Сверкающие глаза

      Бенезия медитировала. В салоне царил полумрак, было очень тихо. Лёгкая биотическая «дымка» обнимала фигуру матриарха азари. Вспомнилась Лиара.       Дочь дождалась маму, вернувшуюся из Офиса Матриархата Азари и, не дав Бенезии даже снять головной убор, подошла и обняла её. Бенезия тогда почувствовала, что Лиара, прикрывшая глаза, включила «объятия вечности», но – не в полную силу. Дочь не стремилась сейчас слить своё сознание с сознанием матери, не стремилась читать мысли Бенезии. Она тогда радовалась, что может вот так обнять свою маму. Обнять и понять, что мама – рядом. Сколько тогда они простояли в полутёмной прихожей их семейной квартиры – Бенезия не помнила. Тогда она не стремилась взглянуть на дочь, она просто её чувствовала, ощущала, положив свою левую руку поверх правой руки Лиары, обнимавшей её за талию. Строгое тёмно-коричневое платье не мешало тогда матриарху ощущать тепло рук дочери.       Такие минуты были редкими – у Бенезии всегда хватало работы в Матриархате, она часто уходила рано утром и возвращалась домой поздно вечером. Лиара или ещё спала или уже спала, утомлённая чтением множества ридеров. Ничто не указывало на близость разрыва.       Бенезия вспоминала, как стояла у кровати дочери и смотрела на спящую Лиару. Смотрела перед тем, как уйти в Офис Матриархата, смотрела, вернувшись поздним вечером или ночью из очередной поездки. Смотрела и каждый раз понимала, насколько ей повезло: она не осталась бездетной. У неё – уникальная дочь. Пусть единственная. Пусть – последняя. Но – уникальная, не похожая на других молоденьких азари. Не любящая часто бывать на танцполах, не стремящаяся к приключениям. Наверное, она и должна была стать такой.       Несколько месяцев... Всего несколько месяцев оставалось до того момента, когда Бенезия утратила бы любую возможность забеременеть. Этита согласилась на единение. И Бенезия была благодарна ей. Они обе рисковали. Возраст у них обеих был уже очень солидным. Поздний ребёнок мог появиться на свет больным.       Мог. А родилась здоровая и красивая Лиара. Очень скоро добавившая к природному здоровью и красоте острый, пытливый и цепкий ум. Этита, занимаясь малышкой, почти непрерывно пребывала в полном восторге. Потому-то за считаные месяцы она смогла передать Лиаре столько, сколько не смогла бы, не сумела передать за то же время никому другому.       Лиара отпустила Этиту. Отпустила, поняв, осознав по-своему, что "отец" должна уделить теперь внимание работе. Согласилась с правом Этиты на свою собственную жизнь. Вряд ли она забыла Этиту. Вряд ли. Всё подсказывало медитирующей Бенезии, что Лиара не забыла своего отца. Наверное, скрыла своё понимание Этиты глубоко в душе, глубоко в сердце. И, наверное, радовалась, что рядом с ней – её мама.       Лиара была уникальной. Для азари не были характерны брови, а у Лиары они были. Хотя врачи Центрального Госпиталя Тессии едва ли не в один голос утверждали, что Лиара не унаследует от Бенезии столь «яркую особенность». Именно так сказала главный генетик госпиталя. А Лиара не только унаследовала от матери брови, но и обзавелась милыми веснушками. Тогда Бенезия не понимала, откуда у Лиары веснушки, столь непривычные для азари. Только сейчас, медитируя в полутёмном салоне, она осознала: вполне возможно, что это – очередной знак. Голубые глаза Лиары притягивали взгляды других азари как магнит. Позднее Бенезия отметила, что глаза дочери не оставляют равнодушными не только соплеменниц, но и представительниц других рас.       К Лиаре невозможно было прикрепить расовый азарийский ярлык «оно». Пообщавшись несколько минут с ней, большинство разумных остро и полно понимали, что Лиара – «она», а не безликое, бесполое «оно». И веснушки в полную силу работали в пользу этого понимания. Так, наверное, природа захотела, чтобы веснушки не усыпали бледно-голубое лицо дочки, а почти равномерно и очень красиво распределились под глазами, оставив чистой кожу на других участках лица.       Большие глаза Лиары чудесно сочетались с веснушками, а брови… Брови не оставляли равнодушными большинство соплеменниц, но Лиара не обращала внимания на вполне понятные восторги и восклицания. Она была молчуньей. Если, конечно, ей не хотелось «внести ясность». Тогда она начинала очень много говорить. А как же иначе ей поступить, если с раннего детства она любила читать? Не только детские книжки с картинками, но и вполне взрослые тексты, где вместо ярких разноцветных картинок были таблицы, схемы, диаграммы.       Большие дочкины глаза… Бенезия видела и знала другую Лиару... Когда дочка замирала, и её глаза почти скрывались под веками, а веснушки бледнели и почти сливались с цветом кожи лица. Тогда Лиара о чём-то очень глубоко задумывалась. И могла вот так простоять, просидеть и пролежать несколько часов. В полной неподвижности. Если рядом были Бенезия или Этита – Лиара даже не стремилась к тому, чтобы остаться в одиночестве.       Наверное, она знала, что родители принимают её такой, какая она есть на самом деле, а не в силу протоколов и ритуалов поведения и деятельности. Уголки губ Лиары в такие минуты и часы опускались. И Бенезия с Этитой понимали: сейчас дочь думает о том, о чём стараются не думать большинство её сверстниц и соотечественниц. Думает молча, напряжённо, перебросив энергию со своей внешности на свой внутренний мир. Для неё, дочери двух матриархов азари, внутренний мир был всегда на первом месте. А внешность… Внешность всегда была максимум на втором. Лиара ценила настоящее, а не показное. Ценила, понимала, остро чувствовала и ощущала.       Когда Лиара уходила, Бенезия больше всего хотела, чтобы дочь обернулась. Даже если она не остановилась, уходя, только обернулась… Но Лиара ушла, не обернулась, не замедлила шаги. Ушла - и больше не вернулась на Тессию. Ушла – и пропала. Ни строчки текстового сообщения, ни аудиовызова, ни видеосвязи. Ничего. Изредка Бенезии удавалось узнать, чем занимается её дочь. Изредка – удавалось помочь, скрыв свою роль и участие. Если бы Лиара узнала или почувствовала, что ей помогает мать… Она была бы очень недовольна. И постаралась бы отказаться, не принять эту помощь. Любую помощь.       Бело-сине-чёрный комбинезон Лиара считала самой привычной для себя одеждой. Она хорошо знала, что такие комбинезоны носят азари, занимающиеся научными исследованиями. И считала, что может, имеет право носить такой же комбинезон.       Она не выдавала желаемое за действительное. Отлично училась, постоянно участвовала в работе самых разных научных коллективов, вела, пусть и простые, но самостоятельные научные исследования. Бенезия не возражала: она видела и знала, что Лиара отдала предпочтение науке, а не наёмничеству и танцам. Она не изменилась, она совершенствовалась в избранном направлении. Не меняла своих предпочтений, усложняла их.              Сквозь голубоватую завесу биотической дымки «отчуждения» Бенезия увидела мерцание светодиода на инструментроне. И сразу поняла: Карин сообщает ей о том, что Явик очень скоро покинет каюту Шепарда. Врач поступила правильно, осознав, что Бенезия не захочет войти в каюту старшего помощника тогда, когда там будет протеанин.       У азари была такая мысль, было такое желание. Сначала – было. А потом Бенезия решила, что не будет мешать Явику пообщаться с Шепардом по-своему, мыслеобразами.       Наверное, и в этот раз партнёры и напарники говорили вслух мало. Звукоизоляция у старпомовской каюты была достаточной. Вряд ли Шепард или Явик говорили громко. Потому из коридора мало что можно было бы услышать достаточно чётко. Пусть Явик и Шепард пообщаются без свидетелей.              Гася биотическую «дымку», Бенезия поднялась с пола, ощущая, что достаточно хорошо отдохнула. Физически и… морально. Она вполне готова к встрече с Шепардом, к разговору, к общению с ним.       Явик ушёл, скорее всего – к себе в каюту-выгородку. Сейчас Шепард – один. Ненадолго.       Матриарх оглядела полутёмный салон. Многолетняя привычка, не раз помогавшая ей успокоиться и… Избежать проблем.       Сейчас Бенезия чувствовала, что ноги сами несут её к двери салона. Значит, она хочет встречи с Шепардом. Хочет общения с ним. Не только словесного – душевного. Она его любит. И - чувствует, знает, понимает, что он любит её. Любит и оставляет ей право самой выбирать уровень общения. Не настаивает ни на чём.       Шепард способен её понять очень глубоко. И это… радует и успокаивает. Благодаря Шепарду она, матриарх, не думает постоянно о Лиаре сейчас, даже понимая, что уходят в прошлое последние предвоенные минуты. Лучше думать о минутах, а не о часах, днях и месяцах, оставшихся до Вторжения.       Бенезия переступила порог своего салона, оглянулась, зная, что автоматика медленно, очень медленно закроет проём двери. А пока несколько секунд можно смотреть в полутьму салона, в котором она снова вспомнила Лиару. И поняла, что её дочь будет очень скоро в безопасности. Благодаря нормандовцам и… Шепарду.       Она оставила свой головной убор в салоне. И не стала надевать своё официально-ритуальное платье. Комбинезон сейчас – лучший выбор. Она – пассажирка, а вот Шепард… Он – офицер, заместитель командира фрегата.       Он облачился в скафандр, пусть лёгкий, но всё равно – это не комбинезон. А Бенезии хотелось чувствовать Шепарда. Не только ощущать тепло пальцев его рук, но и тепло его тела. Скафандр – военный, лёгкий, бронированный – не даст ей в полной мере почувствовать тепло тела капитана.       Придётся смириться с этим. Придётся попытаться сдержаться. Так не хочется сдерживать себя…       Несколько минут – и она останется наедине с Джоном. Сейчас он – один, наверное, снова взял в руки гитару, снова что-то играет. Он умеет и любит петь, но больше стремится молча играть на гитаре. Это занятие помогает ему расслабиться, отдохнуть.       Бенезия шла медленно, неспешно. Ей вспомнилось, как она гуляла по Тессии с маленькой Лиарой. Дочка цепко держалась пальчиками за ткань длинного, до щиколоток, платья, а Бенезии так нравилось касаться мягких отростков на голове Лиары. Дочка очень быстро привыкла к таким касаниям. Она смотрела вокруг широко открытыми глазами, чуть приоткрыв в изумлении рот, впитывая красоту и совершенство материнского мира азари. Бенезия тихо говорила с Лиарой, многое поясняла ей и знала, что Лиара слушает её, свою маму, очень внимательно. Слушает, обдумывает, запоминает.       Рядом с такой дочерью Бенезия не боялась стареть. Вступив в возраст матриарха, ощутив в себе должные изменения, Бенезия понимала, что её телесная красота скоро начнёт угасать. Разум, память, чувства ещё очень долго останутся свежими, острыми и точными. А вот тело… Всё правильно, зачем ей, пожилой азари, телесное совершенство, ведь она теперь – бездетна. Она успела родить только одну дочку. И теперь - не боялась умирать. Двести лет пройдут очень быстро. Наверное, чуть быстрее, чем прошли предшествовавшие восемьсот. Рядом с ней теперь – Лиара, её родная дочка. Она увидела свою маму… молодой. И правильно воспримет, поймёт её увядание и угасание.       Лиара помогала маме одним своим присутствием рядом. Лучшим отдыхом для Бенезии было вечером или рано утром поговорить, пообщаться с дочкой, подержать её на руках, помочь ей одеться или прибрать игрушки. Лиара догадывалась о том, насколько напряжённо работает её мама, насколько ей бывает сложно и тяжело. Пусть дочка и не всегда понимала, в чём заключается работа мамы. Но она чувствовала усталость Бенезии, её истощённость, а иногда – опустошённость. И старалась помочь восстановиться. Старания Лиары для Бенезии были поистине целительны. Каждый раз матриарх благодарила высшие силы за то, что успела забеременеть и родить такую дочь. Дать ей право появиться на свет и прожить свою собственную жизнь.       Много раз при самых разных обстоятельствах Бенезия видела, как умирают матриархи. Смерть всегда страшна и болезненна для разумного существа. Страшна своей непонятностью и неотвратимостью. Были минуты, когда Бенезия представляла себя умирающей. Представляла и понимала, что теперь у неё есть продолжение, есть дочь, у которой впереди минимум восемь сотен лет жизни.       Даже сейчас, через сто лет, Бенезия понимала, что Лиара только начинает жить. Ещё минимум двести лет пройдёт до того момента, как дочь обретёт способность к деторождению. И эти двести лет были бы или будут последними годами жизни Бенезии. О том, чтобы прожить дольше, матриарх не хотела и думать. Наверное, это - последствия её работы в Матриархате. Там быстро избавляешься от любого идеализма. Остаётся только реализм и прагматичность.       Эти двести лет… Теперь они могут быть переполнены войной, противостоянием со Жнецами.       В перерывах между медитациями Бенезия часто пересматривала и перечитывала все доступные ей материалы по Жнецам. Рылась в планетных хранилищах Экстранета, понимая, что завеса секретности не допустит ознакомления с закрытыми материалами. Пусть даже многие материалы окажутся недоступными, но ведь размышлять, думать, анализировать, сопоставлять ей никто не сможет помешать.       Медитируя, Бенезия продолжала вспоминать. Эти двести лет могут быть годами войны. Наверное, и в этот раз война будет длительной. Пройдут несколько лет, прежде чем начнёт формироваться «выбор», начнёт вырисовываться наиболее вероятный, наиболее реальный финал войны. Один из трёх. Либо – победа, либо – смерть, либо – продолжение противостояния. Вряд ли можно сюда добавить четвёртый, пятый или шестой выборы. Вряд ли такие выборы вообще существуют. Вряд ли они будут понятны или приемлемы для нынешних разумных органиков.              Шепард поднялся на ноги, прошёлся по каюте, взял с кровати гитару. Да, он отложил инструмент, не стал упаковывать его в чехол, не стал разбирать. Не хотелось. Или – просто не успел. О многом надо было подумать и не всегда получалось думать под музыку. Иногда для размышлений важна и нужна тишина. Явик ушёл несколько минут назад. Смотреть на индикатор часов не хотелось. Протеанин, наверное, уже успел вернуться в свою каюту, как всегда закрыл дверь на защёлку и включил красный сигнал на внешней панели замка.       Пальцы человека привычно нащупали струны. Несколько аккордов. Спокойных, тихих, неспешных. Мягких. Уходя, Явик только прикрыл дверь каюты. Плотно прикрыл, но – не стал включать защёлку. Хотя – мог бы. Как партнёр и напарник – имел на это полное право и все возможности.              Лёгкий, едва слышный скрип дверного полотна Шепард услышал сквозь звучание очередного аккорда. Старпом продолжал стоять у стола – здесь ему было комфортно и спокойно. Скрип прервался. Не оборачиваясь, Шепард уже знал, что дверь в его каюту открыта. И знал, кто стоит на пороге. Обернувшись, Шепард положил гитару на столешницу.       - Джон… - тихо сказала Бенезия. – Можно?       - Заходите, – ответил старпом.       Бенезия сделала шаг, не оборачиваясь, закрыла дверь, замерла в нерешительности. Несколько десятков секунд азари и человек смотрели друг на друга. Шепард ждал, предоставляя гостье право решать. Бенезия чувствовала, что она может вот сейчас развернуться и уйти. Ничего не поясняя, не оправдываясь тем, что… Шепард не смотрел в её глаза. Так иногда смотрят люди, знающие законы психологии. Нет, взгляд старпома не расфокусирован, но он смотрит на её лицо, а не в глаза. И от этого спокойного мягкого взгляда Бенезии стало легче. Скафандр Джона уже не казался матриарху неприступным. Да, он – достаточно жёсткий и прочный, но… сейчас это не важно.       - Присаживайтесь, Бена, – сказал Шепард. Азари сделала два шага от двери, остановилась почти в центре каюты. Полтора шага отделяли Бенезию от стоявшего у стола Шепарда. Он не стал ей указывать, куда садиться – на кровать или в одно из кресел или на табурет. Снова предоставил ей право решать и выбирать самой. Это было… приятно. Джон ни на чём не настаивает, делает всё, чтобы она была свободна в своих действиях.       Долго она будет помнить о том, как была хаском. Очень долго будет помнить, но и эта страшная, тяжёлая память отступает под взглядом Шепарда, под взглядом Джона, ласкающим её лицо. Между ней и старпомом – полтора метра и она может в любой момент повернуться и уйти. Ей не хочется уходить. Она наслаждается каждой секундой пребывания в каюте Джона, рядом с ним. Она смотрит на него, смотрит внимательно, молча, спокойно. И этот взгляд для неё сейчас важнее всего.       Карин что-то говорила о домашней еде… а она, уходя из салона, забыла, что приготовила и даже положила под термокожух полный обед. Шепард утомлён после вахты и обхода и, наверное, голоден. Даже если он и перекусил, как обычно, пайком, он всё равно уже голоден, ведь прошло столько времени. Разговор с Явиком тоже был… непростым.       Люди - странные разумные. Они живут сто пятьдесят лет, но в эти годы они умеют вкладывать то, что не все азари способны вложить в свою тысячу лет.       Джон жестом пригласил её присесть, но от того, куда именно она сейчас сядет... Зависит… многое. Табурет – слишком мало, кровать – слишком много. Сейчас она чувствует, что Джон в очередной раз предоставляет ей выбор. Люди быстры в своих поступках. Джон тоже быстр в своих поступках, но сейчас он медлит… потому что… потому что предоставляет ей выбор. В человеческой культуре считается, что решения принимает мужчина. Многие решения. Но – не такие. Часто, конечно, мужчины пытаются решать единолично и здесь, но не Джон. И это значит… что она, матриарх азари может доверять Джону. По максимуму доверять. Он… поймёт. Сейчас суть Бенезии говорила об этом… в полный голос.              Старшая Т'Сони села на кровать, понимая, что тем самым сделала максимальный выбор. И об этом выборе она не жалеет. Никогда не пожалеет. Шепард не стал поворачиваться к ней, не стал смотреть на неё. Он на неё не давит. Почему она об этом думает? Наверное, только потому, что хочет понять Шепарда лучше и глубже.       Один раз она уже едва не совершила ошибку. Сколько лет она откладывала рождение ребёнка? Много, много лет. И едва не осталась бездетной на всю… всю оставшуюся жизнь. Высшие силы сжалились над ней. И Лиара стала… настоящим чудом. Поздний ребёнок… Не только у людей поздние дети – самые любимые.       Сейчас она видит и чувствует колебания Шепарда. Очень похожие на её колебания тогда… когда она не решалась предложить единение Этите. Азари спокойно относятся к проблемам почтенного возраста. В том числе и связанным с деторождением.       Многие расы считают азари… как это говорят люди… легкодоступными. В сексуальном смысле, конечно. Многих разумных органиков в азари интересуют только красивые тела. А Джон, прежде всего, видит в азари личность, разумное живое существо, а не тело. И не только в азари. Но и в своих соплеменницах и соотечественницах.       - Джон. Прошу, сядь рядом. Пожалуйста, – прошептала Бенезия. Она не очень верила, что Джон согласится. И когда он обернулся и их взгляды снова встретились, Бенезия поняла: он согласился. Уже согласился.       Шепард тихо повернулся, сделал несколько шагов и сел слева от Бенезии.       Странно. Матриарх видела и помнила, что Шепард облачён в скафандр, но сейчас, сидя рядом со старпомом, она чувствовала тепло. Уникальное тепло – и душевное, и телесное. Сейчас он на неё не смотрит. Ждёт, медлит. Снова предоставляет ей право выбора. Наверное, он будет медлить до самого последнего момента. Наверное, надо быть откровенной. Взгляд… будет излишним. Хорошо, если он правильно поймёт это.       - Я успела, Джон, – тихо сказала матриарх. – Я – успела. Хотя… я была глупа, слепа и глуха. Мне уже достаточно лет и я должна быть… знающей и опытной. Я работала, я справлялась… И я… забыла о себе самой. С Этитой я познакомилась… незадолго до того, как родила Лиару. У неё… уже были дочери… Этита… попала тогда в сложную ситуацию. Детали не раскрываю. Надеюсь, что поймёте правильно. Именно Этита… убедила меня, что ещё не всё потеряно. Она… побудила меня решиться. Мало кто знает, что азари… могут управлять беременностью. Ещё меньше разумных… знают, что азари ощущают, чувствуют и понимают, когда наступает момент… бездетности. Этита… не давила на меня, не вынуждала, не торопила. Но если бы не она… я осталась бы бездетной… на всю оставшуюся жизнь. Моя лечащая врач… она была в ужасе, когда я пришла к ней после «единения разумов»… Медики… следуют всяким протоколам. Они облегчают им жизнь и работу, но… не всегда могут помочь пациентам. Медицина… до сих пор не точная наука. А я, когда пришла в кабинет врача, уже знала, что всё… всё получилось! Я знала, что я… беременна… Наверное, я не ошибусь, если скажу, что это был счастливейший период в моей жизни… Я увидела Этиту... Такой… Какой никогда её не знала и не видела раньше. Заботливой, доброй, понимающей, способной отложить буквально всё в сторону, если что-то было нужно мне или моей дочери. Этита нас… не разделяла… Я хотела сократить срок беременности до трёх месяцев, но Этита… убедила меня в необходимости соблюсти природный срок. И она оказалась снова права… Этита приняла ребёнка… Прежде медиков приняла. Когда я ощутила Лиару на своей груди… Я… я расплакалась, Джон. Я чувствовала себя самой счастливой в галактике. Я… я успела, Джон. Успела, не осталась бездетной. Этита… Лучшего отца, чем она, я бы не могла пожелать для своей дочери. Она заставила, а точнее – побудила меня забыть о том, что у неё тоже есть важная и трудная работа, требующая её присутствия, её участия. Несколько лет ежедневного счастья. Мы были семьёй, Джон. Настоящей семьёй. Этита не отходила от Лиары, терпела её бесконечные вопросы, играла с ней, гуляла. А сколько она купила ей ридеров… Сотни, Джон. И Лиара… понимала, что Этита покупает всё новые и новые ридеры не для того, чтобы иметь возможность отдохнуть от неё… Я поняла, что Этита… хочет использовать малейший шанс для того, чтобы Лиара… раскрыла свой потенциал. Многие врачи и многие педагоги нашей расы… считают, что поздние дети-азари… проблемны. И Этита решила опровергнуть это мнение. Не словами – делом опровергнуть. И ей это удалось! Я… смогла вернуться на работу в Матриархат. Этита настояла на этом… Её называли Мятежным Матриархом, она на всё имела своё собственное мнение, временами оно очень отличалось от общепринятого и это многих разумных раздражало. Не только азари… Потому Этита старалась держаться на расстоянии от официальных властных структур. А я… я вернулась на работу и была счастлива. Этита не позволила мне замкнуться на домашнем хозяйстве, не позволила забыть, кто я. Меня считали религиозным лидером расы, а я всегда говорила, что я не единственная, что я только «одна из». Этита соглашалась с этим, не противоречила, не пыталась опровергать. Она только всегда добавляла: «но ты – лучшая». И я за это любила Этиту ещё острее, полнее и глубже. Не только за это, конечно, любила. Когда я приходила домой, я всегда чувствовала, что с Лиарой… всё хорошо. Благодаря Этите. И я тогда знала, что Этита… очень скоро уйдёт. Вернётся к своей работе. Незаметной, но очень важной для неё. И для многих других азари. Она - упрямая, она способна настоять на своём в любых условиях и любых ситуациях. Когда Этита… ушла, как она всегда говорила «в тень», я поняла, сколько она вложила в Лиару. Свою дочь. Последнюю свою дочь. Не сразу поняла в полной мере, но… поняла. А острее всего поняла тогда… в тот момент, когда Лиара ушла от меня… на пятьдесят лет. Этита была настоящим отцом и осталась им… А я… я позволила Лиаре уйти. Не остановила, не удержала её. До сих пор не понимаю, как это получилось. А потом… потом я попала под влияние Сарена и поняла, что это… это попадание – расплата. Поэтому, когда Сарен несколько раз чуть не задушил меня… я не сопротивлялась. Я хотела умереть, Джон. Я хотела уйти, хотела этого, потому что знала – тогда рядом с Лиарой появится Этита. И уже не оставит её. Сарен и Жнец не позволили мне умереть. Индоктринация… была медленной, постепенной. И я потеряла над собой контроль. Я больше не владела собой, я не распоряжалась собой. Жнецу нужна была марионетка - и я стала этой марионеткой. Сарен… мне не дали особой свободы интересоваться им. А потом… потом… не помню. Многое не помню. Только потом я поняла, что моими руками… Жнец сделал очень много плохого. И когда я очнулась в Медотсеке… я поняла, что мне… что я получила ещё один шанс. И мне… мне часто кажется, что я этот шанс не заслужила. Знаю, Джон, ты будешь возражать… И я сейчас… начинаю бояться не успеть. Не успеть увидеть мою дочь живой. Знаю, что у нас ещё минимум несколько суток стоянки на Идене, что у нас много работы здесь. Потом – Цитадель. А потом… Потом ещё что-нибудь, точнее – куда-нибудь. Знаю, что… Это всё нервы, эмоции. Каждый раз, когда я беру на руки или на колени ребёнка, рождённого на Идене... Я вспоминаю Лиару, представляю себе, что на коленях у меня – Лиара. И мне… Мне становилось раз за разом легче. Эти полёты по Идену… Они мне дали возможность поверить в то, что с Лиарой всё будет хорошо. Поверить… И понять, что я - живая, что я теперь - сама выбираю свой путь. Тем не менее, я боюсь за Лиару. Раньше я редко когда так за неё боялась… Она очень упряма… Мало кто знает, Джон, но она на четверть – кроган. У Этиты… был такой интересный опыт… Межрасовых близких взаимоотношений. Она не любит об этом вспоминать. Иногда рассказывает, импровизируя. Трудно знать правду, особенно, если это – правда об Этите. Даже я не знаю правду. Во всяком случае – всю правду. И сейчас… Джон, я должна сказать. Я не смогу чувствовать себя спокойно, если не скажу это тебе сейчас. Я понимаю, что… Ты связан обещанием Дэйне. Ты обещал ей вернуться к ней, ты её любишь. Ты медлишь, Джон. И мне хочется верить, что я понимаю… причину твоей медлительности. Я теперь… бездетна, Джон. Да, у меня… есть дочь и я очень хочу вернуться к ней, но… Когда я поняла, когда я узнала, что именно ты спас меня, вытащил из хаскоподобного состояния… Я… я полюбила тебя, Джон. И я доверяю тебе полностью. Я люблю тебя, Джон. И хочу, чтобы ты понял: я не буду стоять между тобой и Дэйной.       - Бена… Ты будешь стоять рядом со мной, – тихо сказал Шепард.       В первую секунду Бенезия подумала, что ослышалась, хотя сидела рядом с Джоном. Она посмотрела на него и поняла, что не ослышалась. Шепард сказал то, что думал, во что верил, с чем был согласен.       - Ты будешь стоять рядом со мной, Бена, – повторил Шепард, не повышая громкости голоса. И, как показалось матриарху, не изменив тембр. - Если захочешь, конечно.       - Я хочу этого, Джон! Очень хочу! – Бенезия смотрела на Шепарда и чувствовала, что она сказала чистую правду. – Что бы ни произошло, Джон, я буду рядом с тобой! – Она помолчала несколько секунд. – Я рада, что сказала то, что думаю и в чём я уверена, Джон. И скажу больше… Сейчас я знаю, что с Лиарой всё будет в порядке… Это знание подарил мне ты. Мы успеем, Джон! Я хочу, чтобы ты знал: ты больше не одинок! И я тоже, благодаря тебе, больше не чувствую себя одинокой. Я вернусь на Тессию с Лиарой. Вернусь к Этите. И мне будет всё равно, что у меня больше не будет никакой власти, никакого влияния, никакого особого статуса. Я… Сейчас я готова стать обычной пожилой азари. Не прерывай меня, Джон, пожалуйста. Я знаю, что «Нормандия» после Терума уйдёт дальше. Я не знаю, куда вы полетите, но знаю, что вы… Поможете. Многим другим разумным - поможете. Может быть, поможете столь же полно, как помогли мне. Я буду ждать тебя, Джон. И всегда буду рада тебе.       В каюте стало тихо, но матриарх чувствовала, что пауза эта – естественная, не вынужденная. Им обоим надо было о многом подумать. Сейчас они были вдвоём, наедине. Много ли у них будет таких моментов впереди? Через час, через сутки, через декаду, через месяц? Наверное, очень немного. И потому каждый такой момент крайне ценен.       Да, Шепард продолжает медлить, но он выслушал её. Выслушал – и понял правильно. Шепард не торопится, не стремится форсировать развитие взаимоотношений. Хотя ему… трудно. Дэйна до сих пор не знает ничего о происшедшем на Иден-Прайме. А когда узнает… Джон будет уже очень далеко от Земли. Да, возможно, восстановится связь, можно будет послать текстовое сообщение. Наверное, Джон написал десятки писем своей Дэйне. Не важно сейчас, написал ли он ей о Бенезии. Неважно сейчас, что именно он написал о Бенезии своей Дэйне. Он написал правильно. Потому что он честен в отношениях. И особенно честен в личных отношениях – это матриарх уже успела понять глубоко и полно.              - Ты подождёшь несколько минут, Джон? Я схожу к себе, возьму контейнеры. Я приготовила тебе обед.       - Только если ты пообещаешь, Бена, что разделишь этот обед со мной. – Шепард повернул голову и взглянул на сидевшую рядом азари.       Едва его взгляд коснулся её глаз, Бенезия почувствовала, как её лицо, а затем всю голову накрыла волна такого приятного, мягкого тепла… Очень давно она не чувствовала такого тепла. С самого детства не чувствовала.              Чуть повернув голову, матриарх посмотрела на Шепарда:       - Обещаю, Джон. – Бенезия встала, изумившись лёгкости и чёткости своих движений. Наверное, люди правы, сравнивая такую лёгкость с полётом. Шагнув к двери, матриарх обернулась, улыбнулась, открыла дверь и вышла в коридор. Пустой коридор. Корабль продолжал жить своей обычной жизнью, всё вокруг пока было спокойно. Пока.              Неспешным шагом матриарх дошла до своего салона, подождала, пока полотно двери, освобождая проём, скользнёт в сторону, вошла. Полумрак, царивший в салоне, не пугал азари. Теперь – не пугал. Подойдя к пристенным стойкам, Бенезия достала из термошкафа контейнеры, быстро соединила их в удобные укладки и, прикрепив ручки, шагнула к двери.       Что-то побудило её оглянуться, когда до порога оставался только один шаг. Взгляд азари скользнул по иллюминатору, коснулся кровати, остановился на рабочем столе. Бенезия подумала, что надо будет сделать всё, чтобы Джону было здесь… удобно. Салон большой, два-три разумных здесь смогут разместиться комфортно. Хорошо, если здесь она сможет остаться наедине с Джоном. Остаться не раз и не два и не три. Много раз.       Чуть усмехнувшись своим мыслям и желаниям, Бенезия переступила порог, зная, что умная автоматика закроет проём спустя несколько секунд. Ощутив движение воздуха, матриарх не стала оборачиваться. Ей хотелось как можно быстрее вернуться в каюту Шепарда. Вернуться, чтобы разделить с ним обед. Пусть поздний, но – домашний. Не пайковый.              Вот и дверь старпомовской каюты. Коснувшись ручки, Бенезия ощутила, как полотно легко и свободно скользнуло в сторону. Привычный приятный полумрак. Шепард стоял у разложенного большого стола. Кажется, земляне склонны называть такие столы «обеденными». Шепард – старпом, иногда ему приходится работать с документами дедовскими способами, работать не только с текстами, но и с картами и снимками, напечатанными на больших листах пластика. Потому такие столы были обычны в каютах старших корабельных офицеров.       Бенезия и сама не заметила, как Шепард, подойдя к ней, взял из рук укладки с контейнерами, поставил их на рабочий стол, распаковал.       - Джон, можно… - что-то подсказывало матриарху азари, что на этот раз Шепард сделает всё сам. Так оно и случилось:       - Бена, мне будет приятно, если ты присядешь в кресло у стола и подождёшь несколько минут. – Джон сказал это, продолжая распаковывать укладку, открывать контейнеры и доставать из шкафов столовые приборы и сосуды – чашки, стаканы, блюдца, тарелки суповые и для вторых блюд. Поняв, что от своей идеи старпом не отступит, матриарх подошла к столу и тихо опустилась в одно из кресел.       Шепард закончил распаковку и потратил несколько минут, чтобы сервировать стол на двоих. Он делал всё спокойно, быстро, чётко, а Бенезия понимала, что так Шепард делает не вообще, а для неё. Он всегда был конкретен и деятелен в своих чувствах и в своих желаниях и стремлениях. Да, он продолжал молчать, но его действия говорили лучше, чем тысячи слов или сотни фраз.       Бенезия смотрела, как Шепард сервирует стол и понимала: ей очень повезло. Она может вот так, просто и спокойно быть рядом с Джоном, видеть его, слышать его, узнавать, понимать с каждым разом всё глубже и полнее.       Шепард не желает форсировать отношения, доводить их до стандартного финала. Он последователен и постепенен и – действительно теперь он - рядом с ней, матриархом азари. Разница в возрасте… удивительным образом переставала ощущаться. Джон умеет то подчёркивать эту разницу, то сводить её к исчезающе малой величине. И каждый раз он умеет это делать… к месту, оправданно и точно.              Закончив сервировать стол, Шепард пододвинул второе кресло к столу, сел рядом с Бенезией. Не на противоположной стороне стола, а рядом. Взглянув на азари, он безмолвно напомнил ей о необходимости поесть. Бенезия, взяв в руки вилку и нож, нарезала на кусочки котлеты и запеканку. Шепард съел салат, опустошил суповую тарелку и тоже нарезал на небольшие ломтики котлету и запеканку.       Матриарх искоса посматривала на Джона и наслаждалась тишиной и покоем. Да, у людей принято молчать во время еды, далеко не все земляне продолжают разговоры за обеденным столом. Шепард не навязывает ей темы для разговоров, не задаёт никаких вопросов. Наверное, так и надо. У них обоих будет ещё возможность поговорить о многом после еды. Джон явно не захочет, чтобы она занималась уборкой со стола и мытьём посуды. Не захочет, ведь она – гостья, а у очень многих землян не принято нагружать гостей такими обязанностями. Как же Джон умеет облекать вполне обычные действия в то, что несёт с собой столько приятного…       Шепард ел спокойно, размеренно, неспешно. Изредка он взглядывал на Бенезию. Матриарх видела, как он поглядывает на её тарелки. И понимала: он хочет, чтобы она поела плотно, чтобы не оставляла в тарелках ничего. Бенезии была приятна такая спокойная и тихая забота.              Встав с кресла, Шепард отошёл рабочему столу, включил инструментрон, просмотрел пришедшие файлы, набрал на клавиатуре несколько сообщений, отправил, после чего вернулся к обеденному столу. Матриарх как раз допивала травяной настой из большой кружки, изредка поглядывая на Джона. Он, безусловно, чувствовал её мягкий заинтересованный взгляд, но не стремился как-то менять своё поведение. Он, - поняла матриарх, - не выдаёт желаемое за действительное, не любит и не хочет играть. Он хочет «быть» и знает, что это – сложно.              Поставив кружку на блюдце, матриарх поднялась, намереваясь прибрать на столе. Шепард отрицательно едва заметно покачал головой. И она поняла: он хочет прибрать со стола сам. Согласившись с выбором Джона, Бенезия отошла от обеденного стола, подошла к кровати, взяла в руки гитару. Джон прибирал со стола, возвращал посуду и приборы в держатели. Послышались щелчки запоров и шум струй моечного автомата. Несколько минут – и послышалось шипение горячего воздуха. Шепард сложил большой стол, перенёс его к стене, защёлкнул крепления.              Бенезия рассматривала гитару. Складная, удобная. И… ухоженная. Джон не просто использует её, он бережёт гитару, заботится о её внешнем виде и о целостности. Увлёкшись инструментом, матриарх не заметила, как Джон встал рядом:       - Эту гитару подарила мне Дэйна. В детдоме я играл на обычной гитаре. Мне не разрешили взять её с собой – она принадлежала детскому дому, входила в состав его инвентаря. Это был очень хороший инструмент… А Дэйна… как никто знала, насколько я любил именно эту гитару. Постоянно на ней играл… И когда были концерты, и когда мне хотелось сыграть в одиночестве. Я любил играть на гитаре. Играю с шести лет. Первые опыты, конечно, были так себе, но потом… у меня появились учителя. Не только сотрудники детдома, но и его воспитанники. Они были более опытны, много знали такого, о чём не пишут в книжках, по которым люди учатся игре на гитаре. Трудно было расстаться с этой гитарой, покидая детский дом, – помолчав несколько секунд, продолжил Шепард. – Дэйна… потратила примерно четверть тех денег, которые выдавались каждому выпускнику… своеобразные «подъёмные», позволяющие прожить несколько месяцев, пока не удастся поступить на учёбу или устроиться на работу. Она не стала покупать обычную гитару в любом из городских магазинов, не стала заказывать инструмент по системам дистанционных продаж. Она… заказала гитару ручной работы. И через неделю после того, как за мной закрылись двери детдома, пришла ко мне в гостиничный номер… Мне сложно пояснить это, но она угадала. Она знала, что я… я решил связать свою жизнь с армией, а там… обычные гитары… долго не живут. Условия там для музыкальных инструментов… сложные. Она пришла ко мне в номер, принесла чехол и, увидев эту гитару… я понял, насколько Дэйна угадала. По звучанию эта гитара ничем не отличалась от той, оставшейся в детдоме. Разве что очень профессиональный музыкант смог бы указать разницу. Я – не смог. Гитара… ручной работы. Как Дэйне удалось такое сделать за неделю… я не знаю до сих пор. Это… наверное, навсегда останется её тайной. Я не стал тогда и не стану впредь просить Дэйну раскрыть её. В тот день я забыл обо всём, кроме Дэйны и гитары. Я играл несколько часов… Через три дня меня ждал призывной пункт. И эти три дня я провёл рядом с Дэйной. Гитара… сопровождала меня всюду, куда бы меня ни направляли. Многие мои сослуживцы слышали её потрясающее звучание. Они часто говорили, что слыша звук моей гитары, остро, полно и глубоко вспоминают дом, родителей, братьев и сестёр, любимых. В армии эти воспоминания… крайне ценны. Дэйна добилась, чтобы гитару вернули с Акузы. Ведь меня вывезли санрейсом. А мои вещи остались там, в базовом лагере. И я… Я почувствовал пальцами струны гитары, когда очнулся, а затем… Затем я увидел глаза Дэйны и только тогда понял, что я - выжил… - Шепард запнулся. – Выжил, благодаря тому, что рядом со мной всегда была эта частичка сути Дэйны.       - Джон. Пожалуйста. – Бенезия протянула ему гитару.       Шепард взял инструмент в руки, пробежал пальцами по струнам. Петь что-либо сейчас ему не хотелось. Матриарх это чувствовала, а вот играть… Джон не отказывался, ему не было неприятно, что гостья вот так просто и быстро сразу взяла в руки гитару – зримую, ощутимую, реальную память о Дэйне. Шепард закончил подстраивать инструмент, заиграл какую-то медленную, чуть тягучую спокойную мелодию. Никаких чеканных ритмов, никаких маршей, столь характерных для умеющих играть на гитарах землян-военнослужащих.       - Это – «Странник», – пояснил Шепард, поймав вопросительный взгляд Бенезии. – Композицию написал один из сержантов, служивших в моём подразделении. Как он играл… Я так никогда не сумею. Ему особенно удавались вот такие медленные, спокойные мелодии. Он крайне редко играл что-то быстрое, маршевое. А вот спокойные мелодии… Когда мы возвращались с полигонов, со стрельбищ, с полос препятствий. Когда даже ещё не доходили до палаток и балков... Он начинал играть… И мы забывали об усталости. Мы забывали о том, что ноет тело, саднят мускулы… Мы проникались мелодией и нам… становилось легче. – Шепард замолчал, склонил голову, прислушиваясь к звучанию струн. – Сержант… Он перевёлся в линейный спецназ, стал там инструктором. Он доволен своим выбором. Я знаю, что он – на своём месте, – добавил старпом, чуть увеличив громкость мелодии.              Бенезия смотрела на склонённую голову Джона, на его пальцы, касавшиеся струн... И чувствовала, как её накрывает волна совершенно особого тепла. Джон не спешит. Наверное, сейчас так и надо – наслаждаться каждой секундой, каждой минутой мирного времени. Впереди – война. Впереди – столкновение с врагом, какого ещё не знали нынешние обитатели галактики. Вторжение Жнецов не будет походить на обычный межрасовый вооружённый конфликт, даже если такой конфликт будет… общегалактическим. Жнецы – враг внегалактический.       Может быть, Высшие Силы в очередной раз захотели как-то уравновесить ситуацию. А может быть – уравновесить шансы Жнецов и разумных органиков. И потому появился Джон, прошедший сложнейшую и опаснейшую процедуру «активации»? Эту процедуру можно называть по-разному. Но, возможно, у разумных органиков появился достойный противовес силе и могуществу, а может быть – и вполне обоснованному и понятному совершенству Жнецов?       Шепард... Он - скромен. Ему гораздо легче, приятнее и интереснее говорить о других разумных, чем о себе. Ведь не зря он говорит о Дэйне, о сержанте, написавшем столь прекрасную музыку. Шепард – не солдафон, у которого только одна программа действий. Он – разносторонен. А сейчас он – очень многосторонен.       Шепард не согласится встать во главе какого-либо Сопротивления. А такое Сопротивление, так или иначе, будет создано каждой расой. Затем - соединится в Общегалактическое Сопротивление. Так же раньше объединялись турианцы, саларианцы и азари в борьбе с кроганами. Теперь придётся объединиться всем жителям Галактики. Потому что враг – загалактический, внегалактический. Говоря проще, Жнецы – чужие для Галактики. Они не рождены в ней… Хотя, что-то подсказывает сейчас Бенезии... Тихо, еле слышным шёпотом подсказывает: где-то в Галактике есть то, что накрепко связано со Жнецами. Знать бы, а ещё лучше – понять, что это такое…       Шепард продолжал играть. Бенезия слушала. Джон играл… прекрасно. Возможно, профессиональному гитаристу было бы достаточно просто указать на недостатки. Но сейчас Шепард играл не для профессионального гитариста. Он играл для гостьи. И мелодия, и то, как Джон играл, однозначно говорили Бенезии: так Шепард играет только для тех, кто ему глубоко небезразличен.       Несколько минут Шепард играл. Матриарх ни разу не взглянула на индикатор каютных часов – время потеряло для неё значение. Да, она прожила немало лет. Её единственной дочери сейчас уже больше ста лет, а Шепарду - всего лишь двадцать пять с небольшим лет, но... Люди умели втискивать, вкладывать, вмещать в год своей жизни столько, сколько далеко не каждая азари умела вмещать и втискивать в сотню лет своей жизни. Сейчас Бенезия слышала и видела очередное доказательство, важное для неё самой. Только для неё. Шепард играл не для себя. Он играл для неё, для своей гостьи и для своей подруги. Пусть не главной, но уже – подруги. А быть подругой такого человека, как Джон, наверное, пожелала бы любая женщина любой расы. Не наверное, а точно! Точно в том случае, если этой женщине удалось бы приблизиться к глубокому истинному уровню понимания Шепарда.              Прижав струны пальцами, Шепард закончил играть, дав последним звукам мелодии спокойно и свободно раствориться в тишине каюты.       Поставив гитару на тумбочку, старпом закрыл защёлку страховочного пояска.       Щелчок фиксатора побудил Бенезию очнуться:       - Спасибо, Джон, – тихо сказала матриарх, взглянув в глаза старпома. Добавлять что-либо ещё, уточнять не было необходимости. Джон, как чётко ощутила Бенезия, понял подтекст ею сказанного правильно.              Сделав несколько шагов, Бенезия опустилась на кровать. Чуть склонилась вперёд, подпёрла руками голову, задумалась. Шепард не торопил её. Сейчас матриарху не хотелось выпрямлять спину, снова превращаться в неприступную пожилую азари. Рядом с Шепардом ей хотелось быть… обычной. Чуточку слабой, чуточку уязвимой, но всегда – очень открытой. Для него одного - открытой. Мало времени осталось до войны. Очень мало времени.       Да, впереди – Цитадель, а потом… Потом - будет видно. На Цитадели будет… сложно. Очень сложно. Появление там протеанина, обоих Спектров... Одного из турианцев уже давно считали погибшим и как минимум – пропавшим без вести.       Появление там её самой…       Вряд ли информация о происшедшем, сумевшая покинуть пределы атмосферного щита Идена, была полной. Мало кто из азари мог поверить, что она, матриарх Бенезия Т'Сони, вернулась. Мало кто. Но она действительно вернулась, вручив себя единственному землянину, сумевшему совершить невозможное.       Вернулась. И теперь она будет рядом с дочерью. И - рядом с Этитой. У неё снова будет семья. Полная семья, где есть мама, папа и ребёнок.       Лиара – дева по любым азарийским стандартам. Да, она доктор ксеноархеологии. Да, она месяцами и годами копается в руинах, оставшихся от протеан. Но она - всё равно дева. Маленький ребёнок, едва вышедший из подросткового возраста. Ребёнок, пятьдесят лет тому назад порвавший все связи с родителями, десятилетиями не прилетавший на Тессию. Бенезия знала о том, что Лиара старалась не возвращаться в центральные области Пространства Азари, понимала причину такого поведения дочери, но сейчас…       Сейчас матриарх Бенезия чувствовала, что её отношение к Лиаре изменилось. Больше не хочется терпеть разлуку. Больше не хочется помогать дочери тайно, завуалированно. Больше не хочется. Хочется жить рядом с Лиарой. Хочется помогать ей. Хочется разговаривать с Лиарой на самые разные темы, часами слушать её. И хочется очень многое рассказать ей. В первую очередь о том, какие уникальные люди есть среди землян. Рассказать о Шепарде. Не о своих взаимоотношениях с Джоном – это Лиара вполне способна сама понять правильно и полно. А именно о том, кто такой Шепард и кто такие нормандовцы.       Да, впереди – Цитадель. И, может быть, тогда Лиара точно узнает, что мама - выжила… Как она отнесётся к этому? Захочет ли дочь её увидеть, услышать? Захочет ли говорить с ней? Пятьдесят лет… Пятьдесят лет разлуки, пятьдесят лет молчания. Азари спокойно и где-то даже – равнодушно относятся к таким срокам. А люди – нет, для них такие сроки – критичны. Мало что способно подвигнуть людей на разрыв взаимоотношений на столь длительный срок. Очень мало что способно.              Шепард подошёл к столу, набрал на инструментроне код и в каюте зазвучал… орган. Бенезия подняла взгляд на старпома. Тот обернулся, шагнул к кровати, сел рядом с азари.       - Токатта и фуга ре минор. Иоганн Себастьян Бах. Орган земного Домского Собора. Профессиональная запись цифрового качества, – тихо, почти шёпотом пояснил Шепард. Бенезия дивилась тому, как слова старпома естественно вплетались в звучание самого большого и самого мощного земного музыкального инструмента.       Она многое знала об органах, гигантских сооружениях, способных своим звучанием повергать слушателей в мистический, религиозный шок и трепет. Знать – одно, а слышать, слушать органную музыку, сидя рядом с Шепардом – совершенно другое. Гораздо более глубокое. И – важное.       Шепард не старался обнять Бенезию, хотя обстановка этому способствовала. Но он не отделялся, не дистанцировался от неё.       Бенезия слушала музыку и могла думать, размышлять, вспоминать о чём угодно. Могла забыть о том, что рядом сидит человек-землянин, что она – гостья в его каюте. Могла почувствовать, понять, что такое одиночество. Другое одиночество. Естественное, не вынужденное, не насильственное. Совершенно другое одиночество – не то, какое она временами ощущала, подчиняясь Жнецу.       Шепард знал, что предложить ей послушать. Не какие-нибудь новомодные мелодии и ритмы-однодневки, пусть даже и считавшиеся у землян жутко современными, а классику.       Эта музыка звучала век назад, два века назад, три века назад, приводя в восхищение сотни людей. Поднимая их чувства и разума над серостью повседневности. Эта музыка будет звучать и через сотни лет после того, как поколение Шепарда уйдёт за Грань. Эта музыка, вне всяких сомнений, будет звучать в перерывах между схватками землян со Жнецами. А может быть, она теперь будет звучать не только там, где будут противостоять этим "креветкам" люди, но и там, где будут стоять насмерть представители других рас.       Люди – молодая по космическим меркам раса. Но уже достаточно известная. Три десятка лет – и они смогли проникнуть почти во все обитаемые миры современной Галактики. Закрепиться, утвердиться, не отступить перед сложностями и трудностями.              Бах отзвучал. Бенезия ждала, что Джон встанет, снова подойдёт к столу. Хотя бы за тем, чтобы отдать команду воспроизвести какую-то другую мелодию. Несколько секунд – и зазвучала другая мелодия. Оркестр. Наверное, большой симфонический. И мелодия - другая. Совсем другая. Мягкая и – зовущая, помогающая встать и идти.       Чуть повернув голову, Бенезия взглянула на Джона. Тот принял её взгляд:       - В детдоме у нас были компьютеры. Мы часами, забывая обо всём, играли на них в игры. Кому что нравилось. Мне нравились игры с открытым миром, с высоким уровнем свободы главного героя. Это – мелодия заставки к одной из таких игр. Она помогла мне осознать, а может быть – и понять огромность Галактики, её неисчерпаемость и… ценность. А в армии… солдатам моего подразделения она помогала подготовиться к будущим боестолкновениям.       Едва заметно кивнув, Бенезия вернула голову в прежнее положение.       Поднимать взгляд, смотреть на интерьер каюты не хотелось. Видимо, Джон готовился к визиту гостьи. Готовился серьёзно. Запрограммировал, как теперь понимала матриарх, автоматику на воспроизведение нескольких мелодий. Сложно сейчас было сказать, скольких именно, но, как хотелось верить Бенезии, многих.       Её ожидания оправдались. С первых секунд она узнала звучание. Гитара. И - маленький, камерный оркестр.       Удивительно слаженное звучание, где гитара первенствовала, понравилось Бенезии. Спокойная, размеренная, но в то же время – совершенно не печальная мелодия. От неё… не веяло непреодолимой грустью и безысходностью.       - Фрэнсис Гойя. Композиция «Вечность», – шёпотом пояснил Шепард.       Матриарх едва заметно кивнула, прикрыв глаза. Точное название. Да, для людей срок жизни любой азари – почти вечность. И в то же время… Люди не испытывают религиозного, мистического трепета перед долгоживущими расами. В том числе и потому, что умеют вкладывать в секунды и минуты то, что азари могут вложить разве что в десятилетия и столетия.       Композиция звучала всего несколько минут. Секундная пауза тишины и… Многоголосье инструментов породило дивную картину – спокойную и в то же время… глубокую.       Эту мелодию Бенезия узнала – для землян она была классикой. «Лунная Соната». Бетховен. Восемнадцатое столетие. Четыреста-пятьсот лет тому назад. Вряд ли тогда люди догадывались о том, что где-то в космосе живут другие разумные органики. Четыреста – пятьсот лет тому назад. Тогда и Бенезия и Этита были очень молоды… И ничего не знали о землянах, о людях. Занимались своими обычными, где-то даже рутинными проблемами, делами.       Шепард понял, что гостья и подруга узнала мелодию, поэтому промолчал, не стал ничего говорить. Сидел и слушал…              Меньше полминуты длилась пауза. И другой оркестр заиграл другую мелодию. Грустную и в то же время оптимистичную. Не дающую слушателю впасть в печаль и уныние очень глубоко.       - Когда я прилетел на станцию «Арктур», – шёпотом сказал Шепард, вдруг припомнив этот момент, казалось бы, не оставивший в сознании никаких следов, - я шёл к указанному мне кабинету по длинному коридору, где размещались комнаты офицеров станции. Дверь в один кабинет была приоткрыта. И я услышал эту мелодию. Она… не была чужеродной там, в военной части большой орбитальной станции. Офицер играл на пианино, играл «Тоску по родине». Играл, забыв о том, что вокруг – официальные служебные кабинеты, что вокруг – военная часть станции. Там, на «Арктуре», люди живут годами. Я шёл по коридору и понимал, что, скорее всего, долго на «Арктуре» не задержусь. Что мне предстоит получить назначение на корабль и очень быстро покинуть пристанционное пространство. А этому офицеру предстоит остаться и продолжать служить здесь, на этом железно-пластиковом острове. Служить и жить далеко от родной планеты… - Шепард опустил голову ниже. И Бенезия поняла – он не хочет, чтобы она видела его слабость. Не хочет, чтобы она почувствовала его пусть временную, но уязвимость… Шепард тосковал по Земле, где оставил Дэйну. Тосковал постоянно, пряча тоску под бронёй души и сердца.       Бенезия слушала мелодию. И хотела верить, что Лиара хоть иногда вспоминает Тессию, свою родную планету. Даже если она не вспоминает свою маму и папу, она вспоминает Тессию, которую любит. Вспоминает, потому что Тессию она приняла в своё сердце, в свою суть, в свою душу.       Шепард не стал говорить об этом, но Бенезия вспомнила: один из иден-праймовцев упомянул ещё одно название этого музыкального произведения: «Прощание с Родиной».       Наверное, Джон остро понимает, осознаёт, что ему не суждено вернуться на Землю от Цитадели. Не только потому, что нормандовцы согласились помочь Бенезии и воссоединить её с дочерью, улетевшей на Терум, но и потому, что разведкорабли такого уровня, как «Нормандия», в простые и короткие рейсы не направляют.       Сложную и точную технику надо использовать полностью, раскрывать её потенциал в полной мере. Это означает, что после Терума, вполне возможно, фрегат-прототип уйдёт в очень длительный полёт. Военные космические разведкорабли часто попадали в такие уголки Галактики, куда не рисковали летать даже самые "отвязные" авантюристы и искатели приключений.       Теперь, когда до вторжения Жнецов остаётся совсем мало времени... Фрегат-прототип уйдёт в длительный полёт. Да, вполне возможно, нормандовцы сделают всё, чтобы Бенезия и Лиара с комфортом и достаточно быстро вернулись в пределы Пространства Азари, но потом… Потом фрегат уйдёт в длительный полёт. И… Кто знает, как сложатся обстоятельства. Никто из разумных не может предсказать это точно. Ясно, что быстрого возвращения фрегата на Землю ожидать нельзя.       Очень скоро она покинет борт фрегата. Очень скоро рядом с ней будут Лиара и Этита, а вокруг – знакомая до мельчайших деталей материнская планета азари – Тессия. Очень скоро она будет… дома. Очень скоро она будет постоянно вспоминать каждую минуту, проведённую среди нормандовцев. Каждую минуту, проведённую среди иден-праймовцев. Каждую минуту, проведённую рядом с Джоном. Она будет грустить о том, что Джон теперь очень далеко.       Связи с «Нормандией» тогда может и не быть: это - военный корабль, а не гражданский лайнер. Очень хочется верить, что Джон будет ей писать. Она будет читать эти письма. Будет заучивать их на память. Заучивать, совершенно не напрягаясь, потому что… Потому что она любит Джона. И знает, понимает, чувствует, что он тоже любит её, матриарха азари. Любит… И даёт ей полную свободу. Она сможет быть рядом с Лиарой, рядом с Этитой, рядом с другими азари - и не только с азари. Но ей будет… будет очень не хватать Джона. Она будет часто вспоминать его. Таким, каким поняла, почувствовала, запомнила его только она одна.       Джон – воин и он не будет прятаться в тылах. Он выйдет вперёд. Он будет рисковать. Такой уж он… Неуёмный в своём стремлении защитить других разумных органиков от любых опасностей.       Всё это будет… Будет очень скоро. Нормандовцы постараются полностью выполнить своё обещание. Они подарят Бенезии счастье возвращения к семейной жизни. И уйдут в космос, уйдут выполнять свои задачи. Сложные, трудные, тяжёлые. В разведке других задач не бывает. Это понятно даже ей, гражданской пожилой азари. Уже сейчас благодаря Джону она, матриарх азари, привыкает, что она больше не религиозный лидер расы, не член высшего органа управления – Матриархата. Она - такая же, как тысячи других матриархов. Она – такая же. Но она – другая. Никто из соплеменниц, кроме неё, досконально не знает, что такое быть хаском-азари. Никто из разумных органиков, кроме её и Сарена, доподлинно не знает, как Жнецы подчиняют себе других разумных органиков.       Индоктринация. Замена управляющей программы, основанной на свободе выбора, на программу полного слепого подчинения чужому внешнему влиянию. Благодаря Шепарду, благодаря Чаквас - она вышла из этого страшного кокона, вернулась к обычной жизни. И потому её не страшит приближение вторжения Жнецов в Галактику.       Она знает о Жнецах то, что поможет победить их. Поможет сдержать их натиск. Поможет подготовить решающий удар, открывающий дорогу к окончательной победе над этими страшными "креветками" и их пилотами. Она знает, кто сможет нанести Жнецам решающий удар, от которого эти "креветки" уже не смогут оправиться. Знает, что война будет сложной, тяжёлой и трудной. Будет много потерь. Будет много утрат. И именно в этой войне будут проявлены во всей полноте истинные сути многих, почти всех разумных органиков.       Всё это будет. Впереди. А пока она сидит рядом с Шепардом и слушает чудесную музыку, думает о своём. Свободная, сильная, спокойная. Она… рада. Рада тому, что в эти минуты она не одна. Рядом с ней – её Джон. Да, она на много лет старше его, но это сейчас не важно. Совершенно не важно, потому что Джон – единственный, кто смог совершить невозможное: вернуть её в обычную жизнь из полного ограничений существования в хаскококоне. Единственный, кому она, матриарх азари, верит полностью и до конца. Верит - и знает, что Джон не будет злоупотреблять её доверием и её открытостью. Ей хочется верить в чудо, хочется верить, что благодаря Шепарду она забеременеет и родит ещё хотя бы одну дочку. Но даже если этого не случится, она не будет считать виновным в этом Джона. Не будет считать виновной в этом себя. Потому что Джон уже дал ей больше чем сугубо телесное единение двух разумных органиков. Он дал ей возможность понять, осознать, постичь душевное единение. И уже этим он встал вровень с ней, матриархом азари, возраст которой перевалил за восемь сотен календарных лет.       - Бена, - шёпотом сказал Шепард.       Азари повернула к нему голову. Их взгляды встретились.       - Ты утомлена. Я провожу тебя до салона. Позволишь? – Джон встал, повернулся, протянул руку.       Бенезия снизу вверх посмотрела на стоящего рядом ней старпома.       Он не настаивает. Он чётко и полно чувствует, считывает её состояние.       Они провели вдвоём наедине немало времени. Кажется, у людей это называется первым свиданием. Хорошо, ёмко названо. Жаль, что всё приятное быстро заканчивается.       Матриарх азари встала, протянула руку и ощутила, как осторожно и бережно пальцы Джона касаются пальцев её руки.       Приятное тепло совершенно естественно и неспешно поползло вверх по руке азари. Достигло плеча, проникло в шею и объяло голову, а затем - скользнуло, распространяясь на другую руку и на туловище, на ноги. Это было единственное касание, которое позволил себе Шепард за всё время свидания.       В том, что это было именно свидание, теперь Бенезия не сомневалась.       Вдвоём они вышли из каюты и Бенезия даже не услышала шелеста закрывавшейся двери.       Коридор остался позади. Шедшие навстречу нормандовцы приветствовали старпома и матриарха учтивыми короткими кивками.       Некоторые оглядывались, смотрели им вслед. В этих взглядах не было ничего настораживающего, неприятного или опасного.       Бенезия чувствовала, что нормандовцы понимают очень многое и им не нужно ничего пояснять.              Остановившись у двери своего салона, Бенезия повернулась к Шепарду, положила руки ему на плечи.       Он смотрел на неё мягким спокойным взглядом, в котором без труда читалась грусть и сожаление. Он жалел о том, что свидание так быстро закончилось, но не хотел настаивать и тем более – требовать продолжения, не хотел любого насилия над гостьей.       - Спасибо, Джон, – тихо сказала азари. Секунда – и она прижимается к нему, обнимает и целует в щёку. – Спасибо тебе, – она чувствует его руки на своей талии и понимает: Шепард не хочет расставаться с ней вот так, очень быстро. Ей тоже не хотелось размыкать объятия, не хотелось отступать даже на шаг, не хотелось открывать дверь салона.       Несколько минут они стояли обнявшись. И Бенезия безмолвно благодарила Высшие Силы за каждую секунду свидания.              Разомкнув руки, Бенезия отшагнула назад. Взглянула на Джона, едва заметно кивнула, повернулась и перешагнула порог салона.       Ей очень хотелось обернуться, но она понимала, что не обернуться будет лучше. И для неё, и для Джона.              Дверь медленно встала на место, щёлкнул замок, замерцал красный светодиод.       Матриарх понимала, что этот светодиод теперь мерцает и снаружи. Его мерцание видит стоящий у двери Джон.       Удалявшиеся шаги старпома Бенезия услышала сквозь полотно двери.       В эту секунду ей хотелось заплакать: столь коротким и в то же время крайне ёмким было окончившееся свидание.       Она обняла и поцеловала Шепарда, сделала то, что хотела очень давно сделать именно так. Ей было всё равно, видел ли её и Джона кто-либо из нормандовцев в эти минуты. Она верила в то, что члены экипажа и команды фрегата всё поймут правильно.              Шепард ушёл через несколько минут после того, как увидел замерцавший красный сигнал на внешней панели ВИ замка двери салона.       Он вернулся в свою каюту, закрыл дверь на защёлку и лёг.       Сон пришёл быстро. Перед тем, как погрузиться в дремоту, он ощутил, что Бенезия тоже уснула.