Последние лучики солнца

— Потому что я не люблю ограничивать свою свободу, а жизнь в стенах больницы как жизнь в тюрьме. Скучна и предсказуема. — Как-то раз рассказал Брагинский Альфреду. То было немного туманное осеннее утро, примерно через неделю после их первой встречи. Несмотря на то, что на улице заметно похолодало и Джонсу, уроженцу солнечной Калифорнии, было немного не по себе, большую часть своего времени они проводили на улице, на той самой скамеечке, почти укрытой ветвями акации и невидимой невнимательному взгляду. Иван, в который раз за эту неделю принёс угощение Альфреду и, хотя сам уже смотреть не мог на жирный фастфуд, с мягкой улыбкой разделил с парнем его вкусный завтрак. Альфред долго и без умолку болтал о какой-то чепухе, словно бы и не замечая внимательного взгляда. Однако, вскоре, на прохладном и влажном северном ветру, Джонс продрог даже несмотря на то, что сегодня не забыл прихватить с собой толстовку. Тогда-то он, едва не застудившись, поинтересовался у Ивана, почему тот предпочитает сидеть на ветру и у всех на виду, нежели спокойно проводить время в тёплой и уютной палате за просмотром какого-нибудь шоу или уютной болтовнёй с соседями по палате. Не то, чтобы ему самому не нравилось проводить время на свежем воздухе, просто это было странно. — И ничего здесь странного нет. — Словно прочитав мысли Джонса, подытожил тот. — Не знаю, я привык уже, наверно, просто. Просто привык… Откровенно говоря, уже только то, что кто-то к нему, Альфреду, приходит, само по себе событие радостное и немного необычное, поэтому где проводить время – на уличном ли промозглом ветру, в тепле палат, в гулкой тишине коридоров – не так и важно. Главное - за стенами есть мир, в котором кто-то (ну хоть кто-нибудь, хоть иногда!) вспоминает теперь его, Альфреда Джонса, человека, проведшего без семьи и друзей бесчисленно долгие часы заточения в больницах и стационарах. По сути-то, к нему никогда никто не ходил. Да и кому ходить-то? Безвременно скончавшимся родителям? Или друзьям, которые обещали не покинуть его до самого конца, но, как водится, на поверку оказались не такими уж и верными? Да, он действительно никому не нужен и, как ни печально, едва ли не примирился с этим. Но, наверное, оттого, что в самое нужное время и в самом нужном месте появился человек, который отнёсся к нему не как к решённому вопросу (ну вот, только подожди и готовенький, освобождай палату, будь добр), в сердце американца снова разжёгся маленький, но яркий огонёчек, отогревающий душу и заставляющий маленькие воздушные пузырьки лопаться где-то в животе. Всё это было так наивно даже с точки зрения его самого, такого наивного и легкомысленного, но чертовски приятно. Особенно, когда Иван смотрел на него, как на старого приятеля, а улыбался, как любимому. Снова поёжившись, почувствовав сильный порыв ветра, Джонс придвинулся ближе к Брагинскому, ища тепла. И ответной искорки в добрых глазах.

***

Людвигу было лучше. И Феличиано, искренне радуясь этому, позабыл как о не самом лучшем состоянии мужчины, так и о недавнем приступе тоже. Откровенно говоря, легкомысленный Варгас успокоился сразу же после того, как врач заверил его, что состояние пациента стабилизировалось. Это ведь значит, что теперь всё хорошо? Ну и отлично, значит, скоро снова можно будет вести Людвига на прогулку. Ведь такая хорошая погодка не продлится долго! И дальше всё пошло как надо – едва немец успел оклематься от убойной дозы лекарств, как его тут же потащили в кафетерий, ведь: «Ты пропустил обед, а это нехорошо! Теперь ты будешь в плохом настроении до самого ужина, а я не хочу этого видеть» и «Ну же, Людвиг, пойдём! Тебе теперь нужно больше гулять и радоваться, чтобы не зачахнуть совсем!». И вольно (или невольно), немцу приходилось подниматься, дождавшись, пока медсестра отсоединит от него все трубочки и провода, в какой-то мере спасшие ему жизнь, и следовать за Феличиано, исполняя все его глуповатые порой замыслы. И, по мнению самого немца, выступать в роли подопытной зверушки, на которой итальянец учится поведению с больными. Тренажёр он, одним словом. Но Варгаса, похоже, такой расклад вполне устраивал и, благополучно пропустив все увещевания медицинской сестры о том, что пациент ещё слишком слаб, что он серьёзно болен и что ему нужны сон и покой, ухватив своего подопечного за запястье, в скором режиме помчался вместе ним по «ну просто очень важным делам!» И к счастью для одного, но к несчастью другого, мнения пациента не спрашивали, а просто хватали и тащили, на что он, мужественно терпя все неудобства и стараясь сохранить хоть крупицу самообладания, только сквозь зубы ворчал. Время бежало быстро, дни летели за днями. Как и предполагал Феличиано, погода медленно, но верно портилась, раздражая многих своими капризами, позволяя осени вступить в свои права. Начало сентября редко бывает таким холодным и пасмурным, но этот год вообще бил все рекорды аномалий. Однако, перемены погоды, не могли повлиять на незыблемые порядки и привычки обитателей и посетителей онкоотделения. Немыслим был день Феличиано, если он, выспавшийся вволю и назавтракавшийся досыта, не разговорил бы кого-нибудь, случайно встретившегося на пути в больницу или в её длинном и неприятном итальянцу коридоре. Если он не занимал самый уютный столик кафетерия и не пробовал больничную еду, сетуя на то, что дома вкуснее и если он не забегал в «шестую», как к себе домой, по-хозяйски и без стука открыв знакомую дверь. А ещё немыслимым казался день, в котором не было бы долгих и интересных бесед с Иваном и Альфредом, поразительно часто отсутствовавшим и подозрительно много времени проводящим вместе (на заметку: уговорить Людвига поспособствовать шпионажу за этой парочкой. Так же будет веселее!), не был бы замечен Бонфуа, то и дело протаскивавший в соседнюю, седьмую палату какие-то пакеты и свёртки. Еще немыслимо было бы не поинтересоваться у брата, почему того не видно в отделении, а по дому он ходит, горделиво задрав нос. Ну и, конечно же, Варгас считал, что день потерян, не пробудь он с Людвигом весь день полностью, от начала и до самого конца, стараясь держаться к нему как можно ближе, скорее интуитивно выполняя вместе с ним все те лёгкие упражнения и процедуры, которые были ему прописаны врачами. В четверг вот, например, Феличиано потащил вяло сопротивляющегося мужчину на улицу и, в свойственной только ему манере показал, как следует дышать, чтобы избавиться от приступов одышки. Как это делать правильно он, конечно же не знал, просто высмотрел в каком-то третьесортном боевике о кунг-фу и, ссылаясь на то, что интернет полнится статьями о пользе специального дыхания, во дворике заставлял Людвига глубоко вдыхать и выдыхать через нос. Тому это всё, естественно, помогло. Просто не могло не помочь! Краска схлынула с лица Людвига, а сам он, заметно расслабившись, обмяк на скамье. Ведь это же хорошо, да? Значит, у него точно не будет повышенного давления и головных болей… Может, Феличиано совсем не разбирался в медицине, но он искренне старался и, надеясь, что его старания оценят по достоинству, находился подле немца столько времени, сколько это было возможно. И даже чуть-чуть больше. Они обменялись номерами телефонов в третий день, вернее им пришлось это сделать. Когда Феличиано, достаточно беспечный, но недостаточно знакомый со схемой расположения отделений в корпусах больницы заплутал, тогда, спустя полчаса беготни по таким однотипным коридорам, итальянец выбрался на знакомый путь и, к счастью, был найден Трисси, которая тут же заставила волонтёра и его подопечного обменяться номерами и больше не терять друг друга. При этом она выглядела такой расстроенной, что Феличиано для себя решил Людвига больше никогда не терять и непременно выучить карту корпусов. Ведь он пообещал Беатрис! А девушек он, так же, как и его брат, обманывать просто ненавидел. И, опять же, если немцу станет плохо, тот всегда сможет позвонить ему и попросить о помощи. И Варгас не откажет ему в этом, они ведь друзья! Да? Но с немцем, по личному мнению Феличиано, всё было нормально. И теперь, ни на что не отвлекаясь, они могли осуществить самую главную задумку парнишки, которая сформировалась в его голове ещё в самые первые дни пребывания здесь. Они должны были проследить.

***

Забившегося в дальний угол доступного пространства англичанина каждый раз приходилось буквально вытаскивать на божий свет. Не то, чтобы Франциску это доставляло какие-то хлопоты, вовсе нет! Это даже доставляло определённого рода удовольствие – никогда не знаешь, каким Артур будет сегодня – хмурым, озлобленным или просто неразговорчивым. И где он снова будет дожидаться своего покорного слугу, как мысленно выражался Бонфуа, пытаясь идеализировать их отношения, выводя хотя бы на уровень приятельских. И не то, чтобы господин Кёркленд намеренно прятался от него. Всякий раз их встречи происходили после завтрака и целого курса разнообразных процедур. И немудрено, что у парня совершенно не оставалось ни сил, ни мало-мальски положительных эмоций на того, кого он и видеть-то не всегда хотел. Злость всегда приходила сама собой, как только стрелка небольших настенных часов медленно, но верно начинала приближаться к десяти. Артура тянуло спрятаться. Пускай по-детски, пускай и глупо. Но ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не сдаться без боя. Спрятаться, уйти из палаты, из отделения, забиться в самый дальний и самый неприметный уголок больничного двора и не выбираться из него добровольно! Было ли такое поведение странным для Артура? Конечно же да! За всю свою недолгую и несчастливую жизнь он натерпелся такого, что, по сути, должно было давным-давно сломить его и довести до наложенных на себя рук. Но, несмотря на тяжесть своего положения, англичанин размазнёй никогда не был и, хоть и не выказывал особой радости от такой жизни, всегда держался достойно. Но прятаться от чего-то или, тем более, от кого-то? Глупости. Тем не менее, сегодня Франциску снова пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы не остаться без дела. И, найдя Кёркленда, едва не свалившего во дворик, облюбованный уже не ими одними, долго и пристально смотрел тому в глаза, очевидно, с укором. Укор воспринят не был - уже через несколько секунд такого пристального взгляда Артур фыркнул, стараясь не расхохотаться, но всё равно не удержался от смешка. Наверное, это хорошо. Наверное, пускай и повод для редкой улыбки англичанина был пустяковым, это лучшее, что мог для него сделать Франциск.

***

Надо отдать парням должное – они старались вести себя как можно более незаметнее. Ну, точнее, старался итальянец, хоть и по-своему. Людвиг же, как ни старался Феличиано, никак не хотел проникнуться азартом и жаждой приключений, оставаясь только лишь тихой тенью, не мешающей, но и не помогающей Варгасу в таком сложном деле – в слежке за двумя беспечными парнями, которые в этой слежке вовсе и не нуждались. — Людвиг! Надо что-то придумать! — Зачем? Они честно выслеживали парней в кафетерии, прячась за кадками с цветами. Вернее, итальянец, проявивший невиданную активность и разведший подозрительную деятельность, затащил Людвига за самый дальний стол, изменив привычке сидеть у окна и, тихонько придвинул к себе огромный цветочный горшок. Зачем такие кардинальные меры, немец не понимал – они вполне могли просто зайти, купить чего-нибудь перекусить и тихо, не привлекая внимания продолжить заниматься…Ну, чем они там пытались заниматься. Сводничеством? — Как зачем? — Удивлённо, словно мужчина не понимает элементарных вещей, посмотрел на него Варгас, — Им точно нужна помощь! — Помощь в чём? — В налаживании отношений, конечно! — Торжественным шёпотом провозгласил парень. А потом, чуть менее уверенно, добавил — Людвиг, помоги, пожалуйста? И посмотрел на мужчину такими грустными глазами, что отказать ему – грех, пострашнее убийства невинного младенца. Варгас всегда, возможно неосознанно, мог разжалобить и подбить на какую-нибудь авантюру абсолютно честных и ни в чём перед ним не провинившихся людей. Немцу не нравилось, когда им пытались манипулировать, однако… — Хорошо, — Быстро сдался он и, найдя глазами удаляющуюся из кафетерия парочку, продолжил — Пошли.

***

Ивану всё время казалось, что что-то обязательно пойдёт не так. Что именно – он не знал, просто чувствовал и нехотя оглядывался по сторонам, как если бы он был каким-нибудь тайным агентом, обеспечивающим безопасность «особо важному объекту», а за ними вдруг была бы слежка. Едва выйдя за порог больницы, и предъявив на контрольном пункте с трудом добытое разрешение на выезд в город, подписанное двумя подписями – главврача, которого Иван в жизни в глаза-то и не видел, и лечащего врача парнишки, они тут же поспешили к вызванному такси и с головой нырнули в совершенно иной мир – мир негромкой музыки, крепкого табака, пропитавшего обивку сидений и странного, не похожего на больничный, уюта. И стоило им только тронуться с места и отъехать на почтительное расстояние от знакомых обоим мест, как Альфред с радостью прильнул к оконному стеклу, жадно впитывая в себя всё новое или хорошо забытое, всё то, что осталось в жизни до – до поступления в отделение. А Брагинский просто не мог нарадоваться! Ах, если бы он знал, что даже простая поездка в самом заурядном автомобиле станет для Джонса таким приятным впечатлением, он не задумываясь обратился бы к доктору Эдельштайну с просьбой о поездке в первые же дни! Ведь надо отдать мужчине должное, разрешение он добыл и даже сам его подписал за спасибо. Правда! Едва ли знакомый с подобными вопросами русский только подивился – то ли этот Родерих был настоящим идеалистом, то ли дураком, то ли просто хорошим человеком. А может в нём было всего понемногу, но больше думать Иван об этом не мог. Знал только одно – то, что искреннюю благодарность врач прочёл в его глазах и едва заметно кивнул, передавая только-только распечатанный, хрустящий ещё листок. Они ехали молча, каждый думал о своём. И если бы счастье можно было преобразовать в энергию, весь автомобиль светился бы самым ярким светом – как маяк или яркий прожектор, потому что счастлив был не только Джонс, счастлив был сам Брагинский, опьянённый своей гениальностью, но слишком скромный, чтобы кичиться этим. Они ехали, каждый думал о своём, и вне зависимости от того, куда приведёт их непродуманный план русского, день уже удался на славу.

***

— Ну вот, упустили! — С досадой и сожалением проговорил Варгас. — Что ты собираешься делать теперь? — Недоумевая, поинтересовался Людвиг у застывшего и вглядывающегося вдаль Феличиано. Честно говоря, ему не очень-то хотелось делать что-то из того, что можно прийти в голову взбалмошному мальчишке, но он всё равно зачем-то, сам не зная зачем, поинтересовался у того о планах. — Сделаем то же, что и они, конечно же! — Улыбаясь, заявил он. — Не выйдет. — Но почему? — Итальянец до последнего решил отстаивать свои идеи. В конце - концов, он всего лишь хочет помочь! Да и интересно же, куда повёз американца этот Иван. Зная того не первую неделю, Варгасу очень хотелось надеяться, что место, которое русский выбрал для дружеской прогулки (Именно дружеской! И ни о чём другом итальянец не думал совершенно, ведь тогда это было бы немного странно!) было красивым и тёплым, таким, где Альфреду будет уютно так же, как и Брагинскому. — Потому что сначала нужно получить разрешение на прогулку. А оно за день не делается. — Терпеливо разъяснил Феличиано Людвиг, радуясь в душе, что у того СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНО не оказалось необходимой бумажки в кармане. Всё же, непосредственный парнишка не умел строить планы, просчитывая все возможные варианты развития событий и собственные ходы. — Очень жаль. — Глубоко вздохнул тот и прикрыл глаза. Щёки его горели от досады и обиды, но немец искренне не понимал, на что тот может быть обижен – никто же не виноват в сорвавшейся бессмысленной слежке! Но уже через несколько мгновений плечи итальянца снова расправились, а глаза засияли пуще прежнего. И, радостный, он выпалил: — Тогда, может, просто погуляем?

***

Такси миновало городские пределы и застыло на первом же повороте. Поначалу Альфред даже не мог понять – доехали ли они до места или просто заглох автомобиль? Было немного неуютно думать о том, что теперь придётся выходить из тёплого салона и тащиться куда-то, пускай даже вместе с Брагинским, по холоду и, очевидно, грязи, но интерес определённо перевешивал и, стоило только Ивану расплатиться с водителем, как Альфред выскочил наружу, в надежде быстренько размять затёкшие ноги. — И зачем мы приехали в такую глушь? Убивать меня будешь? — С широкой улыбкой на губах поинтересовался Джонс у мужчины, остановившегося чуть позади него. — Всякое возможно. — Ответил тот и, потрепав парня по волосам, зашагал вперёд. Туда, где за лесополосой между деревьями виднелись отблески водной глади. И тут же оказался позади Альфреда, рванувшего к воде. — Подожди, тебе нельзя бегать! — И это всё, что услышал американец, прежде чем дорваться до свободы. А потом была только ничем неприкрытая радость, весёлый смех в два голоса, попытки русского оттащить Альфреда от холодной воды и бесконечное желание растянуть этот день навечно. И когда солнце уже начало садиться, а двое, уставшие и довольные, опустились прямо на траву, дожидаясь вызванного такси, которому от города до их укромного местечка ехать было около получаса, Альфред спокойно и умиротворённо глядел вдаль, словно и не замечая тёплого взгляда, направленного не вперёд, на всю красоту заката, а на него, на Альфреда Джонса, такого одинокого в огромном мире, но такого значимого теперь, сейчас, в это самое мгновение. — Знаешь, я не был на море.* — Словно бы невзначай проронил он охрипшим голосом. Он и сам не знал, чего ожидал услышать в ответ, но уж точно не мягкий смех. И, когда повернулся, чтобы взглянуть – а в чём же, собственно, дело, тот тёплый взгляд, которого он предпочёл не замечать с самого начала, оказался таким мягким и приятным, что из его пут выбираться не хотелось. Улыбаясь в ответ на улыбку и теплея, оттаивая даже теми уголками своей души, которые он клялся навсегда оставить для сквозняка, парень чувствовал, как мир его медленно, но верно переворачивается с ног на голову. — Я тоже люблю этот фильм. — Было ему ответом. — Как только поправишься, мы обязательно его пересмотрим. Вместе. И это вместе совершенно случайно стало тем самым, что побудило Альфреда потянуться вперёд. Совсем чуть-чуть, едва ли между ними было большое расстояние, и прикоснуться к чужим губам своими в лёгком поцелуе. Плевать на болезнь, на весь тот холод, на все те дрянные мысли, что одолеют его после. Сегодняшний вечер не закончится, потому что они ещё должны успеть посмотреть кино. Вместе…

***

Ловино снова пришёл в отделение раньше времени, естественно, не специально. Просто так сложились обстоятельства! Автобус приехал раньше обычного, все светофоры горели ярким зелёным светом, а ноги так засиделись в транспорте, что просто бегом несли его на место. Да, всё было именно так и никакие другие обстоятельства, вольно или невольно не влияли на скорость итальянца, которому, в общем-то, было абсолютно всё равно. И он уже предвкушал тихое утро в тихом отделении, как предвкушают то, что в любую секунду может не оправдать ожиданий и измениться. Так, в общем-то и случилось. Но тихое утро, которое привычно должно было встретить итальянца, было наполнено неясным ропотом и шуршанием чьих-то голосов, шарканьем обуви по плитке пола и едва слышными переговорами врачей и медицинского персонала. И странным образом проникнувшись полумёртвой тишиной и ведомый интересом, Ловино поспешил выяснить, в чём же было дело. — И чего все шумиху подняли? — Недоумевал какой-то мужчина с залёгшими под глазами тенями усталости и морщинистым, но не старым ещё лицом. Его Ловино видел пару раз в кафетерии, тот вечно брюзжал и… А, какого чёрта, он запомнил того, кого в принципе запоминать не должен был? — Не впервой же! — Не впервой, — вторила ему молоденькая медсестричка, обернувшаяся на его голос. — Только раньше все как-то не совсем сами уходили. — А что случилось? — Спросил кто-то третий, безликий. — Из шестой жилец самовыселился. «Самовыселился» - неприятно полоснуло по уху Ловино. Ища глазами кого-нибудь знакомого и не находя, он начинал раздражаться. Какого чёрта? Где брат, где Антонио? Почему так много людей, почему он ничего не понимает, в отличие от других, и что значит это самое «самовыселился»?! Но, кажется, наконец догадался, стоило только у дверей палаты мелькнуть светловолосой голове старого знакомого. Итальянец глупым не был. Слегка наивным – может, но никак не глупым, поэтому, сложив полученные факты в одну картину, получил вывод, расстроивший его донельзя. Русский был белее мела. И даже не особенно приглядываясь, Ловино видел, как вздымается и опускается его грудь, как он пытается отдышаться (или научиться заново дышать после того, как неожиданной новостью из лёгких выбило весь воздух?), как держится за дверной косяк, словно боится, что не удержится на ногах. Варгасу стало его жалко. По-настоящему жалко, ведь только лишь по этой самой причине он сам так не хотел сближаться с кем-либо из пациентов. И всё то, чего он не мог вынести, первым ударило по Брагинскому, которого, как ни странно, итальянец никогда бы и не подумал жалеть. Поджав губы и прикрыв глаза, Ловино отвернулся от двери, от вида бледного и ошарашенного русского и постарался не думать о плохом, переключаясь на гомон голосов. — Мистер Карьедо, Вы снова пропустили утренний приём препаратов. Прошу Вас вернуться в свою палату. Поначалу, едва слышные фразы не вызвали у Ловино никаких эмоций. Слух, совершенно случайно зацепившийся за знакомую фамилию не захотел улавливать смысл дальше. Зачем, всё ведь и без этого понятно – просто дурак Антонио, который снова не желает выполнять то, что велено. Однако, мгновением позже, когда и без того уставшая за одно только утро, голова итальянского юноши повернулась в ту сторону, где только-что звучало имя его незадачливого босса, он не увидел на том ни белого халата, ни лучезарной улыбки, ни отголоска того, кем был парень только вчера, да и каждое утро последней недели. Ладонью левой руки тот прижимал небольшую салфеточку к сгибу локтя. И Варгасу не нужно было быть гением медицины, чтобы понять – Антонио только-только освободился от утренней капельницы. От той самой, которую, по его словам, сам ставил много-много раз во время обходов, от той, которую по его словам… По его словам! Да мало ли что мог наплести этот болван кому угодно и что угодно! Нет, сегодня пусть здесь его не ждут. Сегодня много ещё кто не появится на своём месте…

***

В ночь на 12 сентября покончил с собой двадцатиоднолетний Альфред Джонс, своим ужасным деянием пошатнув спокойную и размеренную, тихую больничную жизнь, перепугав большую половину особенно чувствительных особ, и, сам того не ведая, шокировал и расстроил человека, которого радовал самим фактом своего существования. Не смотря по сторонам, Иван, никем в суматохе не замеченный, на ватных ногах пробрался к выходу, чтобы затем покинуть отделение насовсем. И ни в больнице, ни в волонтёрском центре его больше не видели. Отступило тепло, захлестал холодный осенний ветер, ночами завывая в переулках свою похоронную песнь. Песнь по улыбке и сломленном духе, о потерянной жизни и едва ли успевшей заняться искре любви.