Совершенство

Теодор.       После захода солнца вы увидите совсем другой Париж. Не тот угрюмый и неприступный, коим он бывает при свете дня. Вечерний город сводит с ума своей красотой, зажигаясь миллионами огней, словно рождественская елка. Запах самой изумительной еды настойчиво зовет вас заглянуть в очередной ресторанчик, а смеющиеся туристы, говорящие на самых разных языках, убеждают вас, что Париж — это вечный праздник. Зимой, летом — когда угодно, — город веселья и разврата манит вас в свои жаркие объятия.       Однако сегодня я смотрел на всю эту до тошноты знакомую помпезность с вежливым равнодушием. Ежедневные праздники, даже самые веселые, начинают со временем надоедать. Мимо привлекательных ресторанов, кафе и кондитерских с безумно аппетитными витринами проходишь, даже не взглянув. И голосистые уличные певцы, распевающие "Бэль" и трясущие крохотными металлическими Эйфелевыми башенками-брелками, больше не привлекают твоего внимания. Бывало раньше, в детстве, услышишь их хрипловатый голос и бежишь, как бешеный, чтобы только поласкать слух очередной любовной балладой.       И вот веселье осталось позади и ты, нахмурившись, идешь по знакомому спальному району, освещаемому слабым светом уличного фонаря - желтые лужицы на вымощенной булыжником дороге.       Обычно пожилые родители звонят своим детям, чтобы узнать, как у них дела, мой же отец звонил только тогда, когда попадал в очередную заваруху. Но ты, как преданный сын, срываешься с места, даже несмотря на фиговое настроение, и спешишь навестить отца. Я старался навещать его как можно чаще, приносил продукты, книги, которые он, скорее всего, даже не открывал, чистое белье; пытался нанимать сиделку, но ни одна не продержалась больше недели - сбегала в слезах.       Подойдя к знакомому, полуразвалившемуся зданию я, не замедляя торопливого шага, направляюсь к квартире. Здесь прошло все мое детство и юность. Но сейчас, при виде этого места, сердце не начало радостно биться, как в те, навсегда потерянные в прорве событий, деньки.       Дверь была открыта и распахнулась настежь при малейшем нажатии на нее. Петли застонали. Едва державшаяся на месте дверная ручка начала мерно постукивать оторванной от двери стороной. Вздохнув привычный спертый воздух, я прошел по крошечному коридорчику, попутно перешагивая кучи какого-то никому не нужного хлама. Что здесь вообще произошло?       Отец сидел на полу перед телевизором в одной из спален. Устремив бессмысленный взгляд в экран, он периодически делал щедрые глотки из полупустой бутылки шотландского виски.       Окна завешаны плотными занавесками, во мраке комнаты царит хаос. — Папа? Что такое?       Я внимательно рассматриваю его опухшее лицо и жирные, явно давно не мытые волосы, торчащие во все стороны. — Тео... Как ты здесь... оказался? Ммм? — Еле ворочая язык, выговорил отец, с осуждением смотря на меня. — Ты сам позвонил час назад и попросил приехать! Черт, пап, что случилось? Зачем ты так наклюкался, а? — Не помню, совсем...       Он сокрушенно покачал головой, когда я приблизился и опустился на колени, чтобы получше рассмотреть его лицо. — Ты не помнишь почему так нажрался? — Не дерзи мне, щенок! Я не пьян, почти... — вдруг взбесился он, со всей серьезностью смотря на меня. — Конечно не пьян! Ты трезв, как стеклышко, — ухмыльнулся я, помогая ему встать с пола, — пойдем-ка, я уложу тебя в постель, великий трезвенник. Завтра мне все расскажешь.       Кое-как мы дошли до второй, совсем маленькой спаленки, украшенной кружевами где только можно. Комната всегда была чистой и в ней ничего не менялось уже двадцать один год.       Уложив отца на двуспальную кровать с рюшками, я накинул плед ему на плечи. — Тео? — Прохрипел отец, облизывая пересохшие губы и лохматя отросшие черные волосы с сединой у висков. — Да? — Как твоя... работа?       Я замешкался. Такая забота была для него редкостью. — Так себе, — отвечаю, горько усмехнувшись и вспоминая сегодняшнюю выходку Ноэль, — мне трудно найти общий язык с этими ребятами, мы росли в разных мирах.       Он с тоской смотрит на меня. — Извини, это... я во всем ви...новат — Спи давай, завтра поговорим по душам, - все еще улыбаясь сказал я, выходя за дверь.       В голову снова полезли мысли о девчонке, жестоко покалечившей мою гордость сегодня. Ну, ничего, война, значит война. Планы один за другим начали выстраиваться в уме. Да, она пожалеет! Горько же ей придется.       От этих дум мне, почему-то, становилось радостно до одурения. Я предвкушал жестокую месть.       Счастливо вздохнув, я нашел инструменты в захламленной кладовке и, насвистывая веселую мелодию, принялся за оторванную ручку двери.