Сверкающие глаза

      Что стоили Шепарду эти несколько шагов к двери Зала Связи – знал, наверное, только он. Явик мог о многом догадываться и по-своему объяснять, но знал – только он, Джон Шепард. Больше всего капитан опасался, что вот сейчас он подойдёт к двери, откроет створку, а за ней – Бенезия. Очень не хотелось повторения ситуации с Явиком. Протеанин – мужчина, он – партнёр Шепарда, его, можно сказать, напарник. А Бенезия? Бенезия его подруга. Она – женщина. Кто бы что из людей ни говорил об азари, у Шепарда уже давно сложилось твёрдое убеждение: азари – женщины. А если они не все поголовно рожают детей, то это не значит, что они перестают быть женщинами. Да, они может быть, искусно пользуются психомороком, но ведь любая женщина, если, она, конечно, хоть как-то соответствует стандарту «настоящей женщины» - колдунья и актриса, а значит может предстать перед окружающими в почти любом образе и в почти что любом виде. По настроению, по желанию, по необходимости – всё равно. Всё же представление об азари, как о межрасовых дипломатах основано не на сиюминутных впечатлениях. Оно раз за разом подтверждалось, укреплялось, углублялось.       Открыв створку, старпом облегчённо вздохнул: коридор возле Зала Связи был пуст. Выйдя, Шепард прикрыл за собой дверь. Если Явик хочет остаться в Зале – его выбор. Он вписался в экипаж и команду корабля, стал «своим», перестал вызывать у людей ужас и оторопь. Конечно, на это привыкание землянам потребовалось какое-то время, но – хорошо, что оно, это время, у них было. В боевой обстановке пришлось бы привыкать скачкообразно, едва ли не сразу, а сейчас… Хорошо, что пока вокруг не полномасштабная галактическая война, а предвоенное время. Именно предвоенное. Скоро наступит время для мобилизации, пока что идёт скрытая подготовка. Хорошо, что есть возможность подготовиться.       Идя по коридору к своей каюте, Шепард думал о том, стоит ли ему идти мимо Медотсека или надо пойти по другому коридору и избежать встречи с Чаквас. Карин, конечно же, по своим следящим системам уже определила, что он, старпом фрегата-прототипа, находится в нестабильном состоянии. И физическом, и психическом. И вполне могла бы предпринять определённые действия, чтобы помочь справиться с этой нестабильностью. Только вот сейчас становиться пациентом Медотсека Шепарду категорически не хотелось. И он решительно свернул в другой коридор, позволявший пройти мимо Медотсека. Если Карин захочет, она, конечно, со свойственным ей мастерством «отловит» непокорного «кандидата в пациенты» и водворит его в свои медицинские владения, но сначала пусть отловит, а он ещё и посопротивляется. Не для вида, а для дела посопротивляется.              После биотической тренировки Бенезия вернулась к себе в салон, подремала в кресле, перекусила, наскоро приготовив себе на кухонном блоке что-то азарийское – сама не поняла, что приготовила, но – поела. Быстро помыла тарелки и чашки, расставила всё по местам. Что-то было неспокойно на душе. Каналы связи были теперь открыты, фрегат «Нормандия» шёл к Цитадели по обычному маршруту, никаких признаков неблагополучия, а на душе – очень неспокойно. Критическим взглядом окинув салон, матриарх переоделась в другой комбинезон, сменила обувь, взглянула на себя в зеркало и решила пройтись по кораблю. Если уж нельзя теперь по понятным причинам выйти за пределы фрегата, то это обстоятельство не может быть основанием для отказа от прогулок. К своим подругам в их кубрик и к Карин в её любимый Медотсек матриарх хотела заглянуть позднее, после прогулки. Когда? Наверное, тогда, когда она нагуляется вдоволь по коридорам, переходам, лестницам. Что-то ей подсказывало, что необходимо подвигаться и быть сейчас как можно дольше вне салона.              Остановившись на лестнице, матриарх огляделась по сторонам. Экономят нормандовцы – софиты едва теплятся. Ступени видны, но… Надо привыкнуть к их небольшой высоте и к необычному расположению. А так… можно и ноги сломать. Как только Джеф со своими ломкими костями преодолевает эти лестничные марши? А ведь Чаквас заставляет и его двигаться, хотя с синдромом Вролика особо не побегаешь. И даже просто двигаться - так, как привыкли более здоровые люди – не сможешь. Постоянно придётся думать о безопасности, о том, чтобы не оступиться, не поскользнуться.       Поднимающегося снизу, с палубы, где располагался, как она помнила, Зал Связи, Шепарда, матриарх заметила сразу. Остановилась, отметив напряжение в движениях идущего навстречу человека. А когда взглянула на лицо – ей стала ясна причина собственного беспокойства: Шепард пытался скрыть нешуточный душевный раздрай за маской сосредоточенности, свойственной кадровому офицеру ВКС.       Джон остановился на той же ступени, на которой стояла матриарх. Бенезия видела, как побелели пальцы Шепарда, обхватившие трубу поручня. Вроде бы, как помнила азари, она редко видела старпома, пользующегося перилами, а вот сейчас она знала, что если он не будет держаться за перила – он может упасть. И от слабости - скатиться вниз.       Повернувшись к нему, Бенезия шагнула и обняла Шепарда. Обняла, ни слова не говоря, не стремясь встретиться с ним взглядом. Она ощутила напряжение мышц, ей показалось, что она уловила опасение Джона – он очень не хотел сейчас упасть. Куда он шёл? Вряд ли в БИЦ, хотя он – по пути. В Медотсек – тоже, поскольку Шепард, как и большинство относительно здоровых мужчин, опасаются врачей и всего, что связано с медициной.       Матриарх почувствовала, что Шепард несмело коснулся её талии. Если она обняла его, сама первая обняла, пусть только для того, чтобы поддержать, чтобы предупредить падение, то почему бы ему не обнять её? Они же… они же были очень близки, предельно близки… И сейчас они близки. Душевно, духовно близки – в этом у Бенезии не было ни малейших сомнений. Ей не хотелось это движение руки Шепарда объяснять только инстинктом. Мужским сексуальным инстинктом. Очень не хотелось. Она ощущала, что за этим простым движением стоит что-то большее. Шепард вполне мог бы и не касаться талии азари – он крепко держится за поручень и относительно прочно, но всё же стоит на ногах. Сам стоит. Хотя, кто может предугадать, что будет с ним в следующую секунду?       - Бена, прости, – тихий голос Джона ворвался в тишину лестничного прохода. – Я не должен был…       - Ты должен, Джон, – тихо ответила азари. – Должен понять, что для меня ты – человек. Прежде всего – человек. И ты имеешь все права быть слабым, быть уязвимым.       - Я не могу, Бена. – Шепард не смотрел в лицо спутницы. – Не могу… - повторил он.       - Можешь, Джон. – Бенезия обняла его крепче. – Идём. Я помогу тебе дойти. Знаю, ты шёл к себе. Идём, – она помогла Шепарду сделать шаг, подняться на ступеньку. – Идём, – повторила она, увидев, что Шепард по-прежнему цепляется за поручень. – Джон, не надо…       - Надо, Бена, – тихо сказал Шепард. – Я не могу…       - Можешь, Джон. Ты – обычный человек. И ты можешь быть и слабым и уязвимым. Потому что ты - не один, – в голосе матриарха прозвучала убеждённость, и Шепард не смог её не заметить. – Немного держись за поручень, не цепляйся. Я тебя поддержу. И ты дойдёшь.       - Бена, я…       - Сам, конечно, сам, Джон. А я тебе - помогу. – Бенезия отметила, что они поднялись на площадку, откуда начинался «каютный коридор». Идём. Уже недалеко.              Шепард сам отпер замки двери своей каюты, отодвинул в сторону створку, переступил порог, нащупал сенсоры включения потолочных софитов. Бенезия поняла – он не хочет, чтобы она превратно истолковала складывающуюся ситуацию. Включи он настенные софиты – и… А потолочные – почти полный свет. Впрочем, сейчас, когда он в таком душевном раздрае пребывает – может быть, это как раз и к лучшему – мощное, сильное освещение места постоянного обитания, как утверждают медики-люди, способно отвлечь человека от тяжёлых мыслей. А в том, что сейчас мысли у Шепарда как раз в большинстве своём тяжёлые, сложные, матриарх не сомневалась.       Шепард остановился. Попытался было отшагнуть от Бенезии, но та не позволила – ей было ясно, что ещё немного – и Джон упадёт. Упадёт от слабости, от царящего в душе разлада. Он, конечно, пытается усилиться, пытается заставить себя вести соответственно служебному рангу, но… Он – прежде всего человек. И он вполне мог бы войти в состояние Струны, но… не хочет это состояние часто вызывать, не хочет его часто использовать. Он боится… Кажется, у землян это называется «боязнь привыкания». Люди вообще чрезвычайно любопытны, неуёмны в своём стремлении изведать на своём собственном опыте всё, что предлагает окружающий мир: и то, что можно посчитать хорошим и безопасным и то, что можно счесть плохим и вредным. Вот Шепард и боится привыкнуть к тому, что может в любой момент снова и снова войти в состояние Струны, чтобы справиться с очередными проблемами – мелкими или крупными.       - Садись, Джон. Не в кресло – на диван, – тихо сказала Бенезия, едва заметно направляя Шепарда к мягкому уголку. Старпом подчинялся, но он явно раздумывал, и азари чувствовала: он готов удовольствоваться и креслом. А сейчас кресло – не лучший вариант. Тогда она не сможет быть рядом с ним. Диван – намного лучше. Там больше места, ему сейчас нужно чувствовать кого-то рядом с собой, кого-то, кому он сможет доверять, перед кем не будет пытаться снова и снова соответствовать некоему служебному рангу. А что ему ещё остаётся, если он не хочет снова и снова вызывать состояние Струны? Только вспоминать о том, что он – капитан, офицер и старший помощник. Это его, отдавшего всю жизнь армии, поддержит, но надолго ли? Эффективно ли? Безопасно ли? Нет. Ни эффективно, ни безопасно, ни надолго это Шепарда, как была уверена Бенезия, не поддержит. Потому что Джон не родился воином. Он родился обычным человеком.       Да, мужчиной. Но… Ей-то, восьмисотлетней азари, хорошо известно, что разумные органики виртуозно научились спекулировать на половой принадлежности. И особенно доставалось мужчинам. Будь то саларианцы, кварианцы, турианцы. Люди появились в Большом Космосе сравнительно недавно, но, как оказалось, они тоже не избежали этой печальной участи. Явик многое пояснил Бенезии, ведь протеане вели наблюдение за человечеством долгие столетия. Пока не пришли Жнецы, протеане эти наблюдения – и исследования тоже, кстати – не прерывали. Потому-то они видели, как столетиями нарастал вал этой спекуляции на половых вопросах, когда особенно страдали мужчины.       О, эти завышенные ожидания, эти дутые обязательства, которые сами мужчины на себя в большинстве своём брать отказывались, инстинктивно понимая, осознавая, что не смогут этим обязательствам соответствовать, а потому эти обязательства не смогут выполнить. Но общество, ведомое женщинами, издевалось над мужчинами как только могло и потому… потому мужчины гибли намного чаще, чем допускала естественная эволюция. Ей, матриарху азари, было многое известно о том, как и почему исчезли мужчины-азари. А теперь, когда ей многое пояснил Явик – тем более многое известно. За силу расы азари, имевшей все шансы теперь стать сильнейшей расой Галактики – при определённых условиях, конечно, куда же без этого – сами азари заплатили однополостью. Мужчины-азари не казались, они не были актёрами и артистами, не были, как это говорят люди, лицедеями. Они были, существовали, жили и действовали. Не выдавали желаемое за действительное. А потом… потом мужчины-азари исчезли. Потому что протеане слишком резко вмешались в эволюцию расы азари. Потому что «быть» оказалось слишком… недостаточно что-ли для аппетитов и желаний протеан, стремившихся сделать именно из азари идеальную расу. По их, протеанско-узкорасовым представлениям, пусть и имперским, идеальную. А результатом стала искорёженная раса. Которая теперь оказалась перед угрозой тотального уничтожения. И если так же безжалостно относиться к мужчинам любой другой расы – они ведь тоже могут вымереть. Доказано же, что они – первые, кто принимает на себя все удары, будь то война или познание. Да, они менее осторожны, но…       Шепард осторожно и медленно сел на диван. Бенезия почувствовала, что он не хотел садиться. Немного посопротивлялся. Но всё же сел. Вряд ли сел на диван, если бы был один, а ей… он уступил. Так или иначе, но уступил. Сидел неподвижно, опустив голову, руки сложил на коленях. Напряжение в мышцах сохранялось – это азари ощущала хорошо, ведь она продолжала его обнимать. Несильно, но всё же обнимать, а значит – чувствовать. Мельчайшие изменения. Ей это сейчас нужнее, чем ему. Она знает его сильным, мощным, почти всемогущим. И теперь она знает его, когда он слаб. Когда он – уязвим. Очень уязвим. Если азари заплатили за свои биотические возможности однополостью, то Шепард заплатил за свои внегалактические возможности почти постоянным страхом перед перспективой быть воспринятым как совершенно реальный монстр. Он, вполне возможно, ещё даже сотой доли своих возможностей не опробовал, а уже боится, опасается, пытается загнать себя в жесточайшие рамки и удержаться в этих рамках, несмотря на колоссальную нервную и психическую нагрузку. Она, азари, это хорошо знает. У неё на нервную систему тоже падает двойная нагрузка, ведь и биотика тоже проводится по нервным путям, затрагивает всё тело. Не у всех азари, конечно, но у мастеров, которых в своей жизни Бенезии пришлось повидать немало, биотика способна распространяться по всему телу без малейших исключений.       Шепард молчал. Сидел почти неподвижно. Голову не поднимал, смотрел куда-то в пол. Бенезия не торопила его, не пыталась начать какой-нибудь разговор. Она ждала и хотела, чтобы сначала Джон расслабился. А он – не расслаблялся, не оттаивал, не переставал быть напряжённым. Да, это – не Струна, это опасение показаться слишком слабым, слишком немощным. Он – капитан ВКС Альянса, эн-семёрка, сейчас практически совмещает две должности: старпома и командира десантного экипажа. Почти единственный профессионал, который способен хоть как-то нормативно выдержать такую нагрузку. И он её выдерживает. Старпомовские обходы, вахты у Звёздной карты, постоянное общение с Андерсоном, Аленко, Прессли, Адамсом, Моро. Деловое общение. Можно сказать – служебное.       А вот с личным… Да, во время стоянки на Иден-Прайм, у многих нормандовцев, не у всех, конечно, но у многих – составились пары. Пусть предварительно, но кто сейчас точно сможет сказать, у кого из них получится образовать крепкую семью, а у кого нет. И семьи, кстати, тоже бывают разные. А Шепард… Он всего лишь один раз уступил ей, матриарху азари. Может быть, уступил потому, что знал: без Струны он не сможет снять с неё, возвращённой к обычной жизни, проклятие бездетности? Возраст? Её возраст?! Да, у неё – солидный, даже по азарийским меркам, возраст. И что? Это исключает близкие взаимоотношения между ней - азари и им – человеком? Совсем-совсем исключает? Не доказано! А раз не доказано, значит - возможно. Шепард остался верен своей Дэйне. Кому как не ей, Бенезии, об этом судить: опыт у неё богатый, аналогий, причём полных – слишком много, чтобы поверить в какую-то другую вариацию. Дэйна – даже не невеста Джона, она – его девушка, а их у любого достойного молодого человека всегда предостаточно. Женщины выбирают лучших и конкуренция за лучших мужчин у женщин тоже жесточайшая. Почему-то разумными органиками всегда выпячивается вопрос о конкуренции мужчин за женщину, а вот вопрос о конкуренции женщин за мужчину – замалчивается. Или сводится к куцым маловразумительным фразам.       Шепард – нормальный мужчина. Он, конечно, офицер, старпом и десантник высокого ранга подготовленности, но прежде всего он – человек. И достаточно молодой хоть по человеческим, хоть по азарийским меркам. Сейчас слава Богине, на Земле предостаточно возможностей для регулирования рождаемости. Всяких-разных. Так что вопрос о нежелательной беременности снимается автоматически. Конечно, при должном отношении и мужчины и женщины, но кто или что мешает проявить это самое должное отношение? Да никто и ничто не мешает!       Сомнительно, что Дэйна не понимает, что Шепард – завидная партия для любой другой землянки. Будь то девушка или женщина – всё равно. Она, как была убеждена Бенезия, это прекрасно понимает. Ведь взаимоотношения между ней и Шепардом строились не на пустых обязательствах, а на доверии и на понимании. Да, сейчас они – азари и человек - вместе, но и Джон был честен с Дэйной и не настаивал ни на свадьбе, ни на деторождении, ни на отказе от спортивной карьеры. Она тоже понимала, что если уж Джон связал свою жизнь и судьбу с армией, то вряд ли удастся избежать длительных разлук, беспокойства, опасений, боязни, переездов следом за любимым человеком. Куда угодно, в самые неустроенные места, которые и на современных общедоступных картах далеко не всегда обозначены должным образом. Она приняла эту жизнь рядом с Джоном, но он никогда не привязывал насильно её к себе. Она занималась спортом, ездила на сборы, участвовала в любых соревнованиях, получала награды и чувствовала его поддержку. Что, эту поддержку Дэйна перестанет получать, если рядом с Джоном встанет она, матриарх азари? Нет, Джон не такой, он обязательно продолжит поддерживать Дэйну. Он Дэйну не бросит. Он её продолжит и страховать, и обеспечивать. Но он никогда не будет ею командовать и вмешиваться в её жизнь глубже чёткого предела. Он такой… понимающий.       Наверное, она одна из очень немногих обитателей фрегата, кто не воспользовался возможностью отправить по «золотым каналам» сообщения – пусть даже пока что только текстовые – своим родным, близким, знакомым. Кому, в самом деле, ей писать? В Совет Матриархов? Незачем, да и преждевременно. Этите? Не поверит и не поймёт. Лиаре? Писала раньше десятки раз, дочь не ответила ни разу. И сейчас не ответит. Не "не может" ответить, а не ответит. Потому никому Бенезия так и не написала ни одного письма. Никому. Знакомые, приятели за пределами Идена? Вряд ли они её помнят – прошло столько лет с момента её внезапного и полного, чего уж там скрывать, исчезновения. Так что писать ей некуда и незачем. Вот на Цитадели, когда она сможет пройтись по станции, когда её увидят очень многие азари, тогда да, она сможет написать. Как минимум - Этите. Нет, в Совет Матриархов она писать не будет – понимает, что её уже там «списали, сместили и уволили». У бюрократов и чиновников такое очень быстро осуществляется – на полном автомате. Сейчас ей хорошо здесь, на «Нормандии», она чувствует себя спокойно и более-менее уверенно. Она осваивается в этом мире и в этой жизни, понимает, что этот процесс – не быстрый. Ей не мешают, ей… помогают, поддерживают. А сейчас в её поддержке и в её помощи нуждается Джон. Её Джон.       Она понимает, что с Идена кое-какая информация о её появлении на планете ушла и на Цитадель и на Тессию. Трудно такую информацию удержать в любых рамках и под любыми колпаками. Пусть. Несколько суток – и корабль придёт к Станции. Вот тогда она сможет спокойно расшифроваться полностью, заявить о своём возвращении и официально, и неофициально. Это – её жизнь и она знает, что теперь никто над её жизнью не властен. А пока «Нормандия» идёт к Цитадели, она нужна будет нормандовцам и прежде всего – Джону. Которому за эти часы – и до Идена, и у Идена и на Идене досталось – по полной. Чаше, схеме, программе – всё равно. Но досталось – это точно. И сейчас его слабость, его душевный раздрай, который она продолжает чувствовать – это только неизбежный «откат». После нервного напряжения, в котором он пребывал всё это время. Все эти часы. Потому что… Потому что Жнец оставался Жнецом и, даже стоя на Идене, он мог ожить и начать стрелять. По планете, по её жителям, по фрегату. Как бы тогда выглядел Шепард? Он-то за пилота Жнеца поручился, но… Он же не может полностью управлять пилотом инорасового корабля – надеяться на то, что он это может – абсурдно. И потому Шепард жил все эти часы в ожидании. Потому что Жнец – это профессиональный ликвидатор. Убийца. Что бы там кто из разумных ни говорил, но некоторые легенды должны оставаться в тени, должны оставаться неизвестными или слишком малоизвестными разумным органикам. Для того чтобы не вносить разлад в и без того не слишком прочную систему-схему взаимоотношений. Самых разных.       Шепард боялся, беспокоился и понимал, что слишком многое решается на Идене. Решается тяжело, сложно. И не всегда – даже до логического, не говоря уже о нормативном – завершения. Понимал, что если уж он единственный из органиков общался с пилотом Жнеца, то в случае чего ему и отвечать придётся. По всей строгости. Нести такую ответственность в одиночку – тяжело. Джон может её нести, но ведь не постоянно же, не двадцать четыре часа в сутки! А он именно это и пытается делать. Ведь эта ответственность – многомерна. Она касается иденцев, она касается и землян. Альянс – проблемен, а что в мире, созданном разумными органиками, не является проблемным? Отсутствие проблем, как говорили многие умники, есть чёткий признак смерти, гибели, в очень лучшем случае – застоя. Шепард не стал использовать свои необычные способности и возможности для того, чтобы обеспечить себе комфорт и спокойствие. Он попытался показать, что и с обычными возможностями и способностями разумный органик может сделать очень много полезного и важного – не для себя, для других. А сверхспособности и сверхвозможности – это дополнительный фундамент для того, чтобы попытаться, а потом – постараться понять, что же реально может, умеет каждый разумный обитатель Галактики. И совершенно не обязательно сразу и везде пользоваться именно сверхспособностями и сверхвозможностями.       Трудно ли это делать Шепарду? Очень трудно. На него многое свалилось: и Акуза, где его отряд был атакован как минимум пятью молотильщиками, и срочный вызов на корабль, оформленный по стандарту военного времени, и совмещение должностей, и чувство грозящей очень многим обитателям Галактики серьёзной опасности, и бой на Идене, и общение с протеанином. Да и другие, более мелкие задачи вполне можно было бы перечислить.       Шепард работал и практически не отдыхал. Может быть, он и привык так работать, но даже для него, подготовленного спецназовца, есть предел возможного. И этот предел проявляется всё чаще, ведь Джон упорно не желает постоянно пользоваться Струной. А поводов для её использования с каждым часом всё больше. Джон стремится держать Струну в запасе и пока что у него это получается неплохо, но ведь и на Струну расходуются ресурсы организма, ресурсы психики. Её ведь поддерживать надо, содержать, держать в готовности. На это тоже силы нужны. И Джон пытается балансировать, но слишком он изменился. Потому и задумывается и о взаимоотношениях с Дэйной, и о том, как бы поменьше «светить» перед разумными органиками своими сверхвозможностями и сверхспособностями. Люди только недавно кое-как научились ладить с соплеменниками, страдающими аутизмом, а тут… Тут нечто другое. Более сложное и более серьёзное.       Вот Джон и пытается дистанцироваться. От всех и от каждого разумного органика. Только Явика допускает близко к себе. Как партнёра и как друга. Как мужчину-друга. Явик – необычен. И Джон – тоже необычен. Два необычных разумных органика должны были сблизиться. И они сблизились. Они поняли друг друга. И Явик неспроста остался на «Нормандии»: он остался рядом с Джоном. А потом уже – рядом с другими нормандовцами. Протеанин понял человека. Понял, потому что сам трудно вписывается в нынешнюю жизнь Галактики. Представитель расы, считавшейся вымершей - и вдруг возвращается? Кто его поймёт и представит лучше Джона, умеющего его читать без необходимости знать и понимать Шифр? Да никто из нормандовцев это сделать не сможет. А каково ему, современному землянину, нести ответственность за адаптацию протеанина?       Вот и дополнительное основание для нервной перегрузки. И только Явик понимает, насколько здесь Джону тяжело. Потому что Джон делит трудности Явика на две половины. Вторую забирает себе. А первую… Первую, думается, ему не отдаёт сам Явик. Тоже воин, тоже офицер, тоже командир. Да, Явик не одинок, но сейчас - он единственный доступный для нынешних органиков протеанин. Других не будет и, возможно - никогда. Протеане живут долго и теперь им совершенно не обязательно быстро выходить из тени. Явик останется единственным и хорошо, что не одиноким. Он, конечно, будет исчезать, но первым, с кем он будет общаться всегда и везде, в любое время, будет, конечно же, Джон. Которому протеанин верит, доверяет и относится как к другу и как к брату. Им обоим сейчас сложно и Явик понимает Джона во многих случаях полнее и лучше, чем любой органик из ныне живущих, независимо от расы.       Турианцы адаптировались. Сарен - и тот освоился. Впрочем, в этом - тоже заслуга Джона. Он спас душу Артериуса от гибели в полной изоляции. Там, в хаскококоне изоляция была абсолютно полной – это Бенезия может засвидетельствовать со всей определённостью и со всей ответственностью. Турианцы – и Сарен и Найлус – сейчас действуют как правоохранители, а не только как Спектры. Оставит ли Совет Цитадели им звания и статусы – это сложный вопрос. Такие решения принимаются не быстро. И сейчас оба турианца привыкают к тому, что их воспринимают не только как Спектров, но и как профессиональных воинов. Что для обитателей военного боевого разведывательного корабля, конечно же, привычнее, чем какие-нибудь Спектры, стоящие над законами любой расы из полутора десятков ныне известных в галактике. Впрочем, полтора десятка можно счесть изрядным преувеличением, но ведь никто не запрещает вспомнить, например, о Существах Света и многих других расах, о которых есть достаточно точные сведения. О тех же ягах, например. Вот и набирается полтора десятка известных рас. Галактика принадлежит всем, а не только протеанам. И уж точно не принадлежит Жнецам, в том числе - и в качестве элементарных охотничьих угодий.       Джон шевельнулся. И Бенезия чуть сильнее сжала объятия. Пусть он почувствует, поймёт, что по-прежнему не один, что он может расслабиться, может довериться ей.       - Бена… Спасибо, – тихо сказал Шепард. Не поднимая головы, не пытаясь взглянуть на неё.       Он сказал эти два слова. Только два слова. А ей показалось, что он… Он не просто поблагодарил её… Он сказал о чём-то большем. Очень и очень большем. Том, что трудно выразить словами, сказанными вслух.       - Джон, – тихо ответила азари. – Ты – не один.       Рука Шепарда поднялась, коснулась руки матриарха, лежащей на его плече. Мягко так коснулась. Шепард молчалив, немногословен. Его редко «пробивает» на длинные монологи. И сейчас ему трудно.       - Бена, прости, я… Тебе надо… - Шепард повернул голову, взглянул на неё…       Какой потухший у него взгляд…       - Вот… заставил тебя… поволноваться.       - Джон, я буду с тобой сколько надо, – тихо сказала старшая Т'Сони. – Я всё равно – пассажирка, так что - никуда не тороплюсь. Я буду с тобой рядом.       Молчит. Снова повернул голову, снова смотрит куда-то в пол. Ей ответ не нужен – она знает, что должна быть рядом с ним. Просто должна. Просто быть рядом с ним. Именно сейчас. И всегда, когда это будет возможно. Просто быть рядом с ним. Дэйна – далеко, ещё неизвестно, как у них всё сложится, а она, матриарх азари сейчас рядом с Джоном и ему нужна её поддержка. Сам он никогда не попросит помощи. Тем более - у неё. Потому… она поможет ему сама. Потому что он нужен ей.       Явик может что угодно думать и говорить Джону об азари, рассказывать, какими они были и какими они стали, но протеанин вряд ли сможет понять до конца, кто такая азари Бенезия Т'Сони, понять это полно и чётко. Джону нужна поддержка. Её участие в его сложной и тяжёлой, неопределённой и напряжённой жизни.       Рука Шепарда лежит на её руке. Она чувствует тепло его пальцев, чувствует биение крови в сосудах. Джон только касается своей рукой её руки и ей, азари, этого достаточно, чтобы понять – он совсем не против её присутствия рядом с ним сейчас, когда он совершенно не в форме, когда он боится предстать перед нормандовцами слабым, неуверенным. Она совсем не обязана разговаривать с ним, она не обязана целовать его, она не обязана как-то акцентировать его внимание на своём присутствии рядом. Он по-прежнему считает, что он – одинок, а обретение сверхспособностей и сверхвозможностей только усугубило это горькое понимание одиночества. У большинства, может быть – подавляющего большинства детей есть родители, а он не знал ни матери, ни отца. Дом малютки, потом – детдом-приют. Да, там были воспитатели – настоящие, как любят говорить люди, подвижники, но… Вряд ли это заменит родительскую любовь, родительскую ласку, родительское понимание.       Джон ушёл в армию, сроднился с армейской жизнью. Трудно однозначно указать, что повлияло на его выбор жизненного пути. Да сейчас и не нужно копаться в таких деталях. Сейчас ей, Бенезии Т'Сони надо быть рядом с Джоном. Потому что сейчас он особенно уязвим. И ему нужно помочь переждать период этой уязвимости. Помочь переждать. Быть рядом с ним.