Лама и Нос

      И снова жизнь пошла своим чередом, — в который раз за последнее время. Лама любила Носа, Нос любил Ламу, Гвоздь не любил Мадонну, Мадонна кормила всех манной кашей. Изменилось только одно — приехала Мармона, и, кажется, надолго.       Теперь каждый прием компота и манной каши сопровождался порцией киселя — преимущественно морковного, и овсянки. Мармона развела на заднем дворе огромный огород, и теперь Нос каждый день поливал грядки.       Сама-то Мармона была просто «божий одуванчик», как говорится, то есть — полная противоположность Мадонны. Так-то оно так, но если ты не будешь есть ее овсяную кашу, ты — труп, можете быть уверены. Хотите — проверьте, но я бы не советовал, честное слово. Мармона страшна в гневе.       И вот, один раз, после очередного спора двух сестер о том, что же лучше — манная каша, или же овсянка, Гвоздь не выдержал.       — Брат, я не могу так больше, — сказал он. — С приездом Мармоны все стало совсем плохо! Я все чаще подумываю о том, а не забиться ли мне куда-нибудь в дальний-дальний уголок стены, и не посвятить ли мне остаток своей жизни держанию на себе картины или календарика…       Нос очень испугался за брата.       — Нет, мой милый Гвоздь! Я не позволю тебе этого сделать! — воскликнул он.       — Да знаю я, что не позволишь, брат… — покачал шляпкой бедный Гвоздь. — Надо как-то отправить Мадонну и Мармону обратно в Париж — бросить в лесу на тропинке в Японию, к примеру.       — Почему в Японию? — поразился Нос. — Париж находится во Франции.       Глаза Гвоздя стали круглыми.       — Правда? — изумленно спросил он, но тут же осекся. — Значит, на тропинке во Францию.       Нос согласился — правда, он боялся за двух сестер, но Гвоздь поставил его перед выбором — либо избавиться от них и жить припеваючи, либо продолжать ржаветь от каш и ужасных фруктовых напитков.       Нос выбрал первое, и за ужином выдвинул предложение пойти в поход. Все, к великому облегчению братьев, согласились.       И снова начались ужасные приготовления — Лама, как всегда, носилась по дому и жевала все на своем пути с тройной силой, Мадонна и Мармона делили между собой плиту и по очереди готовили свои ужасные каши, а Гвоздь и Нос в предвкушении потирали руки и носы и собирали вещи.       Месяца так через два, наконец, решили, что все готово. Но Лама вдруг вскрикнула, что забыла взять с собой пижамы, и все сильно засомневались — все ли они собрали вещи? И остались.       Наконец, еще через два месяца, собрались снова — на этот раз удачно. Проводником выбрали Гвоздя, который, в тайне от всех, не знал даже, что Париж — столица Франции. Если говорить о Гвозде, к нему можно легко применить словосочетание «топографический кретин», и тот, кто скажет ему это, будет прав. Но все думали, что, раз Гвоздь работает археологом, он хорошо знает географию и умеет ориентироваться на местности — и он умел, но, правда, под землей.       Так вот, через четыре месяца все, наконец, собрались. Худо-бедно железные братья выяснили, что где-то есть две разветвляющиеся тропинки — одна ведет в Париж, другая — к дому Ламы и Носа. Не скрою, что они жутко обрадовались. Приготовили мешки, кляпы и снотворное — вот так запросто Мадонна заставила доброго и сердобольного Носа встать на путь преступлений.       Но не волнуйтесь! Убивать никто никого не хотел. Братья планировали просто сунуть сестер в мешки, и, рыча, как медведи, притащить их на тропинку, ведущую в Париж. Рычать было необходимо — вдруг что-то пойдет не так, Мадонна и Мармона проснутся и услышат их настоящие голоса! Нет уж, лучше пока оставаться медведями.       Шли экваториальным лесом. Нос скрипел от влажности. Мимо проплывали сейбы метров под восемьдесят, пальмы, оранжевые деревья и еще деревья нескольких цветов. Цепколапые обезьяны один раз украли воронку Носа, и Гвоздь, как самый маленький и быстрый, вынужден был вызвать их на дуэль. Дуэли не получилось, потому что Лама просто поймала обезьяну, укравшую воронку, за хвост, и уже готова была сжевать бедное животное, противореча тому что Ламы, вообще-то, животные травоядные, но Нос не позволил ей этого сделать.       Потом шли молча, все — налегке, кроме Пимпочки, конечно. Бедный Нос тащил на себе все вещи: десяток контейнеров с манной кашей и такое же количество овсянки, компота и киселя, многочисленные пижамы Ламы, с которыми она ни за что не хотела расставаться, несколько бутылок масла, которое Пимпочка и Гвоздь теперь пили после каждого вынужденного приема пищи, и еще многое, многое, очень многое другое.       — А давайте споем! — пискнул вдруг Гвоздь, подпрыгивая на тонкой ножке. И, ни с того, ни с сего, принялся врать. — Нос, у тебя прекрасный голос! Начинай!       И из кучи дорожный рюкзаков донесся бас:       — Я был рожден железным,       Я мог бы стать полезным,       Да только…       — Ну, полно, Нос, — проворчала Мадонна. — Опять завел свою волынку про сердце. А ну, три-четыре!       И она начала петь, а Мармона и Лама подхватили:       — Под Эйфелевой башней кастрюлечка стоит,       А в ней целый день манная каша кипит!       И изредка подходит к кастрюле существо.       Восьмое чудо света напоминает мне оно.       Похожее на грушу, а, может, на хурму,       Мешает ложкой кашу, не доверяя никому…       И вдруг открыл я правду, что это — не хурма!       Что это было манго, и кашу ест она…       Внезапно ей приходит заветное письмо, в котором говорится о дочери ее…       Кипит в кастрюле каша, чтоб манговскую дочь       Не оставлять голодной, будь день то, или ночь…       И так, с песней, шли вперед. Никто не знал, правда, куда они идут — даже Гвоздь, но последний выглядел так уверенно, что никто не сомневался в его знании географии. Самого Гвоздя не очень заботило направление — главное было избавиться от Мадонны и Мармоны, а там будь, что будет!       И вот, Тот-Самый-Час, как прозвали его Нос и Гвоздь, настал…       Была ночь. После ужина и очередного сеанса страшилок у костра, где Мадонна пугала всех рассказами о страшном железном человеке и его маленьком друге — железном гноме с ужасным нравом, которые приходят ночью в дома и выливают за окно вашу манную кашу, а Гвоздь, наоборот, рассказывал о Фруктах Ужасающих, Лама не выдержала и разрыдалась от страха. Нос, конечно, стал ее успокаивать, но не смог — его жена залила его слезами, и Пимпочка, конечно, заржавел.       Все принялись успокаивать Ламу, а Гвоздь рассказал ей, что сестры Фрукты Ужасающие вскоре стали добрыми, и звались Фруктиками Неужасненькими. О Носе никто так и не вспомнил, пока тот не нашел в себе силы заскрипеть.       Вскоре после этого легли спать. Браться, как всегда, дежурили, ведь со сном они не дружили. Наконец, когда где-то далеко, дома, часы в гостиной проикали (опечатки здесь нет, просто часы Ламы и Носа немного сломались) один раз — это означало, что на дворе час ночи, Гвоздь сказал, что пора.       Нос быстро накинул мешки на спящих Мадонну и Мармону. Они ничего не заметили, ведь Гвоздь за ужином добавил немного (несколько стаканов, если точнее) пустырника в компот и в кисель, которые пили сестры. Пимпочка вспомнил, что Мадонна тогда подумала, что компот пропал, а Мармона — что в морковном киселе завелись грибы.       От тропы в Париж до тропы домой было недалеко — братья благополучно оставили там сестер и, с чистым сердцем, отправились спать.       На утро сказали Ламе, что Мадонна с Мармоной вернулись домой. В этот день Нос и Гвоздь были веселы и общительны, все собрали вещи и отправились назад.       Через несколько дней вышли на берег какого-то большущего водоема — как оказалось позже, это был Атлантический океан. Никто не помнил этого места, так как проводником все еще оставался Гвоздь, который уверял, что «у вас просто склероз от компота развился».       Тогда Нос смастерил большущий плот из дерева бальза, отличавшегося легчайшим весом, загрузил туда вещи, и поредевшая компания отчалила от берега.       Нос и Гвоздь были в таком хорошем настроении, что затянули песню — конечно, во славу Ламе:       «Где-то, на равнинах Африки       Жили зебры и жирафики,       Где-то там слонялся серый слон —       Вечно голоден был он.       А еще там жила одна лама,       У нее была крутая пижама!       Днем она жевала диван,       А потом танцевала кан-кан.       В общем, Лама была поп-звезда,       И это правда — да-да-да…       Круто протекала жизнь Ламы,       Ей не доставало пижамы…       С деньгами тоже натяг —       Лама уже не «крутяк».       Впрочем, Лама была не глупа,       Быстро смекнула она —       Пора улетать ей туда,       Где ждет ее судьба!       Заказала она самолет,       Но, может быть, это был вертолет,       А потом она — «буль-буль» под водой —       Вперед, за своею судьбой!       Наконец, она прилетела в Москву,       В знаменитую страну       Там она пошла на эстраду       И спела свою балладу:       «Где-то, на равнинах Африки       Жили зебры и жирафики,       Где-то там слонялся серый слон,       Вечно голоден был он!»       Вот так, на бальзовом плоту и с песнями, Нос, Гвоздь и Лама пересекли Атлантический океан. То, что они сделали, могло бы попасть в Книгу Рекордов Гиннеса, но — увы! — о таком событии знали только эти три существа, да рыбы, проплывавшие неподалеку.       Через очень долгое время вошли, наконец, в Бискайский залив…

***

      А тем временем Мадонна и Мармона давно уже проснулись и, конечно, схватились за головы. Рядом — никого, и сколько они не бегали по лесу, отозвалась только анаконда, которая говорящие фрукты не любила. Наконец, пробегав по лесу весь день, сестры остановились, отдышались, и Мармона тут же начала причитать. Мадонна же проверила запасы провизии. Их оказалось маловато — всего пятнадцать контейнеров с манной кашей и десять — с овсянкой. И столько же компота и киселя. «Маловато будет», — подумала тетушка Манго, привыкшая видеть у себя в распоряжении большее количество еды. Растормошив причитавшую сестру, Мадонна сказала, что надо действовать — то есть, возвращаться домой, идя по этой тропинке (ведь никто не знал, что она ведет в Париж). Носа, которого обычно использовали, как грузчика, ибо «а зачем он еще нужен-то», рядом не было. Пришлось многочисленные контейнеры сложить в мешки и тащить на себе.       Никто даже не подозревал, что их специально бросили на тропинке в Париж.       Шли по той тропе несколько дней. Мадонна, как всегда, вела себя уверенно, Мармона же не переставала причитать, так что каждый день похода сопровождался криками типа: «Ой, да что ж здесь делается!». Мадонна затыкала уши замороженным киселем.       Так вот, день на третий такого похода, ночью, как всегда, сделали привал. Привыкшие к жизни с Носом, который выполнял еще и обязанности сторожа, никто на часах не стоял.       В эту ночь Мадонне почему-то не спалось. Она ворочалась в сумке для овощей (это было что-то наподобие спального мешка) и смотрела на звезды, дрожащие от ее грозного взгляда.       Внезапно она услышала в кустах какое-то странное порыкивание. Мадонна решила пока не будить простодушную сестру, которая, наверное, тут же поднимет дикий визг, какой могут издавать только до смерти напуганные фрукты, встала, и, вооружившись половником, подкралась к кустам, где блестели два странных глаза. Тетушка Манго подумала, что, возможно, это нашел их Нос, но проверить все-таки было надо.       Тогда Мадонна подкралась к кустам сзади. В темноте она не могла разглядеть странную копошащуюся и рычащую черную массу, но ей тут же стало понятно, что это — не Нос, а что-то опасное. А с опасностями у тетушки Манго был разговор короткий.       Мадонна с визгом выскочила из кустов и огрела половником НЕЧТО. НЕЧТО зарычало, и тетушка Манго, демонстрируя чудеса гимнастики и дзюдо, проскочила под лапами рычащего чудовища, успев стукнуть его половником по животу, и выскочила из кустов — прямо на спящую Мармону. Тетушка Киви, конечно же, тут же завизжала.       А из кустов вдруг выпрыгнул ягуар — злой и голодный, как настоящий ягуар, не евший несколько дней. Тут уж начался целый хор визгов и рычания, ибо Мадонна тоже начала кричать и вдвое яростней размахивать половником. Ягуар прыгнул — и сестры перестали визжать. Они заорали. Но зверь даже не обратил на фрукты внимания, ведь он, все-таки, хищник. Он преследовал одну цель — манную кашу, которая пахла, хоть и не очень заманчиво, но все же едой. Так что ягуар просто перепрыгнул орущих Мадонну и Мармону, с рычанием растормошил их сумки и дочиста вылизал половину всех контейнеров с кашами.       Мадонна разрыдалась от счастья. Мармона молча умилялась, глядя на то, как ягуар потягивается и засыпает, утомленный визгом странных круглых существ.       На утро отправились в путь. После долгих споров ягуар получил имя Бобик, хотя Мармона настаивала на Шарике. Так что теперь началось путешествие втроем.

***

      Тем временем Гвоздь пытался убедить Ламу и Носа, что-то, что они видят, совсем не Эйфелева башня, а просто телевышка, стоящая рядом с их домом. Но Ламу, которая половину жизни провела в Париже, и Носа, познакомившегося с любовью всей жизни в этом городе, было не обмануть. У бедного Пимпочки чуть инфаркт не случился, когда он понял, что Гвоздь перепутал тропинки. И через несколько минут Парижане услышали в радиоэфире, что робот, разговаривающий со своим плечом и лама розового цвета сели на плот и уплыли в закат.       Прошло много времени, и Мадонна с Мармоной уже начали волноваться, как вдруг, анконец, вернулись Лама, Нос и Гвоздь. Железные братья понуро брели, сознавая все яснее, что их прекрасный план провалился, и лишь только жена Пимпочки весело прыгала вокруг.       Первым встретил новоприбывших ягуар Бобик. Веселое безразличие Ламы, сравнимое лишь с видом радужного туалета, тут же сменилось визгом. Нос закричал «Не бойся, моя милая Лама, я тебя защищу!» и уже поднял топор, чтобы отрубить Бобику голову, но тут из дома послышался голос Мармоны.       — Бобик, сидеть! — кричала она, и ягуар послушно сел на землю, виляя хвостом, как собака. Но Нос топора не опустил, даже когда Лама с Гвоздем зашли в дом. Он заржавел от многих месяцев плавания на плоту и морских брызг. Про бедного Пимпочку все забыли, так что часа два он играл роль статуи. Затем Лама, наконец, спохватилась, и Нос был спасен.       А дальше все пошло по-прежнему — однако Нос Гвоздю больше не доверял.