Когда меня не станет

Было около полуночи, когда я наконец вылезла из ванной. На моей руке красовался новый, слегка кровоточащий шрам, который на самом деле, чертовски нравился мне. Я понимаю, что это неправильный путь, но вы даже не можете себе представить, насколько легче мне становится после того, как я почувствую боль. Чувствую её физически, а не только морально-убийственно. Я мельком прибралась в ванной комнате, чтобы она выглядела более-менее пригодно. Не буду спорить о том, что меня это мало сейчас волнует, но все же не хочется, чтобы помимо своего статуса ненормальной анорексички разлучницы, я стала ещё и последней свиньей. Выйдя из ванной, я надела на себя белый махровый халат, который был доблестно предоставлен отелем. Он был с длинными рукавами, и я подумала, что это как раз то, что нужно. Скроет свежий шрам от меня самой, ибо чем меньше я его вижу – тем меньше вспоминаю о причине его появления, и соответственно тем же лучше. Туго завязав пояс, я пошла в свою комнату. Сев на туалетный столик, прямо перед зеркалом, я достала из выдвижного ящика расческу. Глядя на своё отражение в зеркале, я стала медленно расчесывать свои короткие волосы, предварительно сделав пробор. В голове неизменно крутился один вопрос. Что со мной стало? Разве об этом я мечтала, сидя в самолете рейса Уфа – Санкт-Петербург? Ох, разумеется нет. Я мечтала о том, что происходило со мной до этого. О любви, о положительных эмоциях, о воспоминаниях. О хороших воспоминаниях, а не о тех, что всплывают вместе с головной болью. Последние два дня я опять ничего не ела. Скорее всего, в очередной раз сбросила вес. Такими темпами от меня совсем скоро ничего не останется. Но пища в меня просто не лезет. И это ужасно. Потому что от чего, а от анорексии мне не хотелось бы умереть. Снова делаю шрамы. Снова схожу с ума и контролировать себя начинаю только тогда, когда все уже сделано. Я необратимо возвращаюсь к тому, что было раньше. К той жизни, что я надеялась оставить за бортом самолета. Похоже, что прилетев сюда, я получила демо-версию хорошей жизни и теперь, когда срок истек, мне нужно продать душу дьяволу, чтобы все снова стало хорошо. Я не знаю, как мне быть дальше. Понимаю, что нужно поговорить с Иваном, но что этот разговор мне даст? Он улетит. Улетит в Японию вместе с Марьяной, как и обещал. А даже если и нет, то что с того? Если он решит остаться здесь, а потом улетит к себе домой, то чем это лучше для меня? Я и так, и так остаюсь брошенной на произвол судьбы, не зная, куда мне идти дальше. Ещё лежа в ванной, я думала о том, чтобы вернуться домой. В конце-концов, мне осталось доучиться в школе всего один год, а потом я уеду куда подальше. Можно было бы рассмотреть это как вариант, но я не могу. Я не хочу возвращаться домой. За последнее время я получила достаточно боли и испытывать на себе ещё и упреки матери целый год, я просто не смогу. Я все время пыталась доказать всем, что я сильная, оставаясь при этом слишком слабой внутри. Мои размышления прервал стук в дверь. Тихо и при том, ровно четыре удара. Могу заверить вас в том, что это Рудской. Поднявшись со стула, я пошла открывать дверь. Не могу точно сказать готова ли я поговорить с ним именно сейчас. Именно сейчас расставить все точки, обдумать «за» и «против» и в конечном счете, что-нибудь решить. Но выбора не было. Поэтому распахнув дверь, я просто молча разглядывала юношу, который стоял в коридоре. – Привет, Инга, – он очень печально улыбнулся, и мне показалось, что я чувствую то, как он сейчас нервничает. – Я так и думал, что ты не спишь. В ответ я лишь кивнула и открыла дверь пошире, тем самым приглашая его войти. Ваня медленно вошел внутрь и снял с головы свою шапку горчичного цвета. Я захлопнула за ним дверь, а он все стоял на месте, теребя в руках головной убор. Не желая лишних разговоров, я прошла в зал, рассчитывая на то, что парень пойдет за мной. Так и произошло. Я уселась на небольшой диванчик, а он предпочел продолжить стоять прямо напротив меня, опираясь спиной на стену. Было заметно, что Рудской очень озадачен чем-то, но этим «чем-то», он не спешил делиться со мной. Поэтому тишину, которая даже не была неловкой, я прервала сама. – Зачем ты пришел? – опечаленный взгляд в его сторону. Хочется задать Ване сотни вопросов. Чего хочет? Что будет делать дальше? Совершенно ли его не заботит то, что для меня хорошего будущего пока не предвидится? Я действительно хотела спросить обо всем этом, но предпочитала быть краткой. Несмотря на все, что произошло, Иван все же пытался оставаться тем же понимающим и рассудительным человеком, и мне как-то не особо хотелось своими расспросами ломать этот облик . – Я не лечу в Японию, – он наконец соизволил ответить мне. Теперь наши взгляды встретились и через них, я пыталась понять, чувствует ли он все то, что испытывал раньше рядом со мной. Моя реакция на эту фразу была замедленной. Вначале я просто непонимающе пялилась на Рудского, потом пыталась понять, рада ли я этому известию. Выяснила, что не так сильно, как предполагала раньше. Раньше я думала, что после вышесказанной фразы, я брошусь ему на шею с крепкими объятьями. Теперь же понимаю, что это глупо. Я не уверена в том, что он сделал это из-за меня, но даже если и так, то для чего все это? Для того, чтобы прийти ко мне, показать какой он опечаленный тем, что не летит с Ро, потому что любит меня? – Почему? – думаю, что мне стоит узнать в чем истинная причина его поступка. – Потому что послезавтра я улетаю домой, – Ваня отвел от меня взгляд, устремив его куда-то в потолок. Мне наверняка показалось, но на секунду я увидела, как его глаза заблестели. Обычно такое случается, когда ты всего в шаге от того, чтобы пустить пару слез. – Что? – я соскочила с дивана. Эта фраза дошла до меня быстро, не делая перерывы на переосмыслении реакции. – Вань, нет. Пожалуйста, – я подбежала к нему, встав прямо напротив. Он соизволил посмотреть на меня. Соизволил увидеть, что одной фразой смог довести меня до истерики. Я чувствовала, что меня изнутри трясет, а по щекам непроизвольно скатываются слезы. Ненавижу плакать, но в последнее время, я только и делала, что ревела. Какая же я все-таки бесхарактерная тряпка. Хотя, о какой силе характера может идти речь, когда меня так легко вывести из себя? – Я не могу так больше, – Иван произнес эту фразу шепотом. Он был так близко со мной, что я даже чувствовала его горячее дыхание, которое сопровождало каждое сказанное слово. Я нервно перебегала взглядом с одного предмета на другой. Говорит, что не может. Сам Ваня Рудской так больше не может. А я могу? Разве я так могу? Я почти уверена, что это все является для меня гораздо большим ударом, чем для него, но я держусь. Я пытаюсь бороться, а он просто так сдается и убегает к себе домой? – Не оставляй меня. Я… Я готова просить тебя. Умолять. Только не оставляй. Не бросай меня тут. Я останусь одна, и тогда… – закончить фразу я не смогла. Не смогла потому что, мне начало казаться, что ему совершенно безразличны мои слова. Мысли, слезы, шепот Ивана в ответ на мои просьбы – все это в конечном счете слилось в одну серую массу. Голова закружилась и я поняла, что начинаю терять сознание. Ноги стали подкашиваться, и я уже готова была грохнуться на пол, как почувствовала, что меня подхватили сильные руки Рудского. Он положил меня на диван и сел рядом. Я неподвижно пролежала минут пять, все это время старательно пытаясь прийти в себя. – Инги, что с тобой происходит? – он взял мою правую руку в свои ладони и стал аккуратно растирать, будто это могло улучшить моё состояние. – Я просто… давно ничего не ела, а сейчас понервничала. Ничего серьезного, – мой голос звучал таким слабым и безжизненным, как бы я не старалась напрячь его. – Хочешь, я сделаю тебе что-нибудь поесть? – и снова эта печальная улыбка. Я хочу видеть её вечно, но, погодите что это? Жалость? Ох, нет, не надо. Я готова принять любые теплые чувства с его стороны, но только не это. Пусть уж лучше скажет, что ненавидит меня. – Спасибо, не стоит. Я сама, – думаю, что звучит не очень убедительно, но плевать. Ему ведь плевать, раз он сматывается к себе домой. О, я если честно – завидую ему. Ваня может просто купить билет до Днепропетровска, собрать свои вещи и улететь, а потом уже, сидя дома в своем любимом кресле, думать о том, что произошло в Питере. Это так… беззаботно? – Инги… Если ты чего-нибудь хочешь, то скажи мне, – Рудской принялся аккуратно гладить мои волосы, которые были беспорядочно разбросаны по подушке. – Я хочу, чтобы ты не улетал, – отвечаю почти моментально. Глупо спрашивать, если он знает ту единственную вещь, которую я действительно хочу. – Извини, Инга, – он перестает копошиться пальцами в моих волосах и сосредотачивает свой взгляд прямо на мне. – Я не могу.