Подворье кровоточащего сердца

Воодушевлённый знакомством с таким необычным джентльменом, проявившим участие к его персоне и, самое главное, к его работам, Томас творил без продыху. Пока в глазах не начинало рябить, пока перо не выскальзывало из сведённых напряжением пальцев. Писать он мог только в дневные часы. Поздняя английская весна в этом году не радовала солнечными деньками. Дни стояли пасмурные, накрапывал мелкий дождик, и работать при таком свете было крайне сложно. А свечей Томасу не полагалось. Дело было в том, что их управляющий, гнусная и подлая личность, получал особое удовольствие, измываясь над благородным юношей. На малейшую просьбу Томасу отвечали отказом. Стоило ему заикнуться о паре свечей, покупке новой тетради или перьев, его со всей холодностью отправляли вон. Да ещё стыдили, что это из-за него и его семейства им всем, то есть ему и слугам, приходится жить в таких кошмарных условиях. Однажды, когда Томас больше не мог сносить это лицемерие, он со всей горячностью юности обличил грехи управляющего. На что получил в ответ презрительную усмешку. - И что? Что вы намерены делать, милорд? Можете позвать полицию. Только вот беда, во всех расчётно-учётных книгах ни единой помарки. Чётко указано куда, на какие покупки или платежи уходили те или иные суммы. - Я знаю, что это вы. Знаю, что вы специально… - Пока вы не достигните совершеннолетия, а это произойдёт только через долгих два года, вы не сможете распоряжаться своими средствами. На ваш восемнадцатый день рождения я преподнесу вам в подарок длинный список долгов, что ваш достопочтенный отец увеличивает с каждым днём своей ничтожной, жалкой жизни! А теперь вон из моего кабинета! И чтобы я больше не слышал от вас ни звука! Иначе придётся урезать ваше содержание ещё на полтора фунта. Управляющий отвернулся и сделал вид, что занят своими делами. А Томас, едва живой от стыда, на негнущихся ногах покинул его кабинет. Отчасти то, что говорил управляющий поместьем, было правдой. Дом и прилегающие к нему земли были давно заложены и перезаложены. Долги за опиум превышали все допустимые лимиты. Плюс ко всему, управляющий, как и полагается человеку его профессии, подворовывал. Он приплюсовывал свои траты к долгам благородного семейства. А чего ему было бояться? Хозяин давно лишился рассудка. Самым важным человеком в его жизни теперь стал маленький желтолицый азиат, что раскуривал и подносил господину трубки с дурманом. Младший же Хиддлстон был вовсе не опасен. Он был простодушен и слаб, в чём успешно убеждала его прислуга. Детство Томаса прошло в беззаботных играх, в ласке и любви, в неисчислимом достатке, когда любой каприз исполнялся в считанные секунды. Позже, в десять лет его отправили в элитную школу для мальчиков. Там, среди отпрысков не менее благородных семей, его жизнь была такой же беззаботной. Мальчик постигал основы наук, был прилежным учеником, но при этом, как и положено порядочному подростку, не забывал озорничать и пускаться в авантюры локального масштаба в компании верных друзей. До своего возвращения из школы он понятия не имел, что творится дома. Знал лишь, что сестры вышли замуж. Веселясь на пышных бракосочетаниях, он лишь мельком подмечал, что отец несколько изменился внешне. Но не придал этому большого значения, в силу юного возраста и легкомыслия. Томасу никогда не приходило в голову, что его золотой уютный мирок, где всё возможно и доступно, может исчезнуть. Когда юный лорд вернулся домой, он был полон надежд и стремлений. Собирался попутешествовать с друзьями по Европе, а после поступать в ставшую престижной, а оттого очень дорогой, Лондонскую королевскую академию искусств*. Прижившиеся, пригревшиеся у пустеющего кошелька слуги запаниковали, что молодой хозяин разгонит их ко всем чертям. Но судьба распорядилась по-своему. Лорд Эдгар сам решил «проблему», раз и навсегда объяснив сыну, что тот нежелательный, нелюбимый, если не сказать ненавистный бастард, не достойный существования. Из жалости он будет кормить и одевать мальчишку. Или же тот может катиться на все четыре стороны. Захлопнув тем самым перед ним двери в большую жизнь. Его любящий, мудрый отец, человек с прекрасным чувством юмора и вкусом к жизни, превратился в едва живой ходячий труп! Он обитал в своей спальне, полной зловония и гари, словно неупокоенный злобный призрак себя прежнего. Томас был огорошен, просто уничтожен. Он не мог поверить, что это происходит на самом деле! Привычный к тепличным условиям, не привыкший и не знавший, как бороться, как постоять за себя, Томас был настолько подавлен, что опустил руки. А потом он кое-что узнал об опиуме. Теперь у него хотя бы было объяснение, почему их дом стал похож на пристанище проклятого вурдалака из романа Брэма Стокера. Томас не мог в открытую заявить о своих несчастьях. Его друзья не должны были узнать об унизительном положении, в котором он оказался. Ещё он любил и жалел отца, некогда доброго и ласкового родителя, баловавшего его наравне со старшими сёстрами. Младшеньких, тем более мальчишек, обычно любят больше остальных. Каждый день он благодарил всех святых за то, что они избавили девочек, двух его старших сестричек от страшных испытаний, что выпали на его долю. В письмах к ним Томас никогда не писал правды. Он сочинял для них удивительные истории. Стыдясь самого себя, описывал свои выдуманные приключения, штудировал книги про географии, записки путешественников, чтобы позабавить сестёр и самому немного развеяться. Передавая почтальону, что раз в месяц обходил удалённые от почты обиталища, письма для сестёр, Томас вёл мучительную борьбу с самим собой. Но стыдливость и опасение за девочек всегда одерживали верх. Он не мог посвятить их в ужасы происходящего и тем более просить у них помощи. Старшая из сестёр, Сара, писала, что живёт хорошо, но муж её человек крутого нрава и очень прижимист. Младшая же, Эмма, осторожно намекала, что её супруг больше уделяет времени своим делам и их первенцу, будущему наследнику. На неё же и на недавно появившуюся на свет девочку он и вовсе не обращает внимания. Ничего удивительного в этих посланиях не было. Им обеим ещё повезло так благополучно выйти замуж. Последней каплей в его безрадостном существовании были слуги. Отец хотя бы не третировал его ежечасно, прибывая в стране своих снов. В доме остались лишь управляющий поместьем и его жена, кухарка. Получив власть, оба всласть измывались над терпеливым Томасом. Теперь приказывали они. А когда юному лорду вздумалось бунтовать, его чуть не уморили голодом. У него не было объяснения и никакого оправдания жестокости со стороны управляющего и его жены. Несколько раз Томас пытался убежать. Доведённый до полубезумного состояния, он мчался сквозь ночь сам не зная куда, лишь бы подальше. Но и тут ему не везло. То ли управляющий подкупил местных фермеров, то ли ещё по какой-то таинственной причине, но каждый раз Тома ловили и возвращали обратно. И снова измывательства и унижения. Снова гнев отца. И беспросветность. Единственное, что помогало ему не сойти с ума, это книги. И бурное воображение. Всё-таки он был сыном своего отца. Он тоже убегал в мир своих фантазий. Только вспомогательные средства ему не требовались. Да их и не было под рукой. Однажды, испытывая недомогание физическое, Томас совсем пал духом. Ему взбрело в голову… А может прекратить это никчёмное существование? Как-нибудь способом уговорить господина Юань, вымолить или выкрасть злополучный…порошок? Том не знал, как выглядит опиум. Но читал, что если с ним переборщить, можно забыться вечным сном. Одного взгляда на давно затупившийся нож для бумаг хватило, чтобы оставить подобные мысли. Самоубийство – большой грех. Трусость. Бегство. Жизнь бесценна, даже такая никчёмная, как у него. ***** Прошёл месяц. Со дня на день должен был появиться почтальон. Томас очень надеялся на него. Даже если лорд Брана не возьмётся за издание его сомнительных произведений – в этом Томас ни секунды не сомневался – то хотя бы он сможет пообщаться с таким интересным человеком. С кем-то, кому он приятен и не вызывает раздражения. Он слишком устал от ненависти. Томас задремал, утомив себя несколькими бессонными ночами, и не услышал, как по гравийной дорожке зацокали копыта. Двое всадников остановились у парадного. Первым спешился сопровождающий лорда Браны и подхватил его жеребца под узду. Лорд тоже спешился и, обменявшись парой фраз со своим слугой, направился к дверям. Ему тут же открыли. Облизали, облили елейными речами, проводили к хозяину. Слуга же его, которого не удостоили даже взглядом, подвёл лошадей в тень раскидистого дуба, привязал. Он тихо говорил с ними. Но вот один из жеребцов затоптался, зафыркал. Слуга стал оглядываться, вглядываться себе под ноги. Мало ли, может в траве угнездился ужик или ёжик. Почему-то лошади боятся этих безобидных крох. И правда, в пожухшей листве мелькнула чёрная с жёлтыми крапинками головка. Юркнуло длинное тельце, переливаясь на солнце иссиня-черным. Зачем-то пошёл следом, желая поймать змейку. Он осторожно прыгал, пытаясь опередить вертлявое создание, выкидывал вперёд руку, но пальцы загребали лишь листья да траву. Ещё попытка, и ещё... Поймал. Слуга замер. Позабыв себя в забавной игре, он не заметил, как оказался в глубине заросшего, давно заброшенного сада. Тут стояла беседка. Давно некрашеная, с облупившейся от непогоды краской. Небольшой искусственный прудик, сплошь заросший ряской. А в беседке, опустив кучерявую голову на скрещенные руки, дремал молодой человек. Тот самый юный лорд, с медовым голосом и ясными глазами, что так любит разговаривать с лошадьми и отчего-то боится людей. Тонкие пальцы. Высокий лоб, чёткая линия скулы, аккуратное ушко в медных пружинках кудрей, бескровные губы. Спящий будто сошёл с картин великих итальянцев эпохи Возрождения. Он мог быть одним из греческих богов. Или ангелов Господних. Удивительное лицо. Фигура, поза, руки… Только вид уж очень нездоровый. «Надеюсь, его не грызет туберкулёз». Слуга медленно попятился, боясь нарушить сон этого неземного существа. **** - И мальчишку забери. - Я не понимаю. - В часть оплаты. Делай с ним что хочешь. Сдай в работный дом или в бордель, или жени на богатой старой ведьме, - Хиддлстон нехорошо улыбнулся. - Хочешь, оставь себе. - Эдгар... - Помнится, ты увлекался подобными экземплярами. Брана долго всматривался в нервное лицо друга. Бывшего друга. Оболочка та же, а вот содержание уже давно изменилось, казалось, вовсе исчезло, оставив место чему-то незнакомому. Мерзкому. - Он твой сын, твой единственный нас... - У меня нет сына! - Эдгар вскочил с места, закричал, вцепившись в подлокотники кресла Браны. Его лицо страшно исказилось. - У меня нет сына. Это бессердечное чудовище убило мою Мадлен! Вдруг Хиддлстон улыбнулся, его водянистые, ставшие почти бесцветными глаза заметались по комнате. Он заговорщицки зашептал, заозирался, будто боялся, что их подсушивают. - Знаешь, что он делает? Он одевает её личину и приходит ко мне. Говорит, пытается переманить, хитрый сатана. Думает, я ничего не понимаю. Говорит, что я должен и чего не должен. Указывать пытается. Говорит: «Папа, что же ты делаешь»? Но я-то знаю! Нет у меня сына. Только дочки. Сына нет и никогда не было. А он надевает личину. Одно лицо с Мадлен… Но ничего! На такой случай у меня при себе хлыст имеется. О, как он верещит, как корчится, когда его уносит в Преисподнюю! Ему не добраться до меня. Нет-нет-нет… Последняя вспышка явно лишила его остатков сил. Эдгар устало опустился в кресло. Он едва слышно шептал, шевелил губами и, казалось, напрочь забыл, что в комнате есть ещё кто-то. - Мадлен, любовь моя, моя красавица... "Это финал. Ему скоро конец. А разве я не знал этого, когда сюда ехал?" - размышлял лорд Брана, спускаясь по парадной лестнице, покрытой потускневшим и вытоптанным ковром. - "Конечно, знал. Ну что ж, спи спокойно, милый друг. Надеюсь, смерть заберёт тебя в один из твоих рейдов по Неверлэнду*. Ты будешь окружён феями и сиренами и отойдёшь без боли. Что же касается твоего сына..." Кеннет Брана слегка прикусил губу и улыбнулся, заметив бредущего в раздумьях младшего отпрыска Хиддлстонов. Томас шёл неспешно по дорожке, ведущей к дому. И больше лорда Брану не занимали ни финансовые вопросы, ни умирающие от наркотической зависимости друзья детства. Естественно, Томас упирался. Естественно, пытался быть гордым и честным. - Но мой отец, как же он? Он очень болен, и я не могу его оставить! Говоря всё это, Томас чувствовал, как замаячившая впереди свобода, ускользает из его неловких пальцев. Лорд Брана был готов к этому. Глядя в несчастные, измученные глаза юноши, у него было только одно желание. Дать мальчишке хорошенькую оплеуху. Что он действительно презирал в своих согражданах и людях высшего общества, так это беспрекословное подчинение этикету. Мнимое достоинство. Бесполезная трата времени! Они оба знали, что Эдгару уже ничем не помочь. Брана прекрасно видел, как в душе юноши разворачивается борьба. Как инстинкты, сама жизнь бьётся с пустыми условностями за право существования. - Твой отец уже перелистнул последнюю страницу своей жизни. Ты же стоишь в самом начале своего пути. Томас, скажи, разве этого ты хочешь? Прозябать здесь, в этом мрачном склепе? Хоронить себя и свой талант заживо? Ага, вон оно! Проняло наконец. Стоило заговорить о литературе, как Томас вскинулся. Вцепился лихорадочным взглядом в лицо Браны. Шутит или… всерьёз?! - Собирайся. Завтра же сюда отправится мой личный врач. И доверенный человек, который приведёт в порядок ваши дела. А за тобой я вышлю экипаж.