Когда меня не станет

Я выключила кран, который наполнял ванну теплой водой. Предварительно я положила сюда морскую соль, отчего вода теперь была тёмно-синей. Это было моё маленькое море в гостиничной ванной. Жаль, что настоящее море я вряд ли когда-нибудь увижу. Меня всегда так привлекали все эти морские фотографии. В них есть душа. А забавно получается. В фотографиях есть души, а в людях нет. На краю ванной лежала пачка сигарет, которую я почти полностью истратила за два дня. Мне начинает казаться, что после той ночи я ничего не делала. Совершенно. Не разговаривала ни с кем, никуда не выходила. Мне ничего не хотелось. Хотелось только поскорей придумать средство, которое поможет мне забыться. Пока это делали только грустная музыка, сигареты и одиночество. Хотя тут скорее наоборот получается. Они не помогают забыть обо всем, а наоборот. Дают лишний повод для того, чтобы вспомнить. Вытянув из пачки сигарету, я взяла в руки зажигалку и подожгла её. Огонёк был совсем слабым. Угасал. Пора бы уже заправить его бензином. Хах. Похоже, что я зажигалка, ибо меня тоже пора бы уже заправить чем-нибудь. Чем-нибудь более теплым, чем бесчувственность и ненависть. А хотя ладно. Не буду лгать. У меня есть чувства. Такие болезненные и предательские. Всю жизнь считать себя безэмоциональной, а потом захотеть придушить саму себя только потому что я кого-то люблю. Вот оно моё жизненное кредо. Звучит как-то не очень привлекательно, верно? Дым начал вновь заполнять комнату, которая ещё не проветрилась после предыдущей моей сигареты. Я всегда ненавидела, как пахнут руки после того, как ты покуришь, а теперь вот люблю. Люблю быть ненормальной худенькой девочкой, у которой холодные руки, всегда пахнут дорогими сигаретами. О, и ещё я люблю порезы. Просто обожаю. Каждый шрам, который ассоциируется с болью. С воспоминаниями, которые я бы предпочла сжечь. Я перечислила все свои косяки, в которых меня упрекнула Марьяна? Ах, да. Разумеется. Ещё я люблю быть самой худшей дочерью, из всех, что ваше воображение может себе представить. Убежать из дома невесть куда, соблазнить там, как оказалось занятого молодого человека, переспать с ним, а потом услышать его разговор с бывшей девушкой и устроить на утро скандал. Но на самом деле трудно назвать то, что произошло между нами скандалом. Я, черт меня подери, даже не смогла упрекнуть его. Ни в чем. Совершенно. – Марьяна ночью приходила, да? – собирая на утро свою одежду из разных углов комнаты. – Эээммм… – полнейший ступор с его стороны. О, да. Это же так невероятно, что я смогла проснуться от шума их милейших голосов, обсуждающих меня в четыре часа утра. – Получается, что ты все знаешь, да? – Да, – я пытаюсь быть холодной. Быть, как моя мать. Но рядом с ним так не получается. Начинаю рыдать, а он молчит. Просто сочувствующе смотрит на меня. – Ну, что ты, малышка Инги, – подходит ко мне, смахивая своей теплой ладонью слезу скатывающуюся по щеке. Понимаю, что не могу ему доверять, но действительно следовать этому правилу не получается. Прижимаю рукой его ладонь, которая все ещё покоится у меня на щеке. Молча смотрим друг другу в глаза. А потом синхронно, словно по какому-то щелчку, крепко прижимаемся друг к другу, и я начинаю плакаться, положив свою голову ему на плечо. Он успокаивающе гладит меня по спине, повторяя что-то невнятное вроде: «Всё будет хорошо. Всё будет…» На протяжении двух дней мы с ним не виделись. Не думаю, что он особо искал со мной встречи, а мне не особо хотелось навязываться. Возможно, навещу его завтра, но для начала нужно разрешить эту ситуацию хотя бы для самой себя. Решить нужно ли мне это всё? Представить себе не можете, но я настолько влюбленная идиотка, что задавая себе этот вопрос, я мысленно отвечаю что скорее мне перестанет быть нужна эта жизнь, чем встречи с Иваном. Встречи, которые для одного из нас всё время были пустыми. За время моих размышлений, сигарета успела закончиться и погаснуть. Не особо беспокоясь о внешнем виде своего номера, я бросила бычок прямо на пол. Кажется, их там уже было три или четыре. Я была слишком занята своими мыслями, чтобы считать их. Помимо пачки сигарет, на краю ванной лежало лезвие. Я давно не занималась нанесением увечий самой себе, но эта вещица все равно всегда была при мне. Это как крест, который носят на шее все верующие. Ухудшение собственной жизни – моя религия и лезвие её обязательный атрибут. Я взяла острие в руки и стала внимательно разглядывать его. Вот это железное лезвие, вынутое из обычного канцелярского ножа, может стать для кого-то проводником на тот свет, представляете? Люди, которые носят шрамы, почему вы их унижаете? Почему люди не могут понять, что тот, кто делает это с собой, уже достаточно ненавидит себя? Я никогда не была хорошим человеком. Как бы мне этого не хотелось, и как бы я не старалась, я всегда была тем, кто учит плохому и от кого ваши родители советуют вам держаться подальше. Я не привыкла кого-то поучать и давать советы, но сейчас все, что копилось во мне долгое время, буквально вытекает наружу. Я начинаю думать о том, что в обычный день меня бы мало заинтересовало. Думаю, что это побочное действие, которое пассивно воспроизводится умирающей душой. Ну, или чувствами, которые кардинально прогнили. Перестав крутить лезвие в своей руке, я переложила его в свою правую ладонь и очень сильно сжала. Я частенько видела, как во всяких эпичных американских фильмах, люди сжимают в руках что-нибудь острое и из ладони начинает сочиться кровь. Я пыталась пару раз проделать это со своим острием, но видимо после всех пыток, которые мы вместе с ним пережили – оно было недостаточно острым. А жаль. Ничего не получилось и сейчас. Я разжала руку, в которой до боли сжимала лезвие. Осталась приличная вмятина, но крови совсем не было. Что ж. Тогда будем действовать привычным путем. Переложив острие в левую руку, я стала рассматривать свои шрамы на руках. Маленький крест рядом с большим пальцем левой руки. Порез был неглубоким, но шрам все равно остался. Спускаясь немного ниже к запястью несколько горизонтальных полосок. Пыталась сделать из них ровные линии, которые выглядели бы заманчиво в тот момент, когда их только сделаешь, но ничерта не получилось, и поэтому там было просто куча перечеркнутых полосок. Почти незаметно. Прямо после них совсем свежее. «I`m so sorry». Я вчера изрядно выпила, и найдя это лезвие начала черкать все подряд. Порезы были незначительными, но это осталось. Видимо в знак того, что и вправду чертовски жаль. Прямо под надписью есть ещё одна. Она старая и несильно заметна, но при определенном освещении все же можно рассмотреть. Я сделала это в память моего брата. Артёма. Логично было бы написать его имя, но меня не привлекают имена в шрамах. Поэтому коротко и как-то загадочно «you». Кто-то из одноклассниц пустил слух, что это предназначалось одному парню из параллели, в которого я по их словам была влюблена. Такую откровенную ложь было легко опровергнуть, но зачем? Пусть думают, что хотят. Я знаю, что это не так и этого вполне достаточно. Поднимаюсь взглядом чуть выше к предплечью. Тут куча выцветших шрамов. Я не знаю, как это получилось, но они белые. Просто куча линий белого цвета, которые уже довольно долго не меняют свою окраску. Среди линий заметно неаккуратно выцарапанное «dead». Довольно глупо осознавать, что если сравнивать время в которое был сделан шрам и тот момент, на котором я застряла сейчас, то получается, что по-настоящему «мертвой» я чувствую себя только сейчас. Тогда это были лишь идиотские страдания по самой себе, которые недолго продолжались. Кажется шрамов не так уж и много. Не так уж и много, а значит, эту копилку без труда можно пополнить. Возвращаю лезвие в рабочую правую руку, которая перестала так сильно ныть от того, что я впечатала в неё острие. Удобно взявшись за конец железки, аккуратно подношу его к руке. Уже знаю, что нацарапаю. Не особо хочу, чтобы вокруг меня витали слухи о том, что я калечу свои руки из-за неразделенной любви. Поэтому и делаю здесь шифр с сюрпризом. Это будет выглядеть как буква В с маленькой черточкой под ней и четырьмя большими возле неё. B,IIII. Если перечертите это на бумагу, то сможете получить имя «Ваня». , и первую палочку соединить в букву «а». Две последующих в букву «н», а из самой последней вывести букву «я». Это кажется довольно очевидным, но если спросят, то я совру о расшифровке. Палочек здесь ровно столько, сколько нужно для получения английского слова «bottom». Переводится как «дно». Не думаю, что найдутся люди, которые в это не поверят. А знаете почему? Потому что моя жизнь вечно покоится на самом глубоком дне.