все воспоминания. Произнёсшая фразу женщина подходит к Наталье и садится рядом, кладя руки на плечи шпионке. Той даже не хочется ничего. Она просто непонимающе смотрит на неизвестную. Оружия у незнакомки нет, надета на неё одежда, напоминающая индийскую, но не современную, а времён девятнадцатого века. Романофф, выйдя из ступора, уже собирается спросить, как странная незнакомка сюда попала, что не надо делать и вообще зачем это, но, как только она смотрит женщине в глаза, слова застревают в горле. Глаза она подобные видела только один раз, и тот во сне. В коридоре раздаются шаги – это бежит девочка. Женщина ещё раз повторяет: - Не надо, - и исчезает, прежде чем Наталья что-то успевает спросить. В комнату же заходит Брюс Беннер. «Не надо», - всплывает в голове: «Так вот что «не надо»!» но поздно, первые слова уже произнесены, их не воротишь. Как там говорили у неё на родине: «Слово не воробей?» Хотя, какое там Родине? Бывшей. Она уже давно ушла. Предательством она сама это не называла. Значит, надо гнуть свою линию. Отступать уже поздно. Когда учёный резко приближается к ней, скорее инстинктивно Романофф хватается за оружие и наводит его на Беннера: - Я хотел проверить Вашу реакцию, - а на улице в это время за агентами ЩИТа следят карие глаза.

***

Когда Капитан и Фьюри идут к вертолёту, который, разумеется, даже ЩИТ не имеет право сажать прямо посреди улицы, он снова смотрел по сторонам. Столько поменялось за последние семьдесят лет, но Стиву не казалось ни капли, что стало лучше. На первое место он всегда ставил интересы своей страны. Интересы прошлого, интересы сороковых, но никак не то, что казалось важным сейчас. Он никогда не мог проникнутся духом приобретательства, но мог, например, много раз пытаться попасть в армию. Ему было всё равно – пускай убьют на фронте, чем он, как тыловая крыса, отсидится в тени. Теперь, когда нет никакой войны – ни настоящей, с боевыми действиями против друга друга, ни Холодной, в которой, как известно, все средства хороши, ему сражаться не за что. Да и не с кем пока. Капитан вновь и вновь осматривается вокруг. Он не узнаёт город, людей. Он не узнаёт вообще ничего, и это его даже отчасти пугает. Он изредка ловит на себе взгляды других людей. Почти ни один американец в двадцать первом веке пока не знает настоящего облика Капитана Америка. Только с маской и в костюме его бы узнали. Но есть те, кто интересует историей или же не может не знать её. Роджерс смотрит на противоположную сторону улицы – то же, что и вокруг. Но есть выделяющийся из общей массы. Кожаная куртка, майка и джинсы, кроссовки, очки в пластмассовой оправе – типичный американский подросток смотрит на Капитана с другой стороны улицы, широко улыбаясь, сверкая белыми зубами. Стив с удивлением поворачивается, узнавая человека из своих снов, и просто смотрит на юношу. Тот стоит, не двигаясь. Мимо проносятся машины и проходят люди, чуть не врезаясь в странного паренька, но тот продолжает улыбаться. Капитан моргнул, изображение смазалось, а когда стало более чётким, парня уже не было, лишь почему-то по этому месту никто не проходил. Словно там остался человек. Или же нечто другое?

***

Стив с Брюсом встретились в месте «отправки». И если Беннер знал о Капитане довольно много, то последнему о докторе известно было слишком, адски мало. Только про то, что он доктор да про вторую сущность – Халка. Небесно-голубые глаза смотрят на жмущих друг другу руки мужчин. «Не получилось». Он пытался предвидеть и изменить будущее, но увы, ничего не вышло. Помочь же, если что выйдет из-под контроля, он не вправе. У них был негласный договор. Нельзя вмешиваться по-настоящему, вне войны, в работу спецслужб. - Нажми курок. Просто нажми на курок. Если понадобится, помоги им, это и будет нажатием. Испытай вновь свою удачу. Или боишься? Кишка тонка? – в представлении парня именно так скажет мужчина. И на самом деле, если он попытается помочь, то в таком случае данное право приобретёт и сам оппонент. Надо обдумывать каждый шаг. Именно так можно выиграть. Но, чёрт возьми, почему его противник, извечно думающий сердцем и только одним мизинцем опирающийся в своих решениях на разум, ещё жив? И ответ он сам прекрасно знал. Опираясь в своих решениях на душу, Иван имел два сердца. Убить его было сложнее вдвое, чем любого другого из них. - Нажимай, - тихий голос. Он поднимает глаза на извечного врага – на форме того запеклась кровь от прошлого неудачного выстрела. Не проигрыш, но повод для перемия. Но он-то знает, что оппонент совсем не такой? Нет же, правда? Нажми на курок, развяжи им всем руки. Многие давно жаждут твоего падения, чтобы наступить тебе на голову, лишь молчат в твоём присутствии. Так давай же, пойди на поводу у сердца. Но он не идёт и потому начинает сдавать. Уставать от игры. Он явно чувствует, что надвигается война. Война не между заклятыми врагами – там будет ещё кто-то. И он внезапно понимает, что оппонент хочет, чтобы он спустил курок, не для того, чтобы получить право на ответный ход. Не для этого. Не для того, чтобы насладиться ужасом, который промелькнёт на секунду в глазах. Просто для того, чтобы получить право защитить. Себя, кого-то другого – не имеет значения. «Но для этого нужно, чтобы я погиб?» - Это игра. И у каждого есть две дороги, - в его представлении оппонент может читать мысли или просто догадываться? И вдруг парень понимает, что он ведёт себя, как шизофреник. Разговаривает со своим врагом у себя же в воображении да и вообще в последнее время ведёт себя как-то странно. Что ж, вмешаться, пусть даже и косвенно, не удалось. Пусть дальше идёт, как идёт. Возможно, всё далеко не так плохо, как кажется на первый взгляд.