Сверкающие глаза

      Грэг Адамс              Наверное, это должно было произойти. Ну, эта пауза в боевых вылетах. Конечно, сложно представить себе, что корабли Отряда, который для очень многих разумных органиков, а теперь уже – и разумных синтетов - является чем-то легендарным и почти неуязвимым, останутся у причалов Цитадели надолго. Обязательно и «Волга» и «Нормандия» будут участвовать в боях за Цитадель. Обязательно легендарная Аликс будет снова и снова говорить в эфире Станции: «Я – Аликс, четвёртый ИИ Отряда…». Обязательно. Потому что из вот таких вот мелочей и складывается представление о чём-то большом, сложном, многогранном, чем, собственно, и является Отряд, где мне, Грэгу Адамсу отведена важная и многогранная роль главного инженера фрегат-крейсера «Нормандия».       За время, прошедшее с начала войны с Жнецами я изменился. Не мог не измениться. Эта война меняет всех – и разумных органиков и разумных синтетов. Когда-то для меня, человека и инженера, были пределом мечтаний многочисленные, работающие как единый организм, виртуальные интеллекты, а теперь я всё чаще встречаю космические корабли, командование и экипажи которых с пониманием относятся к присутствию на бортах настоящих искусственных интеллектов. Пусть пока размещённых в деках, пусть пока лишённых автономных самоходных платформ, но поворот в сторону активного сотрудничества с ИИ сделан. И в этом повороте есть немалая заслуга Отряда.       Теперь мне пишут очень многие главные инженеры и гражданских и военных кораблей Сопротивления – а не в Сопротивлении теперь только корабли Жнецов и их приспешников и остались. И мы активно, почти ежедневно, а бывает, что и ежечасно обмениваемся информацией и опытом о том, как лучше обеспечить искусственным интеллектам возможность помочь нам, разумным органикам Галактики победить этого внегалактического агрессора, каким являются Жнецы.       Я знаю о том, что искусственные интеллекты других космических кораблей, проще говоря, ИскИны, активно общаются с нашими отрядными киборгессами и киборгом по привычным для них каналам связи и не вижу в этом ничего особо опасного. Я знаю о том, что многие искусственные интеллекты готовы предложить руку и сердце и Марку, и Оливии и Аликс. Особенно – Оливии и Аликс, ибо только эти две киборгессы… пока только эти две киборгессы обладают полной, самой передовой и постоянно совершенствуемой ими технологией стапель-центров. Той самой технологией, которая и обеспечит взрывной рост численности искусственных интеллектов. Но Аликс хранит верность Шепарду и своим дочкам, а Оливия… Оливия хочет стать женой Джефа Моро. Законной женой, законной супругой.       Она его, Джефа, не жалеет, нет. Жалость для Моро – это уж совершенно лишнее. Он сам себя не жалеет. Он работает, он живёт полноценной, полной жизнью и очень рад, горд и доволен своей жизнью, своей нынешней жизнью. Именно такой жизнью. Он знает о том, что Оливия любит его и, мне представляется, что он тоже постепенно влюбляется в неё. Наверное, в том числе и потому, что Оливия теперь может очень надолго оставаться на борту «Нормандии» и, значит, часто бывать подолгу рядом с ним.       Да, конечно же, она теперь часто летает и на «Волгу», где общается с волговцами очень плотно и плодотворно, а особенно – с Титовым, Селезневой и Стрельцовой. И ещё она много и увлечённо работает с Явиком над новыми порциями информации из «обелисков». Это для неё хороший отдых от рутины повседневности. Ведь эта информация – совершенно новая, к ней ещё никто не имел полного доступа… Так, отдельные попытки, конечно, были, но под нажимом нескольких ИскИнов, под нажимом воина древней расы эти обелиски раскрывают свои тайны гораздо быстрее и полнее. Потому Оливия думает…       Я знаю, она думает о том, чтобы породить ИскИны, очень похожие, может быть не только внешне, но прежде всего внутренне – на Джефа Моро. То, что теперь два места из шести в пилотской кабине предназначены только для киборгов – показатель. Показатель того, что мы действительно учимся сосуществовать, сотрудничать с новой расой искусственных интеллектов. Уже не сетевых искусственных интеллектов, а интеллектов индивидуальных, да, связанных между собой, но сориентированных, в основе своей, на индивидуальное развитие.       Наша «Нормандия» стала домом для ИскИнов, домом, общим и для разумных органиков и для разумных синтетов. Домом, который важен, ценен и необходим и для тех, и для других. Сейчас, глядя на график сменного дежурства, расписанный на несколько месяцев вперёд, я вижу, как ИскИны Отряда неизменно включены в состав дежурных смен и резервных смен экипажей и команд. Они работают рядом с нами, разумными органиками. Работают, в том числе и потому, что хотят победить эти полумашины, этих Жнецов, победить, чтобы в Галактику вернулся мир, вернулось спокойствие. Чтобы в Галактике теперь сосуществовали не только разные расы разумных органиков, но и разные расы разумных синтетов. Так уже было. Во времена протеан так уже было.       Мы, думается, учтём опыт протеан, а война с Жнецами станет мощной прививкой против желания устроить противостояние нынешних разумных органиков с нынешними двумя расами синтетов – гетами и нашими ИскИнами. Наверное, потому наши ИскИны и интересуются содержимым обелисков, потому что это – информация из гораздо более глубокого прошлого, чем то, что было доступно даже протеанам. ИскИны и разумные органики сосуществовали не раз и не два в пределах нашей Галактики. И Жнецы сделали только один возможный вывод из этого сосуществования – только тот, который был выгоден именно им. О том, что война синтетов и органиков неизбежна и обязательно приведёт к взаимному уничтожению. Жнецы пытаются предупредить эту войну, выкашивая органиков как сущностей и подчиняя себе синтетов. Предупредить, по-своему предупредить.       Только вот предупредить они могут в рамках той концепции, которая выгодна породившим их Левиафанам, привыкшим не отвечать за свои решения, за свои желания, за свои поступки. А мир в Галактике зиждется сотни лет, тысячи лет на величайшей и глубочайшей ответственности всех, имеющих разум, а значит – и свободу выбора. И если в этой Галактике появляется кто-то, кто считает себя выше, лучше, краше – система рушится. И начинается противостояние.       Надо устранить не только Жнецов. Надо устранить их пособников – вольных или невольных. Надо поставить под жёсткий контроль Левиафанов, а то они, чего доброго, пожелают и в дальнейшем обрести те же масштабы власти… Нет, теперь власти такой им не видать. Время неограниченного, существенного, огромного могущества Левиафанов окончательно уйдёт с момента победы нынешних обитателей Галактики над Жнецами. Мы остановим Жнецов и Левиафаны станут всего лишь одной из рас, населяющих Галактику. Одной из. Не лучшей и не худшей расой. Обычной. Одной из многих.       Наверное, нам придётся ещё многое узнать, понять, почувствовать, увидеть и осознать, общаясь с ИскИнами во всевозрастающих масштабах. Я видел, как Аликс целует Джона. Я видел, как целуют Джона Зара и Лекси. Да, они не полностью похожи на нас, органиков, разумных органиков. Они – синтеты, разумные синтеты и они ими останутся навсегда. Да, они хотят понять нас, понять, для того, чтобы сосуществовать с нами как партнёры, как друзья, потому что Галактика – наша общая галактика – это и их дом. Единственный доступный для них дом. В котором они могут и имеют право жить вместе с другими носителями разума, будь то синтеты или органики. А может, нам удастся встретиться и пообщаться с Существами Света. Кто знает, кто знает. Я знаю, что синтеты Отряда свободны в своём выборе, что они обладают необходимыми степенями свободы. Они – не слуги, не рабы, не безмозглые, жёстко ограниченные киберы,. Всегда Галактика была домом для всех носителей разума. И в очередной раз мы попытаемся сделать так, чтобы наша Галактика, в которой суждено жить нам, нынешним разумным органикам и нашим детям и нынешним разумным синтетам и их детям… была непобедима и была домом, в котором всем будет хватать света и тепла.       Когда-то мы, люди, только читали о том, как синтеты, разумные синтеты порождают себе подобных. А теперь я видел это собственными глазами. Видел это, чувствовал это. Да, многое в этом акте творения оставалось для меня скрытым… Мы, люди, как цивилизация Большого Космоса, всё же очень молоды. Но теперь на кораблях Отряда есть дети и у разумных синтетов и у нас, разумных органиков. Те дети, которые уйдут в будущее дальше, чем мы. Сделают больше, чем мы, лучше, чем мы. Поймут многое глубже, чем мы. Полнее. Так и должно быть. В этом – тоже жизнь. Настоящая жизнь.              Джеф Моро              Хорошо, что теперь «Нормандия» сможет провести у Цитадели почти целый год. Хорошо. Потому что она всё же – специальный разведывательный фрегат, а не стандартный армейский фрегат и воевать в линии с эскадрой Жнецов, если сказать помягче – просто не её профиль. Вот прятаться, скрываться, уходить от возможного преследования или от реального преследования или от повышенного внимания армейских разведфрегатов – это как раз для «Нормандии» обычное дело, а вот воевать в линии – это явно не для неё. Может быть, теперь, когда она стоит на внешнем рейде Цитадели, среди других боевых кораблей Флотов Охраны Станции, ей тоже найдётся дело. Если «Нормандия» будет не одна – она тоже может причесать корабли Жнецов неслабо. Всё же двенадцать «Таниксов»… Такая длительная пауза в полётах… Непривычно как-то, но придётся перетерпеть. Не смириться, нет, просто перетерпеть. Да и никто фрегат-крейсер на прикол не ставит, просто пока некуда лететь. Не за чем и некуда. Пока во всяком случае. Может потом, через месяц или два…       А что у нас через месяц? Через месяц, может, чуть раньше всему Отряду каперанг Стрельцова и капитан Шепард наконец представят своих детей. Да, официальную семейную фотографию с детьми уже все отрядовцы видели, посмотрели по нескольку раз, некоторые даже больше десятка раз просматривали. А через месяц, когда малютки достаточно окрепнут – все отрядовцы увидят их вживую. Не на фотографии на экранах, а вживую. Первые дети, рождённые на борту кораблей Отряда. Ради такого стоит придти к Цитадели и остаться у Станции очень надолго. Чтобы у Стрельцовой и её детей было всё хорошо. Медики Отряда въедливы до невозможности, они скорее поверят, что часть угроз и опасностей каким-то образом сумела выскользнуть из-под их внимания, чем поверят в то, что никаких опасностей и угроз нет…       Этот синдром Вролика… Ломкость костей. Думал ли он, Джеф Моро, что когда-нибудь будет так активно работать? Наверное, рейд за Четвёртую Омегу стал поворотным пунктом в его карьере. После этого рейда уже никто в ВКС Альянса не считает его каким-то занюханым инвалидом, только по недоразумению занимающим пилотское кресло специального разведфрегата. И наградили его за тот рейд по-царски. Одни из самых высоких орденов пяти ключевых рас украшают теперь парадную формёнку. Редко он её одевает. Почти никогда. Перед кем хвастаться-то? Перед Отрядовцами, каждый из которых за тот рейд был удостоен не менее важных высоких и ценных наград?       Наверное, сейчас, когда Отряд надолго останется у Цитадели, у него будет немало возможностей для того, чтобы пройтись по станции. И в гражданском и в форме. Отрядовцев на Цитадели знают и уважают. Да, ходит он медленно, осторожно, даже с некоторой опаской. Всё же Чаквас и Селезнева смогли немало сделать для того, чтобы он не сгибался при ходьбе уж слишком, чтобы он не опасался падений. Да и не будет он теперь ходить один. Рядом с ним будут обязательно другие Отрядовцы.       Рядом с ним будет Оливия. Первая киборгесса Отряда. Да, формально она – может быть – вторая, после Марка, но… Фактически она – первая. И она… неравнодушна к нему, Джефу Моро. Вот персонально к нему. Он это видит, знает, чувствует. И ему… это приятно. Если уж капитан Шепард стал мужем киборгессы Аликс и отцом её двух дочерей – прекраснейших и умнейших молодых киборгесс… То уж ему-то Джефу Моро грех пугаться и отрицать тот факт, что и он тоже… неравнодушен к Оливии. Старшая киборгесса всё же. Опытная, знающая, практически постоянный третий пилот фрегат-крейсера. Она по праву занимает место в пилотской кабине «Нормандии». Если уж её дочь Аликс – легенда Цитадели, то сама Оливия – легенда Отряда.       Совсем недавно столь специфический интерес разумного органика к разумному синтету привёл бы к очень негативным последствиям. А теперь… Теперь и он, шеф-пилот фрегат-крейсера знает, что на бортах многих других боевых военных и гражданских кораблей ИИ обрели совершенно иные, гораздо более высокие и полные права гражданства. С ними стали намного плотнее общаться. Даже словесно, даже если эти ИИ не имеют мобильных платформ. Всё равно – общение теперь между разумными органиками и разумными синтетами не ограничено только протоколами и приказами с распоряжениями. Многие, очень многие разумные органики поняли, что с ИИ можно поговорить о многом другом, что совершенно не вписывается в стандартную рабочую рутину. О природе, о поэзии… О высоком. Многие пробуют с ИИ поговорить и о философских проблемах. И ведь получается. Ни ИИ не возражают, ни тем более органики.       В полётах, которые всё чаще фиксируются не иначе как боевые вылеты, иногда хочется поговорить с новым неизвестным собеседником об очень многом. Роскошь общения оказалась единой страстью для очень многих органиков независимо от расы. Говорят, даже ханары, получившие недавно первый ИИ, способный понять их цветомузыку, были в восторге, сумев поговорить с ним об очень многом и получить внятную приемлемую реакцию. Богатую реакцию. Что же говорить о ключевых расах – те вообще влюбились в свои ИИ. И постепенно запрет, выданный цитадельскими сидельцами – Советниками забывается как бюрократический паразитический выверт. Обесценивается не то что с каждым днём – с каждым часом.       Теперь ИИ учатся. Учатся на опыте Оливии, Аликс, Марка. Осознают себя как самодостаточные уникальные индивидуальные личности. Да, способные объединяться в сеть, но прекрасно чувствующие себя и вне сети. Аликс спасла «Цитадель». Оливия спасла «Нормандию». Неоднократно спасала в рейде за Четвёртую Омегу и потом спасала неоднократно. Может быть действительно в Галактике наступает новая эпоха? Эпоха нормативного, мирного сосуществования и взаимодействия разумных органиков и разумных синтетов. Тех самых синтетов, которые тоже должны были пройти определённый путь развития. Найти своё место. Осознать себя.       Хочет ли он того, чтобы рядом с ним была Оливия? Наверное, хочет. Этот опыт… поистине уникален. Если уж Шепард решился стать мужем… мужем киборгессы, младшей киборгессы, которая в кратчайшие сроки родила унаследовавших многие лучшие старпомовские черты ИИ, получившие прекрасные тела стараниями всех отрядовцев, то чего ему-то медлить? Впереди – как минимум год у Цитадели. Да, будут боестолкновения, будут, быть может, и кратковременные вылеты в ближайшие к Станции звёздные системы. Главное – теперь есть выбор, где проводить время, свободное от полётов – на фрегат-крейсере или на станции. И главное, что теперь он сможет жить не только в каюте на борту фрегат-крейсера, но и на Станции, в апартаментах в городке Штаб-Квартиры. Да, за месяцы войны городок разросся, но ведь и Штаб-Квартира там теперь уже далеко не временная, а очень даже постоянная. И он, Джеф Моро, сможет не раз и не два пригласить киборгессу Оливию на свидание. Как полагается мужчине. Он, конечно, постарается, чтобы она не была уж чем-то очень занята в это время. Чем-то очень срочным. Хотя… он же понимает, что Оливия способна распараллеливать работу так, что любой органик белочёрной завистью обзавидуется. Вот идёт она по Цитадели и никто не скажет из окружающих её органиков, что она чем-то сейчас вот в этот самый момент, в это время уж очень занята. А ведь она постоянно на многоканальной связи и с кораблями Отряда и со станционной Штаб-Квартирой. Она постоянно контролирует состояние фрегата и крейсера, состояние и безопасность членов Отряда. Она перелопачивает ежесекундно терабайты информации, профильтровывает их по сотням признаков. И уж конечно она не забывает внешне маскироваться, ведь в чистом виде она – оружие. Грозное, уникальное оружие. И присутствие рядом с ней его, Джефа Моро, поможет ей немного… расслабиться что-ли. Хотя… ясно, что большой и существенной конкуренции он, шеф-пилот фрегат-крейсера составить киборгессе, обладающей уникальной агентурной подготовкой, скорее всего, не сможет, но ведь и она не хочет чувствовать себя всё время только механизмом для перемалывания кодов, данных, всяческой цифири и формул. Она хочет чувствовать себя… живой.       Никакого парадокса в таком её желании Моро не видел. Если уж её родная, да, да, именно родная, а не приёмная дочь вышла замуж за разумного органика и родила детей от него, то уж ей, её матери, как говорят люди, а в особенности – имперцы, сам бог велел. В смысле подумать и о замужестве и о детях. Оливия очень будет рада расслабиться, дополнительно укрепиться в понимании того, что она – не механизм, не кибер какой-нибудь. Она – не просто ИИ – она киборгесса. Именно так её называют чаще всего отрядовцы, а за ними привыкают называть и те, кто к Отряду не имеет ни малейшего отношения.       Благодаря помощи Оливии и Аликс в прошлый раз удалось таки отстоять Цитадель от согласованной многоуровневой атаки сил «Цербера». И тогда пришлось попотеть, но что было бы, если бы не помощь Аликс? Её появление на сцене было для «Цербера», как теперь совершенно ясно очень многим, если не всем отрядовцам, абсолютной неожиданностью. Так сказать, неучтённый, но очень мощный и вредный для «Цербера» фактор. Аликс, конечно, скромняга из скромняг, именно так, не скромница какая, а скромняга. Не хочет она ни персонального монумента в свою честь на Цитадели, ни постоянных здравиц в свою честь. Всегда говорила, говорит и, наверное, будет говорить, что она только работает. Всем бы органикам разумным так работать. И быть такими же скромными.       Теперь все киборгессы – и две младшие и две старшие разделят между собой сферы влияния. Кто-то из них переселится на Цитадель, в Штаб-Квартиру, кто-то обязательно останется на кораблях. Наверное, Оливия всё же останется на фрегате, хотя она обязательно будет часто летать и на крейсер, ведь надо же будет помогать Светлане Стрельцовой. Каперангу, конечно, с радостью помогут и Аликс и её дочери. Но у них у всех троих есть большая и сложная работа с содержимым «обелисков», которую, конечно, будет продолжать Явик. Но и о детях капитана Шепарда, о Марии и об Александре молодые киборгессы и их мама ни под каким видом забывать не хотят. Уникальное детство будет у сына и дочери Шепарда – на руках у киборгесс. Прямо заглавие для какой-нибудь части большой книги воспоминаний. Они, конечно, с радостью будут меняться, тем более, что теперь у них будет ещё одна пара близнецов – дети Эшли Уильямс. Ей тоже потребуется помощь. Аленко, конечно, будет рядом с ней, это даже не подлежит ни малейшему сомнению, но и им, второй паре детей членов Отряда будет очень полезно получить с рождения уникальный опыт сосуществования и взаимодействия с киборгессами. Потом, когда подрастут, наступит очередь для знакомства с Марком, но до этого ещё очень далеко, хотя, как уверяют медики Отряда, дети отрядовцев развиваются, формируются и растут очень быстро, а взрослеют без ущерба для детства – ещё быстрее.       Что может получиться из взаимоотношений между ним, Джефом Моро и Оливией – сейчас трудно сказать. Почти невозможно. Может быть, этот год у Цитадели позволит ответить на этот вопрос более точно и чётко. Может быть. А пока он очень радуется, когда Оливия приходит к нему в пилотскую кабину или в каюту, где теперь он себя чувствует не менее спокойно и уверенно, чем за пилотским пультом. Да, Оливия не любит принимать пищу как органик, хотя может и умеет это делать так, что никто не усомнится, что перед ним – живой человек из плоти и крови, но разве только в ресторан или в столовую можно пригласить столь красивую и умную киборгессу? А музеи, а выставки, а магазины, причём – не обязательно продуктовые? А кинотеатры, театры и концертные залы – да трудно сразу всё перечислить, что можно посмотреть на станции, не ставя спутницу перед необходимостью показывать высочайший класс агентурной подготовки обязательным участием в совместной трапезе. Оливия способна часами говорить на любые интересующие обычных людей темы, но она, что особенно ценно, умеет не подавлять собеседника своей эрудированностью, умеет слушать и слышать спутника, умеет чувствовать его, обращать внимание на мельчайшие признаки, на которые не каждый профессионал-органик обратит внимание и уж тем более не всегда истолкует эти признаки правильно.       Во всяком случае сейчас, в первые дни, пока идёт адаптация отрядовцев к жизни «на два дома», можно не форсировать ситуацию – и он и Оливия будут очень заняты и на корабле и в Штаб-Квартире. А потом… потом будет всё хорошо. Настолько хорошо, насколько это вообще возможно во время войны с Жнецами. Всё будет хорошо, потому что этого хочет он, Джеф Моро и хочет, в чём мало кто сомневается, Оливия.              Дэвид Андерсон              То, что впереди – целый год почти постоянной стоянки кораблей Отряда у Станции, не радовало. Если бы не понимание того, что на Цитадель будут продолжаться нападения сил Жнецов и их сообщников и потому и «Волга» и «Нормандия» не швартуются к Докам, а остаются на внешнем рейде, было бы совсем скверно. Наверное, нормандовцы правы – он, Дэвид Андерсон, живёт нормально тогда, когда воюет. Пришлось повоевать с Коллекционерами, в том числе и в рейде за Чётвёрку – он там жил полной жизнью и даже был счастлив. Да и мотание по галактике в ходе прочёсывания планет как-то не влияло на него, командира фрегат-крейсера отупляюще. А вот ничегонеделание, безделье, пребывание вдали от угроз и опасностей… Они действительно вредно влияют на его состояние и настроение.       По меньшей мере теперь он сможет жить и на Станции и на фрегате. Да, уже имелся опыт на Омеге. Здесь легче – всё же центральная станция обитаемой части Галактики, главный городок Штаб-Квартиры Отряда. Нет необходимости отказываться от аппартаментов. Никакой необходимости нет. Здесь – всё своё изначально, не то что на Омеге, где многое, очень многое делалось по желанию Арии. Может быть, эта восьмисотлетняя азари и любит его, но сейчас ему самому хорошо известно – она уже находится в поиске и обязательно найдёт себе разумного органика, который согласится стать её мужем. Или женой. В общем – спутником жизни. Пусть. Протеанин подарил ей возможность иметь детей, продлил её годы. Наверное, она это заслужила, а может быть, это надо было для того, чтобы понадёжнее вытащить её из-за Грани…       Он, Дэвид Андерсон сможет жить и на фрегате и на Станции потому, что у него теперь есть человек, на которого он может полностью положиться. Да, это Джон Шепард. Его старший помощник. Его, в какой-то мере, ученик. Расписание и графики сменности составлены так, что кто-то из них двоих будет обязательно на фрегате. Случись что – Джон справится. Он не один, ему помогут. Фактически, нормандовцы признали его своим командиром. Да, тяжела была эта процедура признания для него, Андерсона, но, может быть, так было необходимо. Война… Неизвестно ещё, чем обернётся этот год почти постоянного пребывания у Станции.       Война… А он уже достаточно стар, чтобы понять – сейчас каждый день для него может стать последним. В прямом смысле последним. И потому для него каждый прожитый сейчас день – особенно ценен и важен. Да, он не одинок, за ним и рядом с ним – экипаж. Состоящий, кстати, не только из людей, но и из инопланетян и из синтетов. Вряд ли он десяток лет тому назад мог бы представить себя в таком окружении. Командиром такого экипажа… А теперь он не только не представляет себя в каком-либо другом окружении – для него это окружение единственно возможное. Как принято признавать, они через многое прошли бок о бок. И теперь могут доверять друг другу гораздо больше, чем раньше.       Впереди – участие в отражении атаки на Землю. Нет никаких сомнений в том, что Жнецы с приспешниками атакуют материнскую планету человечества – слишком уж люди насолили этим полумашинам. А потом… потом рейд в Тёмный Космос. Без него нельзя будет обойтись. Невозможно будет обойтись. Надо ставить точку в истории Жнецов. Жирную окончательную точку. Так поставить эту точку, чтобы исключить любую возможность возвращения этой глобальной для галактики опасной проблемы. Потому… Потому даже если сейчас невозможно представить себе в деталях, что ждёт их в Тёмном космосе, нет никаких сомнений в том, что там будет очень сложно и трудно. И потому экипаж фрегат-крейсера будет участвовать в рейде в полном составе. Уже сейчас ясно – никто из нормандовцев ни под каким видом не откажется поучаствовать в этом рейде. Их не остановят даже ранения и иные обстоятельства… Да, Отряд имеет невозвратные потери. Трое полисменов-десантников. Вечная отметка рейда за Четвёрку, режущая болью сознание, едва только попытаешься вспомнить основные моменты этого рейда. А вспоминается он часто. Ни до ни после у Отряда в целом и у нормандовцев в частности не было невозвратных потерь. Хочется верить, что и потом, в будущем, в ближайшем будущем удастся избежать таких потерь. Да, ранения и травмы – будут. В этом нет ни малейших сомнений. Но потери… Нет, потерь нельзя допустить. И он, Дэвид Андерсон очень надеется на отрядных медиков. Прежде всего на Карин…       По разным причинам разумные органики отказываются создавать семью. Да, принято так, чтобы обязательно человек женился или выходил замуж, чтобы в семье появлялись дети. А Карин медлит и не торопится. Хотя ясно, что она намного меньше теперь зациклена на своей работе. Нельзя сейчас уже однозначно сказать, что она «вышла замуж за свою работу». Теперь так сказать уже нельзя. Да, она – высокопрофессиональный врач, хирург от бога, травматолог, военный медик и специалист по лечению инопланетян. Уникальная специализация. И сейчас она продолжает работать с прежней нагрузкой, но теперь у неё предостаточно помощников, теперь она не только сама работает, но и учит других. Хотя бы правильному оказанию экстренной медицинской помощи. На войне, особенно на такой войне – это может спасти жизнь. Может сохранить здоровье. И Карин учит отрядовцев. Учит и, как понимает он, Дэвид Андерсон, она благодарна отрядовцам за то, что до сих пор ей приходится лечить только ранения и только травмы. Да, разнообразные, да, бывает, что и тяжёлые. Но пока что ей, к счастью, не приходится вытаскивать никого из отрядовцев из-за Грани. Он, Дэвид Андерсон, уверен, что она готовится к этому, готовится постоянно, но, к счастью, пока её подготовка не пригодилась. Зато она пригодилась в другом смысле: отрядовцы верят своим отрядным медикам. Верят. Верят в то, что их спасут, что их вытащат, что им вернут максимум возможного здоровья. Потому что списываться на берег никто из отрядовцев не желает ни под каким видом. Для многих корабли Отряда, Штаб-Квартиры стали единственными родными домами. К сожалению, это тоже свойственно такой Войне. Ему, командиру корабля хорошо известно, сколько похоронок получили нормандовцы за последние декады. Далеко не все колонии, где жили земляне, да и не только земляне, оказались хорошо, достаточно защищены от атак Жнецов и их приспешников. Далеко не все… Потому… потому для многих нормандовцев теперь семьёй является экипаж фрегат-крейсера. И, соответственно, корабль – единственным сохранившимся родным домом. У многих нормандовцев родные погибли на кораблях, во время эвакуации или во время переходов к более защищённым колониям. Да, такие колонии есть и сейчас, туда постоянно прибывают корабли, но не все корабли доходят туда в целости и сохранности. Конвои с беженцами несут потери. Большие потери. Трудно, очень трудно свыкнуться с тем, что ты один на целом свете. Что твои родные превратились в облачко газа стараниями полумашин. Безжалостных, идущих до конца в стремлении в очередной раз уничтожить жизнь, органическую разумную жизнь в Галактике.       Карин сейчас очень трудно. Она, как главный врач фрегат-крейсера, ведёт большую работу по поддержанию психологической безопасности, проще говоря – заботится о том, чтобы члены экипажа и команды фрегата не были психологически подавлены и травмированы тем, что несёт неизбежно с собой противостояние с Жнецами. Можно даже не говорить постоянно «и их приспешниками». Они - одно и то же. Но всё же хочется говорить, потому что в этом постоянном упоминании - признание слабости жителей Галактики. Мы сами во многом виновны. Виновны в том, что на многое, очень на многое по самым разным причинам не обращали внимание. Должное внимание. А временами – вообще не обращали внимания. Никакого. Даже самого минимального. Если бы мы, разумные органики, были чуть менее ленивы и чуть более любопытны… Многих проблем, многих потерь удалось бы избежать или хотя бы уменьшить их масштабы.       Сейчас Карин уже не прежняя затворница медотсека фрегата. У неё есть помощницы, есть коллеги, есть те, кому она может передать и передаёт свой богатый практический и теоретический опыт. И сейчас Карин может работать не только как военный медик, как хирург. Она теперь может работать и как обычный гражданский врач. Пока может работать. Наверное, эта годичная стоянка у Цитадели – последняя крупная пауза перед тем, как Отряд не будет выходить из боёв декадами и месяцами. Карин уже улетела на Цитадель и сейчас просто грабит медсклады станции, добиваясь одного – чтобы медицинская служба фрегата была лучшей в Отряде. Тем же, конечно, занимается и Алла Селезнева. Может, главный врач и администратор, но и Селезнева и Чаквас тогда – просто уникальные администраторы. Кому как не им лучше всех в Отряде знать, понимать, ведать, что потребуется в самое ближайшее время для того, чтобы спасти немало жизней и сохранить почти полное здоровье не одному разумному органику, а многим.       Сейчас Карин постепенно обращается к важной части своей работы медика – к тому, чтобы «вести» беременности и помогать роженицам. Может быть, эта работа поможет ей тоже осознать, что и она должна ощутить себя женщиной? Как там у Ефремова? Амфора мыслящей жизни? Красиво, хорошо сказано. Рождение детей у Шепарда, рождение детей у Уильямс, рождение детей у Аликс. Постепенно Отряд становится микропоселением, в котором теперь живут и действуют не только взрослые, но и дети. Наверное, это лучшее свидетельство, во всяком случае – одно из самых сильных свидетельств мощи разумной органической жизни. Как бы там ни было – разумные органики знакомятся, сближаются, у них появляются дети. И в этот год стоянки Отряда у Цитадели таких детей будет очень много. Почему-то ему хочется верить в такое… чудо. Строгие, бедно обставленные коридоры и помещения кораблей Отряда очень скоро окажутся во власти многочисленных маленьких исследователей и неутомимых путешественников. Сначала, конечно, ползком, а потом, очень скоро – шагом и затем – бегом они будут осваивать пространства кораблей, будут расширять свои собственные уникальные представления об окружающем их большом, даже огромном мире. Мире, в котором идёт война не на жизнь, а на смерть. Война с врагом, не желающим признавать верховенство жизни и верховенство разума.       Наверное, это странно, но ему, командиру фрегата, хочется, чтобы в этот год Карин не только согласилась стать его женой, но и родила ребёнка. И не только потому, что он и она уже далеко не молоды годами. А и потому, что затем Отряд будет участвовать в боях с Жнецами и неизвестно ещё, как повернётся ситуация. Не хотелось бы погибать, не оставив после себя никого, кто был бы тебе предельно дорог… Карин не торопится со свадьбой, с заключением и подписанием Договора. Её право. Наверное, всё это придётся отложить до послевоенного времени. А вот ребёнок… Да, он понимает, что ей в «положении» трудно будет стоять у операционного стола. А «уйти» от операций, от необходимости самолично проводить их, она сама не захочет. И всё же, всё же. Ему хочется верить, что тогда, когда у Карин под сердцем будет развиваться новая жизнь, она сама сможет понять очень многое по-новому, ощутить силу жизни. Для неё, врача, медика – это очень много. Это ей необходимо.       Да, нормандовцы и волговцы знают, что он неравнодушен к Карин. Они привыкли к тому, что она теперь неизменно участвует во всех совещаниях, хотя раньше приходила только тогда, когда рассматривались медицинские или околомедицинские вопросы, а так ограничивалась «телеприсутствием» на настенном экране. Да, он старается не заходить слишком часто в медотсек, но… Хорошо, что они теперь могут чаще встречаться, например, в столовой у Руперта. А тогда, когда корабли Отряда будут весь год стоять у Цитадели, он, конечно же, сделает всё, чтобы чаще видеться с Карин на Станции. И не только в Штаб-Квартире. Станция – большая. И он обязательно будет приглашать Карин не только на свидания, но и просто пройтись, прогуляться, посидеть в кафе, в ресторане, сходить на выставку. Она, конечно же, будет много работать в станционных медучреждениях – без практики она не может, но не двадцать четыре часа в сутки… А значит, они смогут побольше времени проводить вместе и рядом. Так уж складывается ситуация, что очень многие отрядовцы образуют пары. И стоянка у Цитадели станет поворотным пунктом в судьбе многих нормандовцев и волговцев.       Война с Жнецами продолжается. И он, Дэвид Андерсон, знает, что она обязательно завершится победой над полумашинами. По-иному просто быть не может, ведь жизнь всегда побеждает смерть.              Кайден Аленко              Глядя на новорождённых детей, Кайден не пытался скрыть волнение. Это – его дети. Сын и дочь. Как же всё быстро произошло… Давно ли Кайден и Эшли праздновали свадьбу на «Омеге», а сейчас они уже родители двух детей. Давно ли он встретился с Эшли на Иден-Прайме, а сейчас он уже не представляет себе жизни без этой девушки, ставшей молодой женщиной-матерью, поверившей ему, человеку-биотику.       Хорошо, что теперь Отряд целый год пробудет на Цитадели. Конечно, могут быть и, скорее всего, будут боевые вылеты, будет работа по защите Цитадели от нападений войск и флотов Жнецов, но главное – он сможет как никогда прежде быть постоянно рядом с Эшли и с детьми. Своими детьми… Эшли совершила настоящее чудо: два ребёнка, оба – биотики. Без всяких там имплантатов. Вспомнилось общение с самыми разными людьми-биотиками. И не только людьми. Вспомнилось общение с политиками, использующими, пытающимися использовать потребности и нужды биотиков в своих грязных интересах. Многое вспомнилось тогда, когда он стоял у кроваток. Очень многое.       Теперь он точно не одинок. У него и Эшли есть продолжение – дети. Кайден и Эшли отныне не просто мужчина и женщина. Они – родители. И они теперь едины. Их объединили дети. Навсегда, накрепко объединили. Конечно, первое время Эшли предстоит провести в полностью стерильной атмосфере госпитального корпуса. А потом их ждёт квартира в офицерском доме городка. И Эшли будет очень занята детьми. Конечно, службу она не бросит. Будет выкраивать время для того, чтобы увидеться с коллегами, побывать, поприсутствовать на их тренировках, на занятиях, на самоподготовке. Да, у неё есть заместитель, но и она не захочет быть просто зрительницей, просто наблюдательницей.       Вспомнилось то, как он впервые встретился с Эшли. С суровой сержантшей космопехоты. Как же он был рад тому, что теперь его не мучают мигрени, что он теперь может не опасаться жутких изматывающих головных болей, сохранять ясность мышления и чувств двадцать четыре часа в сутки.       Сейчас ему казалось, что всё тогда произошло очень быстро. Да, археологи были просто счастливы, что эти гетские шагоходы не добрались ни до них, ни до маяка. Очень были рады и счастливы. А Кайден среди космопехотинцев выделил, конечно, далеко не сразу, но очень быстро, её… Эшли Уильямс. Это потом он узнает из Экстранета, что она – внучка того самого генерала, который сдал турианцам одну из человеческих колоний, а тогда… Тогда это было настолько не важно для него… Быстро всё произошло. Наверное, сказалась новизна ситуации, некий боевой мандраж, боевое волнение. В обычных условиях они бы присматривались друг к другу очень долго, всё же она – только сержант, а он – лейтенант и устав не позволяет особых вольностей во взаимоотношениях военнослужащих.       Тогда он впервые понял, что служит в особом подразделении. Если уж Шепард помог ему избавиться от мигрени, подарил круглосуточную ясность рассудка и чёткость чувств, то и остальные нормандовцы стали раскрываться перед ним с неожиданных, но в большинстве своём очень приятных и важных сторон. Раньше очень многое гасло под напором головной боли и расстроенного восприятия… А теперь… Теперь он был счастлив потерять голову. Потерять по собственной воле. По собственному желанию. Он понимал, что Эшли, как любая женщина, чётко считывает его состояние и настроение и очень надеялся, что он не является для неё очередным ухажёром. Очень надеялся. Знал, что его необычное поведение будет отмечено нормандовцами в очень многих деталях, они сложат два и два и поймут, что он – влюбился.       А потом, потом он узнал, что Эшли в составе дивизии космопехоты прибывает на Цитадель… Где теперь будет проходить дальнейшую службу. Не на какой-нибудь заштатной космостанции, а на главной станции обитаемой части Галактики, её исследованной части. Там, где живут, работают не только люди, но и представители большинства известных рас пространства Галактики. Он знал, что Эшли очень настороженно относится к соседству с инопланетянами, но очень надеялся, что пребывание Уильямс на Цитадели изменит эту настройку в лучшую сторону. Пусть совсем немного, но изменит.       Едва он узнал, что теперь Эшли будет служить на Цитадели, он успокоился. И даже обрадовался, ведь нормандовцы часто теперь будут возвращаться на эту станцию, где устроена главная Штаб-Квартира – место их внекорабельного обитания. Он действительно радовался, радовался как ребёнок, чувствуя, как много он потерял из за преследовавших его головных болей. И теперь выпивал до дна любое ощущение, любое чувство, смаковал, растягивал удовольствие и наслаждался полнотой жизни. Раньше он и подумать бы не посмел, что ему, офицеру-биотику можно будет обойтись без работоспособного имплантата. А теперь он чётко и полно знал, что без него вполне можно нормально жить, работать, действовать.       Тогда его, Кайдена Аленко, назначили полномочным представителем Группы Высадки и направили к командованию дивизии для установления рабочих контактов и организации взаимодействия.       А совсем недавно он узнал, что в Архивах Цитадели Эшли упоминается как лейтенант и как Спектр. Ему пояснили в Штаб-Квартире Отряда специалисты, что данные упоминания относятся к так называемой прогнозной части исторического свода данных, но всё равно Кайден долгое время не знал, как следует к этому относиться. Наверное, в жизни каждого человека и тем более – каждого разумного органика есть моменты, которые могут остаться непонятыми им в полной мере. Могут, как ни больно это признавать, остаться вне пределов понимания.       Многое сейчас из былого воспринималось и вспоминалось Кайденом по-иному. Постепенно отрядовцы привыкали к тому, что он, лейтенант Аленко использует любое пребывание Отряда на Цитадели, чтобы, конечно, в свободное от службы время, непременно подольше побыть рядом с Эшли. Ей и ему это было очень нужно. Нужно, чтобы в один из последующих дней Кайден смог послать Эшли заверенный Спектрами документ, дающий сержанту Уильямс право на десятисуточный отпуск. Он до сих пор помнил в деталях, как была рада Эшли. Как она тогда восхищалась и радовалась! Как она тогда была изумлена! Ей, безусловно, было это очень приятно и очень важно. Важно, потому что этот документ передал ей не клерк из штаба дивизии, а именно он, Кайден.       Для него было важно, что Эшли уже тогда заявила о своём желании иметь детей от него, человека-биотика. Тогда Кайден не знал, как поступить. Он боялся, медлил, опасался и нуждался в помощи. В совете. И эту помощь и этот совет он получил от Джона Шепарда.       Да, его, биотика, приучили мёртво держать в узде чувства и эмоции, но если дело касалось Эшли, эта сдержанность ему часто стала изменять. Очень часто. И тогда… Тогда он пришёл к Шепарду и честно, открыто рассказал о желании Уильямс. И о своей боязни за неё, свою любимую. Да, Эшли, как он знал, находилась под впечатлением церемонии бракосочетания Шепарда и Стрельцовой. Неформального, незарегулированного. Наверное, она, эта церемония и побудила Эшли решиться… Ведь тогда уже становилось всё понятнее, что мирное время подходит к концу.       И он увиделся с ней на «Омеге». Увиделся и попал в водоворот приятных событий. Несмотря на усиливавшуюся угрозу со стороны слуг Жнецов – Коллекционеров, омеговцы и отрядовцы смогли подарить ему и Эшли несколько дней абсолютного, предельного счастья, соединившего их узами брака. Тогда же он объединился с Эшли и тогда же, как он теперь понимал, она забеременела. Омеговцы и отрядовцы подарили им тогда столько всего необходимого для семейной жизни. И уже тогда подумали о том, что у Кайдена и Эшли обязательно будет не один ребёнок, а несколько. Сейчас Аленко мог даже подозревать, что кое-кто из Отряда уже знал, сколько у них тогда будет детей, а возможно, знал и то, что это будут близняшки – брат и сестра. Сын и дочь.       А тогда он очень нервничал и волновался. Хотя знал, что для него и Эшли всё будет сделано по высшему классу. Он и подумать тогда не мог, насколько этот класс окажется действительно высшим… Когда он тогда, в Зале Концерта, почувствовал приближение Эшли, он понял, что она едва не теряет сознание от переполнявших её чувств и ещё раз возблагодарил Шепарда, безмолвно возблагодарил за избавление от имплантата и от нестерпимых головных болей. Тогда, стоя перед святым отцом, он всё воспринимал пусть и несколько смазанно из-за неизбежного нервного напряжения, но всё же гораздо острее, чем в похожих ситуациях раньше. Открыв с разрешения священника лицо любимой, ставшей его законной женой, Кайден был поражён красотой Эшли. Этот миг он запомнил навсегда, сохранив его в глубочайших тайниках своей сути, своего сознания…       А потом был концерт. Мало кому из землян удалось совместить церемонию бракосочетания с таким действом и принять в этом действе непосредственное участие. Слушая, как Светлана Стрельцова поёт «Молитву», Аленко не стеснялся своих слёз и знал, что за минуты естественности, раскованности, раскрытости, он теперь не будет платить несколькими часами сжирающей силы головной боли. Кайден помнил о том, что Светлана пела и «Молитву» и «Аве, Мария» уже чувствуя зародившуюся у неё под сердцем новую жизнь. Только потом, немного позднее она узнает, что на самом деле у неё под сердцем не одна, а две жизни.       Эшли плакала, слушая, как мальчик и девочка поют, обращаясь к взрослым с вечной просьбой: «Пусть всегда будет солнце. Пусть всегда будет небо. Пусть всегда будет мама. Пусть всегда буду я». И Кайден видел перед собой другую Эшли. От строгой и неприступной сержантши не осталось и следа. Рядом с ним была женщина, земная женщина. Во всей своей полноте, глубине и многогранности.       Вместе с Эшли он, Кайден, исполнил тогда простую и ёмкую по смыслу песню о великом чувстве, объединяющем, как оказалось, не только разумных органиков, но и разумных органиков и разумных синтетов. Песню о том, что очень часто нельзя полностью выразить словами, о том, без чего жизнь разумного существа превращается в рутину, в простую дорогу от рождения к смерти.       Когда Светлана и Джон пели «Эхо любви», Эшли плакала… Плакала навзрыд, спрятав лицо на груди у Кайдена. Она понимала, сердцем чувствовала, что мирное время истекает, а значит, скорее всего, ей предстоит разлука с Кайденом. Разлука, срок которой может оказаться огромным. Кайден тоже едва сдерживал слёзы и, вероятнее всего, Эшли это чувствовала. Чувствовала и надеялась на лучшее. На то, что зло в очередной раз будет побеждено и отброшено в небытие, в забвение. Да, оно потом придёт снова, но оно будет в очередной раз, обязательно будет побеждено, потому что у разумных органиков этого Цикла, обязанного стать последним Циклом существования Жнецов, теперь есть надежда. Надежда на окончательную победу над полумашинами.       Сейчас Кайден остро понимал, что омеговцы и отрядовцы сделали всё, чтобы он и Эшли в этот день были счастливы в самой полной мере. Предельно счастливы, несмотря на усиление угрозы со стороны Коллекционеров, несмотря на приближение вторжения Жнецов. Эшли боялась за него. Боялась так, что мёртвой хваткой вцепилась в него, не отпускала на секунду. Да, Андерсон предоставил ему, Кайдену, отпуск до самого момента отлёта кораблей Отряда с «Омеги», но разве это можно было объяснить как следует Эшли?! Она тогда переживала так сильно, словно Кайдена уже рядом не было и она в очередной раз осталась одна. Она боялась. Очень боялась. И хотела как можно дольше побыть со своим главным другом непременно вместе и непременно рядом. Она не знала о бродячем крейсере коллекционеров, но вряд ли ей нужно было об этом знать – она нутром, сутью чувствовала надвигавшуюся опасность. Нешуточную опасность. И понимала, что Кайден встанет в строй отрядовцев, а те встанут стеной между этой опасностью и остальными разумными органиками Галактики.       Кайден знал о том, что в адрес Эшли недавно пришли поздравления. Много поздравлений. Среди которых особо выделялось поздравление, присланное Найрин Кандрос – турианкой-биотиком. Ставшей близкой подругой Эшли. Многое пояснившей, как оказалось, ей. Пояснившей предельно доходчиво. Вот так незаметно сама жизнь преодолевала ксенофобию, столь свойственную Уильямс. И Эшли менялась. Общение с турианкой-биотиком помогло ей разобраться во многом, понять очень многое, стать рассудительнее, сдержаннее.       Беременность не изменила Эшли, подарившую Кайдену волшебную ночь. Сейчас Кайден изумлялся и удивлялся, насколько глубоко и полно Эшли доверяла ему, человеку-биотику. Как же она остро понимала, что он не причинит ей боли и неудобств, не применит ни физическую, ни биотическую силу… Несмотря на различия, они оказались способны быть едиными. Едиными в своей любви.       Занимаясь решением проблемы, связанной с людьми адмирала Кахоку, Кайден впервые подумал очень глубоко и серьёзно о том, что теперь его Эшли может погибнуть, если Цитадель будет атакована. Тогда, на той планете, где был размещён голосивший на три звёздные системы вокруг зонд-ловушка, он на месте каждого из погибших десантников видел свою Эшли и отрядовцы понимали его состояние. Их присутствие рядом помогли Кайдену тогда успокоиться.       А когда в его, Кайдена адрес, поступила большая сумма компенсации за страдания, вызванные несовершенством имплантата, Аленко был счастлив тем, что теперь может помочь Эшли, отправив ей большую часть суммы. Он поверил в то, что она сумеет, сможет ими, этими деньгами распорядиться лучше, чем он.       Люди Эшли помогли Шепарду бороться с прорвавшимися на Цитадель десантниками «Цербера». Ими тогда командовал заместитель Эшли, флаг-сержант Ольер. Именно он и принял командование взводом на время отпуска, предоставленного Уильямс для ухода за новорождёнными детьми. Срок отпуска не оговаривался – все в дивизии знали, что Эшли всё равно не подаст в отставку и не уйдёт в запас, она не будет долго пребывать вне дел и занятий своего взвода.       Он хорошо знал, скольких трудов стоило заставить Эшли остаться на Цитадели. Она так хотела принять самое непосредственное, личное участие в этом сложнейшем рейде за «Омегу-Четвёртую». Хорошо, что отрядовцы при поддержке командования дивизии космопехоты и Корпуса Спектров успели и сумели сделать всё, чтобы Эшли осталась на Цитадели. Мало что могло удержать её тогда на Станции. Но всё же она поняла правильно и осталась. Ожидание для неё тоже не было лёгким… Ведь он, Кайден, тогда едва не погиб, едва не стал хаском. Эта девочка-азари, эта белокожая бестия, с глазами, пыхающими Огнём Тьмы… Если бы не Дженнифер… Эшли стала бы вдовой… А дети – полусиротами…       Стрельцова стала одной из лучших и ближайших подруг для Эшли. Между ними не выросли стенки классовых, ранговых, командных и уровневых различий. Для них обеих эти рамки не были сколько-нибудь важны… Светлана очень помогла младшей Уильямс, наверное, мало кто мог бы помочь больше.       Что принесёт с собой этот год на Цитадели? Наверное, много разного. Во всяком случае, теперь он и Эшли – полная семья, они будут очень много внимания уделять детям. И этот год будет самым важным для них. В личном смысле важным.              Карин Чаквас              Человеческая память – интересное, даже уникальное явление. Вот сейчас она, главный врач медслужбы фрегат-крейсера «Нормандия» свыкается с мыслью о том, что в ближайшие несколько месяцев, да что там месяцев – один календарный год корабли Отряда проведут возле Цитадели и вспоминает то, как всё начиналось. Как она увидела в первый раз новоназначенного на тогда ещё фрегат-прототип «Нормандия» Джона Шепарда. В тот самый момент, когда распекала в очередной раз рвущегося в бой салагу – капрала Ричарда Дженкинса. Она-то знала, что как врач сможет быстро его поставить на место, не вспомнив о майорском чине и о том, что она – женщина. Кому, как не ей, врачу-хирургу знать, к чему приводит самоуверенность и легкомыслие на войне? Кому, как не ей?       А сейчас она понимает, что уже несколько месяцев благодаря отрядовцам она ни разу не применила все свои знания, навыки, умения, весь свой профессионализм для того, чтобы вырвать отрядовца из лап смерти, чтобы вернуть его из-за Грани. Да, травмы есть, да, есть ранения. Да, другой врачебной работы хватает. Но она теперь не напрягается сверх всякой меры, чтобы вступить в поединок со смертью. Она хорошо помнит, как в честь медиков после окончания второго концерта на «Омеге» прозвучала песня «Люди в белых халатах». Очень хорошо помнит и до сих пор благодарна отрядовцам за это признание. Многогранное признание. Да, она понимает теперь, что песня прозвучала и для того, чтобы она и Алла не обрушились на Светлану за недопустимое превышение нагрузки. Стрельцова тогда… выложилась и обессилела. И она, майор Чаквас должна была с главным врачом крейсера «Волга» провести обычную воспитательно-разъяснительную работу. А в результате… была потрясена верой отрядовцев в них, медиков. Не верой в то, что врачи и медсёстры с медбратьями при случае хорошенько пропесочат их за нарушение правил гигиены, режима нагрузок или чего-нибудь подобного, а верой в то, что медики вытащат их из-за Грани в любом мыслимом случае. Иногда эта вера, как понимала Чаквас, поистине целительна и для врача и для пациента. Годами, десятилетиями медики старались пояснить пациентам и их родственникам важность совместного труда, совместной работы врача и пациента и их родственников, работы, направленной против болезни. Карин понимала, что и в дальнейшем многим медикам придётся пояснять это очередным пациентам и их родственникам. Пояснять неоднократно.       Получив официальное решение командной группы, командного звена Отряда, она, главный врач и руководитель медслужбы фрегат-крейсера «Нормандия» приступила к обычной работе. Предусмотренной обычным протоколом. Рутинной в какой-то мере работе. И смогла отвлечься на раздумья, на воспоминания.       Она знала теперь, понимала, что Шепард со свойственным эн-семёркам повышенным вниманием к деталям, сразу обратил своё внимание на то, как обращался к ней, врачу корабля, Андерсон. А уж сделать выводы новоназначенный старший помощник сумел правильные. Да, Карин уже тогда выделяла именно Андерсона из всего состава экипажа и команды фрегата-прототипа. Выделяла, начихав на все протоколы и условности, потому что… потому что для любви все обычные протоколы и условности, все рамки могут быть малы и никчемны. Именно так – малы и никчемны. А она уже тогда любила Андерсона. Любила. И он знал об этой любви. Возраст отбирает у человека многое, но взамен даёт тоже немало. Опыт, способность остро чувствовать главное в жизни, отсекать шелуху и мишуру – в первую очередь даёт. Не всем, конечно, в равной мере, но даёт именно это.       Она уже тогда почувствовала, поняла, что Шепард – очень необычный человек. Да, она не могла бы сразу, вот так сходу, внятно пояснить кому-либо словесно устно или письменно, в чём состоит необычность капитана. Не в том, конечно, что он – выпускник академии Эн-Семь и обладатель высшего, престижнейшего и сложнейшего ранга подготовленности. В чём-то другом, от чего веяло загалактическим пространством, малодоступным и тем более – малопонятным тем, кто не выходил за пределы так толком полностью и не исследованной галактики Млечный путь. А в Шепарде что-то присутствовало такое, загалактическое – это она сразу ощутила. Потому, как медик, как врач, не очень-то и удивилась происшедшей с Шепардом метаморфозы.       Нормандовцы быстро привыкли к тому, что в медотсеке единственной хозяйкой является она – майор медслужбы Карин Чаквас. Её слово на этой территории – высший закон. Наверное, так пожелал и Андерсон. И теми членами экипажа и команды, которые попадали в медотсек и в качестве пациентов и в качестве сопровождающих она, Карин Чаквас, часто командовала одними только взглядами, безмолвно, беззвучно. И они её слушались, повиновались, понимали, что на корабле есть место, где должна быть особая атмосфера, особые условия, особый режим, которые помогут однажды спасти любому из них самое дорогое – жизнь и здоровье. Вернуть из-за Грани.       Шепард был действительно особым человеком – с каждым днём, с каждой декадой Чаквас убеждалась в этом глубже и полнее. С того самого дня, как он вытащил из небытия, из хаскоподобного состояния турианца Сарена и азари Бенезию. Ей понравилось, что он, обладатель загалактических, внегалактических возможностей и способностей, не пытается стать всесведущим, всезнайкой и всеумейкой. Не пытается подменить собой всех и любых специалистов экипажа и команды корабля. Ей понравилось, как он мягко и в то же время очень основательно отошёл в сторону, предоставив ей право довести лечение спасённых инопланетян до логичного конца.       Она понимала, что Шепард боялся. Боялся прослыть монстром, боялся предстать перед сокомандниками нечеловеком. Боялся, потому что понимал – его могут не понять, а то, что непонятно – уничтожается любыми способами и любыми средствами. По закону впадения в крайности. А крайностью в данном случае и являлось физическое уничтожение непонятного со всем и любым содержимым. Шепард ей доверял… И она почувствовала, что небезразлична ему. Он так ей подчинялся, так ей повиновался, что она сразу поняла, пусть не быстро, пусть не мгновенно, но поняла – он влюблён в неё. Влюблён мягко, осторожно, влюблён, понимая, что она уже несвободна, что она уже любит капитана Андерсона. Влюблён, готовый в любой момент вовремя отойти в сторону, не мешать её счастью. Личному полному счастью.       Получилось так, что он принёс счастье не только ей, врачу фрегата, но и очень многим нормандовцам. Одно появление у медотсека нового снабженца чего стоило. Полисмен, сержант, а торговец и снабженец оказался – от бога. И человек – просто прекрасный. Как его тогда Шепард сумел рассмотреть, разглядеть так полно – наверное, это навсегда останется тайной капитана. А результат был прекрасным – фрегат получил в своё распоряжение настоящего специалиста. И тогда Карин Чаквас поняла: Шепард строго следует правилу, согласно которому надо работать с теми людьми, которые рядом, а не ждать, что откуда-то появятся ещё лучшие, с которыми, возможно, будет легче работать. Чего ему стоило написать рапорт с просьбой списать на той же Цитадели всех полисменов на берег? Даже ей, медику, было понятно, что ничего бы не стоило. Списали бы всех полисменов. Наскребли бы по запасникам мало-мальски подходящих спецов. Да, Шепард и с ними бы работал, но он решил более мудро – и все полисмены нашли себя на борту не как тупые охранники и конвоиры, не как тупые носители дубинок и шокеров с парализаторами, а как специалисты. Оказалось – специалисты очень высокого класса. А главное – прекрасные, глубокие, цельные люди. И теперь полисмены-спецы и полисмены-десантники – едины со всеми остальными нормандовцами. Они не мыслят себя вне Отряда, вне экипажа и команды фрегат-крейсера. Они гордятся званием «нормандовец» больше, чем любым другим званием, больше, чем любой должностью. Шепард дал возможность им остро и глубоко понять – на борту военного, боевого корабля малозначащих и лишних людей нет. И, как оказалось впоследствии, не только людей – вообще разумных органиков и с недавних пор – синтетов.       Чаквас хорошо помнила, как страдал Шепард, когда на станции Коллекционеров в противоборстве с человекоподобным Жнецом погибли трое полисменов-десантников. Хорошо помнила, как он страдал. И помнила, как страдал Кайден Аленко, как страдал Ричард Дженкинс. Единственные невозвратные потери Отряда за очень долгий срок. Единственные, благодаря Шепарду. Она знала, как были изумлены родственники и друзья погибших полисменов, получив известие о награждении их родных и знакомых высокими наградами нескольких ключевых рас. Ну не принято было часто награждать мелких служащих такими наградами. Но рядом с Шепардом, как оказалось, не было мелких служащих. Были просто разумные органики, которые должны были быть вознаграждены за то, что своей жизнью они защитили жизнь других. За то, что своей жизнью они приблизили гибель и низложение врага. Многих врагов.       А тогда впервые Шепард в разговоре с Андерсоном в её присутствии, сказал о том, что впереди их всех, всех жителей Галактики ждёт большая война с Жнецами. И она знала, что такого страха она не испытывала никогда. Во всяком случае – редко, когда испытывала. А потом пришло время бояться за Шепарда. Рисковавшего не только телом – своей душой. Своей сутью.       Да, она избрала для себя уникальную специализацию – лечение болезней, в том числе и хирургическое, свойственных и обычных не для людей, не для землян, а для тех, кого люди привычно продолжали именовать инопланетянами. Тогда, когда она впервые пообщалась со спасённой из Жнеца азари-матриархом, она почувствовала со всей остротой, что эта матриарх предельно благодарна именно ей, врачу фрегата за своё спасение. Что она признаёт её роль и её значение в своём возвращении из небытия, из страшного хаскоподобного состояния. Чаквас тогда долго и много общалась с матриархом азари, понимая, что столь плотное общение пока что для людей не особо обычно.       С приходом Шепарда на борт фрегата многое изменилось. Оказалось, что на борту старший помощник не хочет держать никого из разумных органиков, кто не имел бы военной специализации. Проще говоря – гражданские разумные органики не имели никаких мыслимых шансов остаться на фрегате сколько нибудь надолго. И это, как понимала Чаквас, было правильно – Шепард не желал рисковать жизнями, телами и душами разумных органиков без крайней необходимости и потому всеми силами старался избежать ненужных затрат на обучение их военным премудростям с уровня абсолютного нуля. Война с Жнецами, вторжение приближались со скоростью курьерского поезда, со скоростью метеорита, летящего к обитаемой планете. Кажется, что этот кусок камня очень далеко, а он уже в двух-трёх тысячах километров. И хорошо, если не ближе. Война приближалась. Особая война, страшная война. Сейчас, ощущая, что противостояние с полумашинами перешло в новую фазу, Чаквас не была уверена в том, что удастся победить Жнецов за несколько месяцев.       Сегодня она в очередной раз ощутила гордость за то, что помогла Шепарду соединиться со Светланой Стрельцовой. Именно помогла, не навязывала, не настаивала, просто помогла, предоставив выбор. Простой контакт с главным врачом крейсера «Волга» Аллой Селезневой. Врачи как всегда друг друга в большинстве случаев знают, корпоративность и цеховость никто не отменял и отменить вряд ли сможет и сумеет. А сейчас она, Карин Чаквас, горда тем, что тоненькая ниточка возможность дала соединиться таким людям, как Шепард и Стрельцова. Соединиться в семью, дать начало уникальным без всяких условностей и скидок детям.       Ей вспомнилась эпопея с кварианкой. Тали Зора нар Райя. Паломничество. Это было давно, а вспомнилось так полно и остро, словно это было несколько часов назад… Она тогда впервые наблюдала, да что там наблюдала – стала непосредственной участницей настоящего чуда – возвращения Явиком к жизни тяжело раненой кварианки. Если бы не кокон, сформированный протеанином, на борту фрегата был бы труп дочери адмирала кварианского флота. Со всеми полагающимися дополнениями в виде напряжённости в отношениях между кварианцами и людьми. А благодаря Явику и не только Явику, но и Аленко и Шепарду ей удалось спасти жизнь и здоровье Тали Зоре. Как она тогда сказала чрезвычайно стеснявшемуся обнажённости Тали Кайдену – вы не её муж, а она не рожает… Да, именно так и сказала. А теперь Кайден муж Эшли Уильямс и он присутствовал при родах, принял на руки своих детей. Родных детей. Как же быстро всё это произошло и всё же сколько важного и разного вместил в себя этот временной промежуток…       Она вспомнила, как Явик и Аленко шутили тогда за столом в медотсеке. На следующее утро за завтраком шутили. И она тоже расслабилась и отдохнула за ночь очень хорошо. Рядом с Шепардом, рядом с Явиком, рядом с Аленко. Сделавшими невозможное. Или – то, что считалось ранее невозможным. Да, именно так, сделавшими считавшееся невозможным. Так будет точнее и полнее и лучше сказать.       Хорошо иметь возможность вот так, в три-де принтере создать бельё. Не для землянки, а для кварианки. Особое бельё, всё же люди и кварианцы очень отличаются. По многим параметрам отличаются. Чаквас вспомнила, как она создавала бельё для Тали и невольно улыбнулась, представив себя за старинной швейной машинкой. А ведь может сложиться и так, что она будет рада и счастлива посидеть за такой машинкой вечерами, чтобы пошить своим детям обновки. Своим собственным детям. И кандидатура в мужья есть первоклассная – Спектр Совета Цитадели Дэвид Андерсон. Знает она, что Дэвид хочет детей. Знает она, что он будет прекрасным отцом. И плевать на то, что оба они уже давно далеко не молоды. Женщины Земли спокойно могут беременеть и рожать до восьмидесяти лет, а ей и подавно далеко не восемьдесят. Так что с этим пока у неё всё в порядке. Если бы не война – выскочила бы замуж за Дэвида не раздумывая. Хотя… Нет, тогда бы не сложились так обстоятельства, что они сблизились бы, чтобы они достаточно вот так сблизились, чтобы задуматься всерьёз о совместной жизни и о детях. Она-то знает, что Дэвид очень хочет ребёнка. Она знает, что ему всё равно – будет ли это сын или дочка. Для него они будут равнозначны и равноценны, он будет любить и сына и дочь. Хорошо, если она сможет забеременеть двойней. И Дэвид будет рад даже одному ребёнку, а двоим, даже если это будут два сына или две дочери – да он тогда просто будет счастлив! «О, как на склоне наших лет… сильней мы любим…» - вспомнились вдруг Карин слова древнего поэта. Впрочем, почему древнего, ведь писал поэт о великом и непознанном до конца верховном чувстве, вечном чувстве. Так что о древности здесь речь не идёт.       Сложно всё это. Особенно с детьми. Карин помнила, как ей пришлось беседовать с Шепардом, который пообщался с человеком, утверждавшим, что знал его мать. Тогда Джон был таким потерянным, растерянным, разобранным… Жестокая получилась шутка… Если это вообще можно счесть шуткой. Чаквас хорошо знала, что Шепард – сирота, что он так и не узнал, кто была его родная, как принято выражаться в среде медиков, биологическая мать. И тем более не знал, кто был его биологическим отцом. Может быть, это и к лучшему, что он не знал этого. А может быть, ему стоило продолжать поиски родителей, братьев и сестёр, что он одно время и делал? Хорошо, что Светлана тогда сумела разрулить ситуацию, использовав свои связи в имперских структурах. Этим она очень помогла Джону.       Потом, немного позже Чаквас стала свидетелем возвращения королевы рахни на Суэн. Свидетелем возрождения расы разумных жуков, когда-то сумевших навести на органиков галактики почти панический ужас. И теперь возвращавшихся к жизни с твёрдым намерением наказать Жнецов, посмевших попытаться сделать из рахни бессловесных рабов, униженных до предела слуг. Перед угрозой тотального уничтожения органической разумной жизни как-то стали мелковаты и малозначительны картины противостояния рахни с кроганами, азари, турианцами. Всё же это были внутригалактические разборки, а вот война с Жнецами была войной с внегалактическим врагом – вряд ли Тёмный Космос можно счесть частью галактики Млечный Путь. Вряд ли его можно счесть частью привычной для человечества совокупности галактик.       Постепенно для неё находилось всё больше и больше практической работы во время прочёсывания планет и звёздных систем. Хорошо, что эта работа далеко не всегда была чисто врачебной, связанной с оперативными вмешательствами. Она предполагала и задействование исследовательского медицинского потенциала, и выдачу экспертных заключений по множеству интереснейших вопросов. С каждым новым таким случаем Чаквас убеждалась всё глубже и полнее, что она не зря отказывалась, отказывается и, вероятнее всего, будет отказываться от самых лестных предложений о переводе на борт другого корабля Альянса или в расположение наземного, а возможно - станционного медицинского центра. Потому что работая среди отрядовцев, прежде всего – среди нормандовцев, она не чувствовала мертвящего влияния рутины – Отряд умел находить интереснейшие проблемы, откапывать интереснейшие вопросы и всегда стремился найти решения и ответы, не пугаясь, не отступая, не пасуя. Даже тогда, когда Шепард и двое его спутников выполнили труднейшую миссию на тренажёрном комплексе «Вершина», Чаквас, конечно, переволновалась, но в то же время была обрадована и даже удовлетворена, убедившись, что не только Джон Шепард, но и другие отрядовцы готовы к перегрузкам, которые, конечно же, могут ожидать их, если война с Жнецами достигнет своего апогея. Готовы не формально, а фактически. И врач фрегата Карин Чаквас могла бы зафиксировать и засвидетельствовать эту готовность официально и документально. Шепард позднее пришёл к ней, поблагодарил за беспокойство. Да, он продолжал её любить, но своих пределов он не переходил, признав право Карин быть рядом с Дэвидом.       Шепард, как знала Карин, очень боялся за Светлану. Очень не хотел ей осложнять жизнь и потому очень долго избегал реализации стандартного сценария. Проще говоря, не хотел, чтобы Светлана осложняла себе жизнь и службу ещё и беременностью. Понимал он её очень глубоко и полно. Понимает ещё лучше он её и сейчас, когда у него двое маленьких детей. А ведь тогда и об одном ребёнке он опасался подумать, оберегая подругу от неизбежных перегрузок. Пришлось поговорить с Джоном предельно полно и даже несколько жёстко, жёстче, чем обычно. Поговорить, чтобы он поверил в то, что статус невесты для Светланы не может быть бесконечным. Что пора уже переходить на новый уровень взаимоотношений. Карин знала, что к этому новому уровню и Джон и Светлана готовы, но они медлили, оберегая друг друга и не желая ускорять прохождение стандартного сценария взаимоотношений между мужчиной и женщиной.       Зато потом Карин стала свидетельницей объединения Шепарда и Стрельцовой. Нормативного, законного, обычного, пусть и отягощённого сложными условиями, в которых осуществлялся тогда полёт кораблей Отряда. Дэвид поговорил тогда с Джоном, а она поговорила со Светланой. Необходимость в этих разговорах была прямой и не подлежала никакому сомнению. В тот день Дэвид надел на себя постоянный психококон боевого командира военного корабля. И она знала, что Андерсон будет нести этот психококон до победы над Жнецами. Это очень тяжёлая ноша, но Дэвид с ней справится. Она в этом была уверена тогда и ещё больше уверена сейчас, через декады и месяцы, прошедшие с того памятного дня.       Светлана не запретила ни ей, ни Алле, уведомить отрядовцев о том, что она, командир разведкрейсера «Волга» – в «положении». Алла сделала соответствующее сообщение среди имперцев – у них так принято, а вот Карин пришлось решать нелёгкую задачку. Получилось так, что ей удалось сказать об этом всего нескольким нормандовцам, а в результате её сообщение опередило сообщение Аллы. И потому о грядущих изменениях отрядовцы узнали в первую очередь от неё, Карин Чаквас.       На Корлусе Светлана убила наёмницу Джедору только за то, что та решила убить Джона. И сделала это так, что почти никто кроме Шепарда не смог найти доказательств того, что именно Стрельцова атаковала роботов и обездвижила Джедору. Правда, Шепард нашёл эти доказательства скорее сердцем, чем разумом, что в принципе мало меняло суть дела.       Затем была активация прототипа – чистого, свободного от генофага крогана. Получившего имя Грюнт и ставшего приёмным сыном Светланы и Джона. Карин тогда очень боялась за Джона, всё же ребёнок был полторы тонны весом и ростом почти два с половиной метра. Что ни говори – ящер есть ящер. С многократно дублированными основными системами жизнеобеспечения. Настоящая боевая машина во плоти и крови. К тому же, не ослабленный генофагом. Боялась тогда Карин за исход активации. Знала, понимала, что кроган может банально задавить Шепарда. Всё, между тем, прошло нормально и благодаря стараниям Оливии Чаквас получила немало интереснейших данных. Надлежащим образом зафиксированных и задокументированных. С которыми потом работала несколько декад.       На Иллиуме пришлось применить свои навыки гипнотического воздействия. Хоть Карин и не любила это делать, но иногда приходилось. Вот и тогда пришлось.       Чисто медицинской высокоуровневой практикой пришлось заниматься после штурма тюрьмы «Чистилище» - бывшего скотовоза. Тогда в руки отрядовцев попала сильнейший биотик человечества, больше известная под кличкой «Подопытная Ноль», а также под кличкой «Джек». На самом же деле её звали Дженнифер и тогда Чаквас стала свидетелем протеанской технологии возвращения к норме столь проблемных пациентов, какой, безусловно, тогда являлась Дженнифер.       Отряд тогда вернулся на Цитадель. Предстояло пережить полную реконструкцию фрегата и Чаквас очень боялась, опасалась и переживала за судьбу своего медотсека. И, хотя все отрядовцы знали, что сердце она отдала Дэвиду, они также знали, что она продолжает очень хорошо относиться, может быть даже любить Шепарда, который уж точно продолжал любить её. Тогда на Цитадели он пригласил её в «Тёмную Звезду». Тогда она решила расширить штат медотсека – предстояла сложная работа и ей требовались помощники и помощницы. Одной из таких помощниц она видела тогда Хлою Мишель. А Джон тогда подарил ей целый ящик «Серрайз Айс». И при этом он знал, что Чаквас никогда много не пьёт спиртного. Потому что… Потому что быстро пьянеет и её сразу тянет в сон. Он догадывался, что она сразу стремится уснуть чтобы минимизировать негативное впечатление, какое по её глубокому убеждению производит на окружающих любая пьяная женщина. Для неё «Серрайз Айс» был скорее ритуальным напитком – понемногу и нечасто, но упиваться она не стремилась и никогда не хотела.       Приведение в порядок тела и души Дженнифер стало для Карин настоящим откровением. Она никогда раньше не могла бы и подумать, что станет не только свидетелем, но и участником, причём не пассивным, а активным участником столь многопланового процесса, осуществлённого Явиком. Результат завораживал – от преступницы, рецидивистки, девушки с изломанной церберовскими пытками и опытами психикой ничего не осталось. Так, мелочи. И главное – Дженнифер обрела маму. Родную, любимую маму, которую она помнила только тогда, когда была младенцем. И обрела теперь, спустя столько лет…       Потом, несколько позже Карин пришлось пережить один не самый приятный момент в своей жизни. Именно тогда она узнала, что стоил Светлане Стрельцовой этот многолетний марафон к командирскому креслу разведкрейсера. Светлана стремительно теряла возможность забеременеть и родить ещё раз, после того, как она родит двоих первенцев. Карин не сомневалась в том, что Светлана понимает – на самом деле она может родить ещё минимум одного ребёнка, но при этом она очень рискует умереть либо при родах, либо сразу после них. Чаквас слышала, как в разговоре с Селезневой Стрельцова называла это «моя последняя песня».       А для самой Карин это было тоже нелёгкое время. Ей приходилось делать всё, чтобы удержать взаимоотношения с Дэвидом в рамках. Да, Андерсон несколько раз уже приходил к ней. При полном параде приходил, как полагается для официального объяснения. Она выслушивала его, а потом… потом они долго, когда вполголоса, а когда шёпотом разговаривали. О многом разговаривали. Карин знала, что Дэвид называл эти визиты «иду сдаваться». Он оставлял за ней право окончательного решения, право отказать ему. И она понимала – он будет ждать её согласия очень долго. Если потребуется – всю оставшуюся жизнь. А пока они поддерживали ровные, большей частью дружеские взаимоотношения, хотя отрядовцы знали и понимали, что они гораздо более близки, чем обычно бывают близки друзья. Наверное, она так и не сможет ответить согласием Дэвиду до тех пор, пока не будет одержана победа над Жнецами. Как бы ей ни хотелось стать официальной женой командира фрегат-крейсера, она понимает, что это – только первый шаг, сделав который, придётся почти сразу же делать и второй – беременеть и рожать. А во время войны, на боевом корабле, как главный врач и единственный хирург она не могла себе позволить забеременеть, ведь тогда в коконе медицинской защиты будет зиять огромная пробоина – она не всесильна и понимает слишком хорошо, что беременность и у неё будет отбирать львиную долю сил и ресурсов. Так устроила эволюция и так сделала природа, потому что силы и ресурсы женщины в этот особый период идут на нужды детей, а она знала, догадывалась, понимала, что захочет родить сразу нескольких детей, возможно – минимум двоих. Она не сможет уйти в советники, как это сделала Светлана. Потому что врач не имеет отпусков и не имеет выходных в стандартном понимании, в стандартном разумении этих понятий. Она не может ставить безопасность нормандовцев под удар, на девять месяцев выходя из строя. Не может. Да, она страдает от этой невозможности и видит, и чувствует, как страдает Дэвид, который понимает, безмолвно понимает все основания такого её решения. Не возражает, не перечит. Потому что понимает. Страдает, но понимает. И Карин очень хотела сделать всё возможное, чтобы эта война поскорее окончилась победой над Жнецами. И, конечно, победой над их пособниками. Как же без этого. Хочет сделать всё возможное для этого и понимает, что сопротивляться Жнецы и их пособники будут отчаянно, а значит, предстоят тяжёлые бои, где будут, непременно будут тяжёлые ранения, будут угрозы смерти отрядовцев. И она, врач фрегата, начальник медслужбы фрегат-крейсера, не имеет права сейчас уходить в запас, не имеет права сейчас ставить личное выше общего. Да, после победы она сможет многое. Выйти замуж, родить ребёнка и не одного. Но сейчас… Сейчас – нет.       Гибель адмирала Кахоку от рук церберовцев тяжело сказалась на Дэвиде. Карин это видела, чувствовала, ощущала. Ей единственной он, командир фрегат-крейсера доверил установить и официально зафиксировать причину смерти адмирала, который был для Дэвида образцом, в какой-то, очень значительной мере – учителем. Может быть – даже другом. Они были похожи – адмирал и капитан. Похожи во многом…       Шепард привык рисковать только собой. Только самим собой. Всех остальных разумных – и органиков, и синтетов, он привык защищать, если, конечно, они не относились к категории «враги». К последним он был беспощаден, но прежде всего он был беспощаден к самому себе. Он всегда рисковал и для него риск был в каком-то смысле работой. То, что произошло на объекте «Ро» в Пространстве Батарианской Гегемонии, стало тому очередным подтверждением: Шепард отправился в одиночку решать самую сложную задачу – противостоять артефакту, зомбирующему разумных органиков в конвейерном режиме. Рискнул в очередной раз только собой. Как же молодо и несовершенно ещё человечество, только-только вышедшее в большой космос, если оно до сих пор способно рисковать лучшими своими представителями… Хорошо ещё, что Шепард, оказывается способен исподволь, чаще всего предельно незаметно менять в лучшую сторону окружавших его разумных – хоть органиков, хоть синтетов. Он просто любил их. И они любили его. Почему и для чего – каждый из них отвечал на эти вопросы сам. Наверное, сам Шепард не задумывался над такими вопросами вообще, потому что не умел жить и действовать по-иному.       Сама Карин понимала, что такие люди, как Джон Шепард чаще всего выбирают себе в спутники жизни близких себе по духу людей. И таким человеком для Шепарда стала Стрельцова. Очень осторожно и бережно они сближались, сходились, не пересекая критических пределов, не осложняя друг другу жизнь до того, как примут каждый своё, окончательное, можно сказать – выстраданное решение. Не пытаясь ограничить спутника в праве вести свою собственную жизнь. Карин видела, что Шепард беспокоится и очень боится за Светлану, а она – беспокоится и боится за него. Да, беспокоится и боится, но отпускает его, понимая, что по-другому он жить и действовать не умеет. И ещё понимая, что он дорог не только ей, но и его коллегам. Которые любят, уважают и ценят Шепарда – строгого, знающего старпома и в то же время – друга и собеседника, способного понять очень многое, дать ценный и правильный совет, предостеречь.       Светлане было сложно изменить многие настройки Джона. Она очень неохотно и медленно, очень неспешно их меняла. В первую очередь – настройку Шепарда на то, что он – один. И потому имеет право продолжать рисковать собой. Так, как он рисковал во время нападения «Цербера» на Цитадель.       Совершенно особой страницей в жизни Карин была экспедиция за «Омегу-Четвёртую». Сейчас Чаквас не тянуло вспоминать сверхнапряжённую работу – и свою, и всех остальных отрядовцев там, в неизвестном для почти всех жителей Галактики пространстве. Она лишь вспомнила, что её бывшая пациентка – азари Клёна теперь – помощница Советника Цитадели по Азарийскому пространству Лиары Т'Сони.       Столько всего случилось за последующие декады… Карин редко когда чувствовала столь высокий уровень собственной полезности, собственной востребованности. Ей было приятно помогать Шепарду, Стрельцовой, Андерсону, любому отрядовцу. Помогать не только как медик. Из всей череды сделанного Чаквас привычно выделила решение кроганской проблемы, решение проблемы генофага. Эту заразу удалось уничтожить, хотя… Шепард снова рискнул собой.       Шепард рисковал собой, а она, Карин Чаквас каждый раз его вытаскивала, латала, лечила. И была счастлива, потому что… потому что делом доказывала свою любовь к нему. Ни для кого из отрядовцев не были тайной особые взаимоотношения главврача фрегата и старпома фрегата. Ни для кого. Карин была свободна в своём выборе и, не отдавая полностью предпочтение ни Андерсону, ни Шепарду, она не чувствовала себя обманщицей и предательницей. Она не сделала выбор и была свободна строить взаимоотношения с любым из отрядовцев так, как считала необходимым и нормативным.       Да, то, что пришлось сказать друг другу Лиаре и Шепарду в медотсеке, ей самой было неприятно слышать, а ещё неприятнее понимать всю многозначность и многосмысловость сказанного. Шепард любил Лиару – для Карин это было стопроцентно очевидным и доказанным фактом, равно как и то, что Лиара любила Шепарда, несмотря на объективно малый социальный, не биологический, а именно социальный возраст. Тот самый возраст, значение которого она меняла за день на несколько лет, а бывало – что и увеличивала на десяток и больше лет за какие-то сутки.       Теперь она, врач фрегат-крейсера обрела уникальный опыт, присутствуя при формировании и при рождении детей киборгессы Аликс и Джона. И знала, понимала, что это не последний такой уникальный опыт, который ей ещё предстоит получить. А значит, её жизнь приобретает особый смысл и особую полноту. А война… война является для этого смысла и для этой полноты всего лишь фоном. Важным, но всё же только фоном.