Подворье кровоточащего сердца

Сюрприз стоил ожиданий. Остановившись недалеко от Гайд-парка, благородные господа прогулялись по Пикадилли, и, к неимоверной радости Тома, свернули к Академии художеств. Сегодня здесь было большое событие – открытие выставки прерафаэлитов. Средневековые мотивы. Воспевание жизни и природы. Оборотная, тёмная сторона сказок. Женщины с крупными чертами лица, неукротимые, словно горячечный сон. Мужчины в ниспадающих складках средневековых одеяний. Сегодня, в день открытия, здесь были только самые-самые. Завтра двери Академии откроются для всех желающих, но сегодня здесь правил балом хороший вкус, хороший тон и толстый кошелёк. Как вполголоса заметил лорд Брана, они здесь именно за этим. - Если тебе что-нибудь придётся по вкусу – не стесняйся, говори. Но Томас всей своей пламенной душой верил, что искусство должно быть доступно всем и каждому. И не дело столь страстным и необычным картинам томиться по запасникам богатеев. Хотя, вон та «Встреча на винтовой лестнице»* смотрелась бы очаровательно на одной из стен библиотеки... - Вас завораживает тема расставания. Обязательно разлука по прихоти судьбы. Низкий приятный голос с едва заметным ирландским акцентом овеял Тома, когда он замер перед картиной, повествующей о верности жены, что дождалась своего мужа из заключения. У его левого плеча стоял высокий крупный мужчина. Его обходительный тон и изысканный костюм… Настоящий лондонский денди! - Что может быть горче, нежели разлука? Особенно, если двое влюблённых не могут быть вместе волею судьбы, а не из-за условностей или запретов родных, как, например, у Шекспира. - Особенно поразительно, что художник может передать это чувство в одной позе. В одном взгляде… Но знаете, человек, что написал эти картины, сам страдает и находится в разлуке с любимой. - Не удивлюсь, если это так, – Томас вновь посмотрел на полотна. Вот тревожная девушка уговаривает своего возлюбленного одуматься и не вступать в игру со смертью**. Вот юный поэт, тонкокостный и златогривый, почивает у распахнутого окна. В его сжатом кулаке обрывки страницы***... - Мне знакомо ваше лицо. Мужчина едва заметно улыбнулся, чуть вздёрнул подбородок. - Мне ваше так же знакомо. На множестве картин является ваш образ. И вы и Нарцисс, и Гиацинт, и Ганимед, и… Вот, Томас Чаттертон, – он указал на картину, перед которой они как раз остановились. Том отступил на шаг, так его поразили слова этого странного джентльмена. - Но не будем о смерти. Её и так слишком много. Воспоём жизнь. Красоту! В её первозданном, природном абсолюте, – мужчина откинул краешки шёлкового платка, что держал в руках. – Прошу, примите от меня этот скромный дар. В его ухоженных, унизанных перстнями руках лежала стрелка голубого гиацинта. - Благоразумие, спокойствие ума и небесное вдохновение. - Мне всегда казалось, что сей цветок символизирует страдание и вину, утерянную дружбу. - Нет, это не так. Я не посмел бы очернить ваш образ подобной вещью. Том был смущён до крайности, сбит с толку, попросту оглушён подобными речами и обхождением. Но всё же подарок принял. - Надеюсь, увидеть вас вновь в не менее изящном окружении и головном уборе. Юный лорд совсем позабыл, что вместо цилиндра увенчал голову бархатной шапочкой под стать тем, что носили итальянцы во времена Рафаэля. Тёмный пурпур и тонкая золотая кисточка. Крайне забавная штучка. Оказалось, так кажется не только ему. Потом его нашёл лорд Брана, и Том всё хотел выспросить, знает ли он того необычного джентльмена. Но статного денди будто след простыл. - Ты не устал? - О, нет! Я полон сил, – Том подозревал, что на этой замечательной выставке сюрпризы не заканчиваются. И оказался прав. Они отобедали в «Ритце» и вновь прошлись пешком. Экипаж ехал следом. Ещё одна из черт, которой Томас восхищался в своём благодетеле – его любовь к пешим прогулкам. И воздержанность в пище. Нет, конечно, лорд Брана закатывал обеды, каких не постеснялся бы и Лукулл! Но сам он ел быстро и не размазывал питьё чая на несколько часов. Потом всё же им пришлось сесть в экипаж. И весёлость Тома немного поутихла, когда понял, что они двигаются к промышленным окраинам столицы. Опять бледные измождённые лица, сильный запах прогорклого масла и сырого цемента. Мистер Фассбендер как-то раз пояснил, что так пахнут чернила во время нагрева. Опять огромные цеха, в которых начинаешь задыхаться от микроскопической цинковой пыли. Страшные механизмы. Грохот. Но вот они прошли в цех, где царила тишина. Молчали ещё машины и прессы. - Запускай, - шепнул ему лорд Брана. Том оглянулся. И вдруг понял. Милая мелочь, а сколько потаенной радости? Преодолев волнение, взялся за рубильник повлажневшими ладонями, плавно опустил вниз, и в самом прямом смысле отправил свои рукописи в печать. Огромное валовое колесо пришло в движение, ремнями и лентами принуждая могучие механизмы где-то под полом утробно заурчать. Щелчок, и пресс опустился на девственно чистый лист бумаги. А примерно через час в дверях конторы появился рабочий. С серым лицом и почерневшими от чернил и масла руками. Он снял головной убор и раскрыл перед Томасом папку с первым отпечатанным листом. Бумага было поделена надвое едва заметной разметкой. Слева - титульный лист, справа – оглавление. И больше не существовало ни вызывающего лишь жалость рабочего, ни приглушённого грохота адских механизмов за крепкими стенами, ни лорда Браны, что поздравляет и поглаживает по плечу... Ничего. Лишь это. Оттиск его имени на белом листе. Был поздний вечер. Том погасил электрические светильники и зажёг несколько свечей на канделябре. В небольшую вазочку из резного туфа он поставил нежный гиацинт. - Небесное вдохновение и спокойствие ума. Присел за стол, раскрыл дневник. Тени от пера танцевали на пальцах и белёных страницах. Грань между светом и тенью. Между всполохами звёзд и бархатной тьмой. Спокойствие ума он ощущал, стоило лишь сесть за стол и взяться за перо. Его будто подхватывало мягким упругим вихрем и несло, несло куда-то. Слова складывались в предложения, в диалоги, обрастали описаниями. Передавали чувство, не всегда точно, но всему нужно учиться. И учиться всю жизнь. Том начал с новой страницы. Записал число и начертал: "Главное прыгнуть с обрыва — по пути обязательно вырастут крылья».**** Но что это?... Стук! Том во время отстранился. Стук! Мимо пролетел орешек и угодил прямиком в стакан с холодным лимонным чаем. Юный лорд покачал головой, с расплывающейся улыбкой смахнул темные брызги со страницы дневника. Вышел на балкон. - Что же ты делаешь, негодяй?! - Я уж подумал, что не туда стучусь! Естественно под балконом обнаружился Хемсворт. Опять босоног и крайне улыбчив. Томас быстро догадался, что тот навеселе. - Как там Лондон? - Стоит всё там же, пронзенный Темзой. - Прекрасная новость, - Крис переминался с ноги на ногу, явно не в состоянии устоять ровно.- Ну тогда доброй ночи. - Постой! Хемсворт обернулся. - Хочу поделиться с тобой ещё одной чудесной новостью. Ночной гуляка терпеливо ждал, пока Томас осмелеет, и его шепот вновь закрадется в уши, коснется чего-то в душе. Он мог бы ждать Вечность или две. - Мы запустили книги в печать. - Ого! Новость что надо! А картинки там будут? - Немного. - Поздравляю тебя от всего сердца, - голос Хемсворта зазвучал тише. Он пытался выглядеть серьёзнее. - Благодарю, - Том почему-то не сомневался, что Крис всё-всё делает от чистого сердца. - А ты что праздновал сегодня? Крис пожал плечами, улыбаясь. - Не знаю... Просто... Какой сегодня день? - Кажется, четверг. - Последний четверг на этой неделе! - воскликнул конюх и вскинул руку вверх, салютуя невидимым стаканом. Том смеялся от души, вторя его движению. Вот Хемсворт поднёс руку к губам и послал Хиддлстону воздушный поцелуй. Юному лорду всё происходящее казалось забавной игрой. Он с радостью ответил в той же фривольной манере. Крис «поймал» поцелуй и прижал его к сердцу. Развернулся и опрометью нырнул в тень. После заката слуги вольны были делать всё, что угодно. Шатаясь по поместью или возвращаясь с гулянок из селения, Крис видел, что не все благородные обитатели почивают в столь поздний час. Несколько окон на втором этаже подсвечивались неярким дрожащим светом. Теперь он знал, кто прячется за этим окнами. До Томаса долетели обрывки слов застольной песни. Он подождал, пока голос конюха вслед за ним самим поглотит бархатная ночь. Вернулся в комнату, но тут замер на пороге. Обернулся. Хочется оказаться там, окунуться в ночную прохладу, почувствовать тяжелую руку австралийца на своем плече. Захотелось, чтобы Крис обнял его. От этого странного желания заломило плечи и руки, всего лишь прикосновение, всего лишь желание быть ближе. Но это невозможно. Этого нельзя. Достоинство превыше всего. Но что недостойного в том, чтобы бродить по полям, ступая босыми ногами по мягкой щекотной траве? Что постыдного в дружбе с человеком, который... Том вздохнул. Задул свечи.