Сверкающие глаза

      Матриарх сняла пальцы с клавиш виртуальной клавиатуры настольного инструментрона, на несколько секунд откинулась на спинку рабочего кресла, давая возможность плечам чуть-чуть расслабиться, затем встала, пододвинула кресло к столу, прошлась по салону.       Участие в работе нормандовцев с иденской «четвёркой» и её сподвижниками, изучение материалов о протеанах, написание книги об индоктринационном воздействии, регулярные биотические и стрелковые тренировки, беседы с Карин и её подругами, общение с турианцами. Всё это до предела сократило время на ранее казавшиеся поистине бесконечными медитации. Сколько же всего способны вместить в себя всего несколько суток! Люди часто говорят – «ни минуты покоя». Сейчас у Бенезии – именно такой период и она – счастлива.       Раньше она, бывало, думала, что влюблённость в Шепарда – гормональный и эмоциональный удар, обречённый на кратковременность. Оказалось – нет, тёплое и глубокое чувство к землянину-спецназовцу не пропадает, оно укрепляется, приобретает дополнительную глубину и чёткость. Теперь Бенезия в гораздо большей степени уверена, что её взаимоотношения с Этитой и Лиарой нисколько не пострадают от того, что муж и дочь узнают о её глубоком чувстве к человеку-воину. И Лиара и Этита поймут Бенезию правильно. Не сразу, но… поймут.       Для того чтобы они поняли происшедшие с Бенезией перемены ещё более глубоко… Надо рассказать Джону о своей молодости. Может быть – немного о своём детстве и юности. Люди верят, что если взрослые расскажут своим или чужим детям о том, как сами были детьми, это поможет укрепить и углубить взаимопонимание. Такое срабатывало… Да, многое, очень многое зависело от родительского мастерства, но – срабатывало. И давало желанный результат. В разной, конечно, степени.       Джон… Он постоянно помнит, что перед ним и рядом с ним – более чем восьмисотлетняя азари, у которой дочь перешагнула столетний рубеж своей жизни. Многих мужчин – и не только землян – это очень… напрягает, что негативно сказывается на взаимоотношениях с азари – почти самой долгоживущей – за исключением разве что протеан и кроганов – расой нынешней Галактики. Джон постоянно помнит о том, сколько лет Бенезии, постоянно помнит, что возраст накрепко связан с огромным жизненным опытом и даже с мудростью. Потому… Нет, возможно, он не испытывает никакого комплекса неполноценности из-за того, что ему самому не исполнилось ещё даже сорок лет. Но… Если она, матриарх азари решилась на физическую близость с землянином, если она пожелала забеременеть от него, если она отдала ему и только ему свою последнюю любовь матриарха азари. Надо, чтобы Джон многое знал о том, с чего начинался её жизненный путь, каков был стартовый и начальный отрезки времени жизни.       Задумывалась ли она раньше о том, что следует рассказать Джону? Нет, не используя при этом «объятия вечности» или «объятия разумов». Словами. Короткими или длинными фразами. Задумывалась, конечно. Может, разумные органики в своём большинстве, независимо от расы и склонны по-прежнему считать, что они не способны к многозадачности, но что они знают точно и полно о своих возможностях? Да почти ничего. Вот и Джон тоже категорически отказывается задействовать в регулярном режиме свои внегалактические возможности и способности, зато человеческие обычные использует едва ли не по максимуму. Потому… надо дать возможность Джону узнать нравящуюся ему азари получше.       Не в телесном смысле, конечно же. Джон - мужчина, как принято у землян выражаться в таких случаях, традиционной сексуальной ориентации, но он… Он не считает, что азари – раса чрезмерно сексуально-доступных синекожих красоток, в которых для мужчин любой расы и землян – в том числе - привлекательно, прежде всего, столь схожее с человеческим женским тело. Он-то ценит в азари, да и в женщинах других рас, в том числе, оказывается, и в протеанках, надо ведь помнить о его Тангрис, прежде всего - душу. А тело… Шепард, если выразиться проще, понимает, что тело женщины принадлежит, прежде всего, ей самой. И служит оно не удовлетворению мужских биологических желаний, а тому, чтобы выносить, родить и выкормить многих детей. Женщина сложнее и тоньше устроена именно для того, чтобы быть амфорой мыслящей жизни. Красивое, а главное точное выражение сути предназначения любой женщины.       Потому… Джон больше не даёт себе воли. Он, конечно, любуется и восхищается внешностью Бенезии, отпускает весьма уместно подобающие случаю и ситуации комплименты, но… Неужели, возраст азари снова встал перед ним стеной, не позволяющей проявить вполне понятные и обычные вольности?! Она же не против! Совсем не против, потому что… Потому что она знает, что он любит её искренне, глубоко и чисто. Понимает это и принимает его любовь как нормативное чувство и отношение. Но…       Надо предоставить ему свободу. Он за эти несколько суток тоже спал очень мало – хорошо, если три-четыре часа, да и то не всегда в весьма условное на боевом военном космическом корабле «ночное» время. Устаёт он, но… старается держаться в рамках и показывать положительный пример всем остальным нормандовцам. Независимо от расы.       Был период, когда Шепард… Возможно, ей показалось, но… Он её избегал. Можно, конечно, вообразить, что он просто резко «сдал назад», вскоре после того, как они сблизились. Не только духовно, но и физически. Он мог посчитать, что это отдаление, а может – отступление, а может – отход – необходимы для того, чтобы она не только сохранила, но и подготовилась к качественно новому, гораздо более глубокому и полному развитию взаимоотношений - как с Лиарой, так и с Этитой. Всё же пятьдесят лет в хаскококоне… Дорого стоили и Бенезии и её самым близким разумным.       Подготовилась… На Цитадели ей предстоит только официально вернуться. Более-менее официально. Вряд ли «формальное возвращение» убедит Этиту и тем более – Лиару. Этита – поверит, но будет проверять, перепроверять и выверять. А значит – далеко не сразу поверит. Лиара… С ней – сложнее. Во-первых, она сама ушла, первая, во-вторых – скрылась слишком надёжно и полно, в-третьих, был длительный период, когда Бенезия вообще ничего не знала о том, что происходило в жизни дочери. Не то чтобы ей хотелось поминутных отчётов, но даже общего представления о том, как Лиара провела хотя бы декаду, у Бенезии не было. Хаскококон – жесточайшее ограничение. Во многих смыслах.       Теперь ей предстоит… ступить на Цитадель. И – вернуться. Официально – вернуться в число живых. Хотя… она почувствовала себя живой гораздо раньше, но… Чиновникам Цитадели вряд ли придётся по нраву даже малейшая попытка ускорить прохождение сигналов и осуществление событий. Не умеют они быстро мыслить, как не умеют и быстро действовать.       Осталось меньше суток. Или – чуть больше суток. Как посмотреть. У каждого разумного органика - своё ощущение течения времени. Индивидуальное. Надо… Надо посмотреть расписание занятости Джона.              Матриарх раскрыла экран своего наручного инструментрона. Несколько касаний и в отдельном «окне» проявилась чёткая табличка. Палец матриарха проскользил снизу вверх по строкам, остановился у одного из «квадратиков». Если ничего не изменится… То… Она может сейчас послать Джону запрос на использование вот этого промежутка времени. Всего час с небольшим. Сейчас… не хочется уточнять, да и не нужно. Наверное.              Несколько минут она ждала. Наконец в правом верхнем углу экрана инструментрона мерцнула зарница и в расписании Джона появилась новая строка. Заголовок – нейтральный, но цвет и короткий текст многое говорят знающим. «Личная встреча старпома с матриархом азари». Место встречи – не указано. Значит… Значит, Джон решил, что назначить место встречи должна она. Об этом следовало подумать.       Времени до встречи – достаточно. Можно теперь взглянуть на своё расписание, вставить новую строчку. Не потому, что она боится забыть о встрече с Джоном, а потому… чтобы потом было что вспомнить.       Строчка - вставлена. Если Джон предоставил ей право решать, где состоится встреча, не следует слишком долго держать его в неведении. Выбор мест… небольшой, очень небольшой. Вряд ли для такого разговора подходит каюта старпома. Если не она… То – значит, салон, где по приказу капитана Андерсона поселили её, матриарха азари. Да… Салон лучше подходит для такого… разговора.              Пальцы Бенезии, чуть склонившейся над клавиатурой, сами исполнили несложный пассаж. Вскоре в левом верхнем углу экрана вспыхнула на несколько секунд короткая привычная надпись: «Сообщение отправлено».              Пройдясь по салону – ей было необходимо сейчас подвигаться, дать мышцам ног нагрузку – Бенезия повернулась и взглянула на экран наручного инструментрона. Вовремя – правый нижний угол занял небольшой «баллон» - всплывающая подсказка с коротким текстом: «Согласен. Буду вовремя». Подписи – не было, да она и не была нужна. Матриарх и без этого знала, что сообщение пришло от Джона. И – только от него. Он – согласился. И действительно будет вовремя. Понимает, что ей надо подготовиться, да и у него нет сейчас ни одной свободной минуты – чем ближе Цитадель, тем больше у него забот.       Погасив экраны инструментронов, Матриарх огляделась по сторонам, видя свой салон словно впервые. До времени встречи, когда сюда придёт Джон – несколько часов. Садиться писать очередные части «заметок по поводу» или браться за изучение новой части данных о протеанах? Нет, лучше сейчас пойти и провести очередную стрелковую тренировку. На это времени как раз хватит. Тело получит желанную разрядку, память и мозг и сознание смогут… активизироваться.       Переодевшись в новый комплект белья и новый комбинезон, Бенезия облачилась в лёгкий гражданский бронескафандр, подхватила из упоров пистолеты и винтовку, подошла к открывшейся двери, переступила порог.              Вернувшись в салон, матриарх бросила чуточку обеспокоенный взгляд на настенное табло часов – нет, торопиться и мельтешить нет никаких причин, она всё успевает.       Приготовив лёгкую закуску и сервировав на две персоны обеденный стол, Бенезия присела в рабочее кресло, крутнулась, так, чтобы видеть салонную входную дверь и стала ждать.              Шепард не опоздал – пришёл минута в минуту. Едва только услышав лёгкий спокойный стук, Бенезия поднялась, подошла к двери, открыла створку и сразу обняла вошедшего.       - Здравствуй, Джон. – Бенезия поцеловала Шепарда в щёку, отметив, что дружеский поцелуй ему понравился и не вызвал с его стороны никакой негативной реакции. – Проходи, присаживайся, – она подождала, пока старпом поудобнее устроится в одном из кресел у обеденного стола, включила на внешней панели ВИ замка запрещающий красный сигнал и села в своё кресло у стола. – Я знаю, что ты сегодня встал рано и так же рано позавтракал. Время уже – к полудню, так что… Давай, наворачивай.       - Спасибо, Бена, – капитан принялся за еду, изредка поглядывая на хозяйку каюты. – Вкусно.       - Я рада. – Бенезия несколько секунд молчала, глядя на гостя. – Джон, я попросила тебя о встрече, потому что… потому что до прибытия фрегата-прототипа к Цитадели остаётся мало времени и мне хотелось, чтобы ты узнал о моей жизни более полно. Кое-что ты, конечно, уже знаешь и я… Я хотела бы рассказать тебе о своём детстве и юности.       - Охотно, Бена. – Шепард выпил несколько глотков из бокала с травяным настоем, поставил сосуд на столешницу, промокнул губы салфеткой. – Рад, что ты… решила.       - Мне надо… многое пояснить тебе, Джон. Появление протеанина… побуждает меня быть намного более откровенной. Я понимаю, что иначе… он может и, скорее всего, расскажет тебе о многом, в том числе и о том, что же такое азари на самом деле, а не в «витринном» представлении, которое сейчас последние несколько десятков лет культивируется Матриархатом.       Шепард кивнул, на этот раз - обойдясь без озвучивания своих суждений.       - Начну… издалека, Джон, – продолжила азари. – Ты уже знаешь из многих общедоступных и не очень общедоступных источников, что я когда-то – до встречи с индоктринированным Сареном - была весьма могущественным матриархом азари и одним из духовных лидеров своего народа. Я довольно поздно получила статус матриарха, но это не помешало мне получить широкую известность и быть уважаемой своим народом за многолетнюю работу в качестве наставника многих азари в области религии и философии. Да, обычно, в этих же источниках многое из моей биографии связывается и с тем фактом, что я родила единственную дочь – Лиару, да ещё и от азари, что, кстати, в тогдашнем азарийском обществе, мягко говоря, считалось не слишком удачным выбором. Мне пришлось приложить определённые усилия для того, чтобы Лиара никогда точно не узнала, кого я выбрала в качестве своего сексуального партнёра. Я почти никогда не обсуждала с дочерью её отца. Возможно, поэтому Лиара сейчас склонна думать, что я некоторым образом стыжусь сделанного тогда выбора и полагает, что я вырастила её в одиночку. Не такой уж и редкий случай в нашем обществе, Джон, – уточнила матриарх. - Сейчас, задумываясь о прошлом и вспоминая… Я могу предположить. Пусть и не очень обоснованно, что Лиара… Стала изучать протеанскую археологию, избрав это занятие формой протеста… Не буду скрывать, Джон, сейчас по ряду причин это мной воспринимается как глупость. То, что я, как большинство матерей, имела, что называется, совершенно определённые виды и замыслы относительно будущего своей единственной дочери. И Лиара, как это часто бывает, постаралась весьма действенно перевести центр тяжести в другую плоскость. Избежав, возможно, участи безвольной марионетки, слепо выполняющей материнские рекомендации и приказы.              Матриарх помолчала несколько секунд. Сейчас она не смотрела на Джона, отчётливо чувствуя, что он продолжает внимательно слушать её и понимает и текст, и подтекст.       - Общаясь с Этитой – а куда денешься от близкого общения с отцом твоего ребёнка… - продолжила хозяйка салона. - Я тоже была склонна понимать и чувствовать, что азари должны играть более активную роль в Галактике. Да, я была религиозным лидером азари, но к этому уровню я пришла далеко не сразу. У меня в жизни был период, когда я… была совершенно обычной азари, вышедшей далеко за рамки кодекса, которым руководствуются религиозные лидеры. Своеобразное, очень жестокое испытание на прочность. Тогда я… была крупным инвестором корпорации «Байнери Хеликс», располагавшейся на Новерии. Эта корпорация…       - Известна не вполне легальными разработками в области биоинженерии, – негромко и спокойно сказал капитан. – Но…       - Ты прав, Джон. – Бенезия обозначила лёгкий короткий кивок. – Эта корпорация много раз трансформировалась. Сейчас… да, она является лидером в области генной инженерии и биотехнологий, ведёт исследования в области биотических имплантатов. Раньше она действовала и на других планетах, и - под другими названиями.       - К тому же… - осторожно заметил капитан.       - Да, не буду скрывать, что её руководство далеко не всегда «сквозь пальцы» смотрело на то, кто является её крупными инвесторами, – согласилась азари. - По закону разнообразия в любом религиозном течении или направлении – как угодно – предостаточно разумных органиков, которые не склонны проявлять гибкость восприятия и мышления, поэтому, если таким органикам что-то покажется вредным или небезопасным, проще говоря – угрожающим основам веры, они не будут останавливаться на полумерах. Потому эта корпорация всегда искала «тихие места», куда бы религиозные фундаменталисты и прочие экстремисты, настроенные по отношению к работе корпорации резко отрицательно… не добирались бы быстро и просто, а также – легко. Сейчас один из крупных филиалов этой корпорации расположен на Новерии, – уточнила матриарх. – Это произошло сравнительно недавно, раньше эта корпорация там не отмечалась, а вот с приходом в Большой Космос людей – она закрепилась там по-серьёзному и надолго. Когда же она была известна под другими именами, то я выступала не как индивидуальный, а как корпоративный инвестор. Матриархат, членом которого я была долгие десятилетия, шифровался достаточно хорошо, потому персонально ко мне «Байнери Хелликс» не могла выдвинуть сколько-нибудь обоснованных претензий, а к Матриархату… не сумела бы из-за множества слабо связанных между собой посредников.       - Достаточно изъять несколько звеньев – и… - произнёс капитан.       - Да. Именно так, Джон, – подтвердила азари. – Известно, что азари – весьма мощная раса, способная повлиять на многое. У нас, казалось бы, нет недостатка в могуществе, но… оно было односторонним или недостаточно многосторонним. А когда в Матриархате, в его разведке узнали о Жнецах и о том, что лучший и известнейший Спектр Совета Цитадели деятельно способствует им… я… даже не знаю, как теперь это точно сформулировать, потому скажу в «черновом» варианте. Я решила «присоединиться» к Сарену. И попытаться своим влиянием, а оно у меня тогда уже было весьма значительным – и из-за возраста и из-за положения – заставить его. Если не отказаться от своих замыслов полностью, то, по меньшей мере, побудить турианца-Спектра «смягчить» выбранный им курс. И минимизировать сопутствующие разрушения, которые, как знали немногие члены Разведки Матриархата, он, безусловно, мог причинить.       - Ты пошла на это… не одна? – спросил капитан.       - Да, – кивнула матриарх. – Я дала своим немногочисленным самым доверенным последователям право выбора. Пояснила почти всё немногое, что могла тогда им открыть. Уточнила, что только те, кто готов последовать за мной по своей воле и осознаёт риск, может присоединиться ко мне. – Бенезия чуть опустила голову, по-прежнему не глядя на собеседника, замолчала на несколько секунд, потом продолжила. – Очень многие… отказались. Посчитали, что мой план… слишком опасен. Немногие другие… Сейчас я бы не хотела поимённо называть их. Потому что… Потому что у них сейчас уже давным давно другая жизнь. И я не могу рассчитывать на то, что они по-прежнему разыскивают меня. И - желают продолжить моё дело, желают найти Сарена и повлиять на него. Поэтому… В том числе и поэтому, - вздохнула матриарх, - я боюсь оказаться на Цитадели. Хотя понимаю, что уже с Идена ушло предостаточно данных о моём… Воскрешении, а точнее – возвращении. – Бенезия снова замолчала, теперь уже - на несколько минут. – Если я появлюсь на Цитадели. То назад пути - не будет. Эта станция… К ней прислушиваются. Происходящее на ней, как вы, люди, говорите в таких случаях, часто просматривается «под лупой»… «Зевнуть» моё появление, счесть его сном или случайностью. Очень многие - не смогут, – азари подняла голову, бросила короткий вопрошающий взгляд на Шепарда. – Потому… Я боюсь. Если я «проявлюсь» на Цитадели…       - Там же проявится Сарен… - негромко сказал Шепард. – И Найлус – тоже.       - Это и опасно, Джон, – ответила азари. – Не зная многих деталей немногие разумные органики, оставшиеся моими верными последователями, могут пойти на крайности. Через десятки лет после моего исчезновения… Они могут поступить импульсивно. Далеко не все из них достаточно хорошо умеют владеть собой. Им не пришлось ощутить свою слабость и неподготовленность в тех масштабах, в каких пришлось её ощутить мне, когда я столкнулась не только с индоктринированным Сареном, но и с его господином – Жнецом-Наблюдателем. Я понимаю, что скажу, может быть, опрометчиво, но… Я до сих пор не могу себя заставить полностью поверить в то, что Назара – наш партнёр и союзник. Не могу себя заставить поверить, потому что… Потому что он – прежде всего – Жнец. Так же как я – прежде всего азари. Представительница расы, насильственно трансформированной протеанами, – матриарх помолчала несколько секунд, снова опустив голову. – Боюсь, что кроме моих последователей под влияние Жнеца могли попасть и мои охранницы. Не знаю точно, как это могло произойти, но мысль об этом меня не покидает с момента старта «Нормандии» с Иден-Прайма.       - Получается, что… - осторожно заметил капитан. – Ты была тогда… не одна?       - Протокол запрещает религиозному лидеру моего уровня надолго оставаться вне «кольца» стражи и охраны, Джон, – сказала Бенезия. - Я понимаю, что тебе, как представителю другой расы, логика здесь может показаться непонятной и откровенно чуждой, но мне пришлось подчиниться требованию протокола. И сейчас я думаю о том, что некоторые мои охранницы и стражницы так или иначе тоже попали под индоктринационное воздействие. Нет, не Сарена, а его господина – корабля-Жнеца и его пилота. Для меня это по-прежнему одна суть, одна личность, хотя физически… Я прекрасно понимаю, что Пилот и Корабль – не одно и то же. Не одно… Сарен… он вспыльчив, это - правда, но не будь он настолько вспыльчив, он бы не стал жестоким легендарным Спектром. Потому… Я боюсь и того, что попав на Цитадель, я узнаю о незавидной судьбе многих своих охранниц, стражниц и последовательниц. Пусть и не сразу, но… узнаю.              Матриарх снова замолчала на несколько минут. Шепард не торопил её, не держал под своим всё замечающим взглядом, сохранял полную неподвижность.       - Сейчас, Джон, я пишу «заметки по поводу», готовлю более-менее связные и «причёсанные» данные для книги об индоктринационном воздействии, – сказала Бенезия. – Мне предстоит, уменьшив до предела мощь своих сопутствующих эмоций и чувств, описать все ужасы ментальной обработки, рассказать о том, каково это – быть пойманным в ловушку в собственном разуме. Сейчас я могла бы сравнить это положение с тем, как будто я бьюсь о толстое и прочное стекло. Пытаюсь сопротивляться. А мои руки… Они независимо от моей воли, от моего сознания, продолжают мучать и убивать. Я… говорила несколько раз с Сареном. Наедине, конечно. Он многое мне рассказал, согласился с тем, чтобы я включила его рассказы в качестве частей будущей книги. Фактически, передал мне права на публикацию этих глубоко личных особых данных. Я говорила и с Явиком… Вот кто знает об индоктринации очень много – прежде всего с практической точки зрения. Явик тоже согласился с тем, что его данные займут подобающее место в моей книге, тоже передал права на их публикацию. Сейчас я вспоминаю слова Жнеца, а может быть – его Пилота, которые часто звучали в моём индоктринированном сознании: «впереди у тебя будет свет». И понимаю, что если бы я, благодаря тебе, Джон, не выбралась… У меня впереди никакого света - не было бы. Для меня… свет померк уже тогда, когда я видела уходившую дочь. С той минуты, с тех секунд, я… стала делать много ошибок. Очень много. Я оказалась… не готова к реальному, полному боевому применению того, чему меня учили долгие десятилетия с детства. Хочу… верить, что Лиара помнит меня доброй, красивой и любящей матерью, но одновременно – понимаю, что после того, как я предстала перед ней лгуньей… она имеет все права не думать обо мне так… позитивно.              Матриарх встала, подошла к этажерке, сняла с полки термос, открутила крышку, отхлебнула.       - Это – не вино, Джон. Азарийский напиток. Для вас, землян, он… неприемлем. Надо быть природным биотиком, чтобы пить его безопасно. А биотиков он… успокаивает.       Вернув крышку на место, азари поставила термос на полку, повернулась и села в своё кресло у обеденного стола:       – Сейчас я вспоминаю об очень многом, хотя… Немного раньше, я никогда бы не поверила в то, что многое смогу вспомнить. Даже очень многое. Я вспоминаю, например, что рядом с Этитой я провела почти столетие. Мы… мы разошлись, в том числе и из-за несходства наших взглядов на будущий путь нашей расы. Я предлагала полагаться на разум и на дипломатию, мне, как религиозному и философскому лидеру расы было это ближе, а Этите… Ей было ближе сражаться и побеждать не духовно, а… физически, – матриарх замолчала на несколько секунд, потом продолжила. - Это столетие… Оно включает и моё единение с Этитой, и беременность, и рождение Лиары и первые годы её жизни. Потом… потом Этита уйдёт и мне придётся сделать многое, чтобы Лиара никогда доподлинно не узнала, кто был её отцом. Возможно, я допускаю это, она за пятьдесят лет моего отсутствия кое-что узнала и кое-что поняла из реального порядка вещей, но… допускаю и другое: встреча с Этитой не доставит Лиаре удовлетворения. Я не говорю сейчас о том, что Лиара должна испытать радость от встречи со своим биологическим отцом, нет. Я говорю о том, что Лиаре может тяжело даться это быстрое… узнавание. Наверное, да, скорее всего – не "наверное", а точно и реально я… совершила ошибку, которую до меня совершали очень многие матери. Я лишила её возможности с младенчества глубоко узнать и понять отца. Да, другую азари, но – тоже матриарха. Это… сложно однозначно и коротко пояснить, Джон, но… Я и Этита оказались слишком разными. Я… я знала, что Этита поглощена общественной работой, что она резка и категорична и в мыслях и в суждениях, но я так надеялась, что со временем, с годами это сгладится. Этим надеждам не суждено было сбыться, Джон. Как вы, земляне, часто говорите в таких случаях, я стала классической «матерью–одиночкой».              Пододвинув к себе бокал с травяным настоем, Бенезия отхлебнула несколько глотков, затем поставила бокал на поднос:       - Я сейчас… всё острее понимаю, что в том, как стала протестовать Лиара, есть и моя большая вина, Джон. Мне… пришлось многое вспомнить. Очень чётко, полно и точно вспомнить. Лиара была заводным, сверхактивным ребёнком. Нет, она была психически и физически нормальна, в этом смысле никакие, самые въедливые врачи не находили никаких причин для профессионального беспокойства, а мне, как одной из ведущих сотрудниц Матриархата, был открыт доступ в лучшие клиники Тессии. Лиара однажды убежала, как она тогда коротко выразилась, на «раскопки». И – пропала. Я тогда… переволновалась, долго её искала. Нашла и сильно отругала. А на следующий день – подарила первую книгу по истории. Надо же было такому случиться, что эта книга была… о протеанах. Сама теперь не понимаю, почему именно эта книга мне тогда, в книжном магазине, куда я забрела в расстроенных чувствах ранним утром, попалась под руку. Но… Я сейчас понимаю, что даже если бы эта книга была не о протеанах. Даже если бы протеане в ней не упоминались вовсе, Лиара уже была «заряжена» именно на протеан. Потому что… Потому что по древности их «места жительства» легко оставляли позади любые другие места «раскопок». А Лиара с ранних месяцев любила копаться в земле. Сначала – руками, потом – совочком. У неё была большущая коллекция всяких находок. Да, стёклышки, камешки, тряпочки, всякий хлам… Но для детей это – первое в их жизни богатство. Меня эта «коллекция» напрягала почти постоянно, но я держалась, крепилась и не стремилась её уменьшить в размерах, выбросив всё, что по моему взрослому мнению там не является сколько-нибудь ненужным. Наверное, в том числе и за это Лиара считала меня самым мудрым и могущественным существом в галактике и хотела на меня с младенческих лет равняться.       - Вы, безусловно, знали о Маяке, – сказал Шепард.       - Да. Знала, – подтвердила матриарх. – А куда бы я делась от такого знания? Должность, уровень и звание – обязывают. Да, я знала, что протеанский Маяк, обеспечивающий азари почти всё наше расовое технологическое преимущество над другими расами разумных органиков, скрыт под статуей Атаме. Я ходила несколько раз вместе с дочерью в этот храм… Лиара видела статую богини и видела её… артефакты в витринах. Я… вероятнее всего, скрыв информацию о протеанах и их связи с Атаме, я… хотела защитить дочь от многих лишних проблем. И, вероятнее всего, не сумела, потому что Лиара сама додумалась до слишком многого и её выводы были… неопровержимо правильны. – Бенезия склонила голову. – Тогда, когда Лиара от меня уходила… после пика нашей размолвки – я понимала, особенно остро понимала, что дочь может отказаться носить мою фамилию. После такой размолвки… этот шаг был вполне предсказуем и даже ожидаем, пусть это ожидание мне и далось… очень тяжело.       - Но ведь… - произнёс Шепард.       - Да, считается, что азари «откидывают» свою фамилию, когда становятся матриархами, – подтвердила Бенезия. – Но всё это обставлено таким частоколом условностей и ограничений, что даже чистокровные азари не всегда действуют правильно и верно понимают суть и последствия своих действий. Я сама уже накрепко забыла, что меня зовут не только Бенезия, но у меня есть и фамилия – Т'Сони. Эти условные идентификаторы казались мне на протяжении десятилетий такими малозначащими… Когда ты остаёшься рядом с маленькой дочерью, рядом с твоей единственной дочерью к тому же… Многое другое перестаёт быть сколько-нибудь важным. Я сама… не знаю, Джон, почему, начала называть Лиару «Маленьким Крылышком» или просто «Крылышком». Иногда я звала её «Малышкой». Намного чаще, как припоминаю сейчас, чем называла её «Крылышком», – матриарх поймала мягкий взгляд собеседника. – Понимаю, Джон. У меня есть брови и для людей это – не свойственная большинству азари «деталь» внешности, «деталь» лица. Но так уж распорядилась генетика. Я, конечно, копалась в своей родословной, детали сейчас многие озвучивать и уточнять не буду, но, вероятнее всего, именно генетика помогла мне передать брови своей единственной родной дочери. Могу предположить, что после размолвки Лиара могла бы решиться на то, чтобы вытравить брови и стать менее похожей на меня. Окружающие разумные органики восприняли бы это действие… более-менее нормативно. Для них брови на лице азари – не нормативная «деталь». Потому её исчезновение они восприняли бы… даже с одобрением. Мне, вполне возможно, придётся смириться и с тем, что повзрослевшая дочь откажется нормативно воспринимать моё пристрастие к жёлтому цвету, а ведь тогда, когда Лиара была младенцем и позднее, когда она стала самой младшей девой-азари, я часто надевала платья, в которых преобладал именно жёлтый цвет.              Встав с кресла, Бенезия прошлась по салону, отмечая, что Шепард остался сидеть неподвижно. Он не стал поворачивать голову, не стал следить взглядом за тем, что делает хозяйка салона. Сейчас он, вероятнее всего ждал, когда азари соберётся с мыслями и начнёт рассказывать о своём детстве и отрочестве. И понимал, что должна быть озвучена некая вступительная, вводная часть.       Если матриарх захотела озвучить кое-какие детали из жизни своей дочери – что-ж, заметно, что Джон отнёсся к этому с большим пониманием и очень спокойно.       Бесконечно долго испытывать его терпение нельзя. Надо переходить к рассказу, который сейчас важен для дальнейшего развития взаимоотношений. Цитадель… приближается. «Нормандия» уже давно не ложится в дрейф, значит задержек на оставшемся отрезке пути к Станции, скорее всего, не будет.              - Я плохо помню своих родителей, Джон. Знаю и помню, что они были… чистокровными азари. В тысяча сто восьмидесятые годы… Много чего непонятного происходило. Два основных события: волусы передали планету Ома Кер турианцам – это произошло примерно в одна тысяча сто пятьдесят третьем году. И в одна тысяча четырёхсотом году создалась угрожающая ситуация на планете, родной для дреллов. В этот период, в эту «вилку» я и появилась на свет. Тогда же осуществлялись волны расселения азари по галактике, наша раса продолжала исследовать новые и новые миры за активируемыми ретрансляторами. В одна тысяча шестьсот семнадцатом году азари основали колонию на Иллиуме и столкнулись с необходимостью отойти от строгих расовых рамок и протоколов.       - Ты… привязываешься к точной дате рождения Этиты? – спросил Шепард.       - Да, Джон, – подтвердила матриарх. – Я, конечно, младше Этиты, на несколько десятков лет младше, самое большее. Сейчас мне комфортнее «привязаться», как ты выразился, к году её рождения. Это – примерно тысяча сто восемьдесят пятый год, если пользоваться земной, а не азарийской хронологией.       - Но ведь… - осторожно и негромко заметил старпом.       - Да, ты прав, – не стала отрицать пожилая азари. - В этом же восемьдесят пятом году появилась на свет и королева нынешнего криминального мира, властительница «Омеги» Ария Т'Лоак, этот же год является по некоторым данным годом рождения известной в кругах азарийских юстициаров Самары. О ней, возможно, ты ещё услышишь – она очень известна и как профессионал-правоохранитель и как мастер-биотик. – Бенезия помолчала несколько секунд. - Как всегда, в каждый год рождаются довольно известные, среднеизвестные и малоизвестные, а также совсем неизвестные разумные органики. Органическая разумная жизнь… непрерывно обновляется. Я помню… правда - обрывочно и нечётко, но помню скорее не зрительно, а ощущениями и чувствами… взгляд матери. Молодая красивая азари, не матриарх, нет. Матрона. Она… лежит рядом, я вижу её серовато-голубоватое мускулистое тело, вижу её глаза, она… смотрит на меня задумчиво и нежно. Я… Я помню себя тогда, я любила спать, лёжа ничком. Может, потому, что отростки тогда меньше было возможностей погнуть или сломать, а может потому, что просто мне было труднее повернуть голову так, чтобы зажать нежные головные отростки. Я помню, что у мамы не было бровей. А у меня… У меня тогда уже были. Я помню, как мама иногда удивлённо смотрела на меня. Вероятно, она удивлялась во мне многому. В том числе и тому, что у меня такие роскошные острые и чёткие брови… Никто ведь тогда особо не задумывался о том, что скоро, по космическим меркам – так вообще очень скоро - в галактику, в Большой Космос придёте вы, земляне. Для вас, людей, брови – обычны, а для нас была очень обычна безбровость, Джон. – Бенезия помолчала несколько секунд. - Я так спокойно и быстро засыпала под материнским взглядом. И спала всегда крепко, зная, что мама – рядом, – азари обвела взглядом пространство салона, зная, что Шепард не будет её торопить с продолжением рассказа. - Отец у меня был… Строгим. Я помню хорошо, даже очень хорошо его строгое лицо. Вот он… Он обладал бровями. Теми самыми, которые я унаследовала. Наверное, я унаследовала от него, конечно же, не только брови. Он научил меня видеть в азари… не идеал. Его едкие замечания и крепкие для детского восприятия выражения я помню до сих пор. Как и ехидно – осуждающую ухмылку, столь часто проявляющуюся на его лице. Его строгий взгляд, казалось, просвечивал меня всю. И я редко когда могла противиться этому взгляду. Благодаря его строгости, я… избежала многих проблем. Он научил меня точному и чёткому соответствию между одеждой и внутренним душевным состоянием. А мама… мама научила меня любить и ухаживать должным образом за телом. Она… Она любила дома ходить… Почти полностью обнажённой. Отец же наоборот старался… Избегать излишней наготы. Я практически не помню его… Как вы, люди, выражаетесь, в чём мать родила. Зато платьев у него было… предостаточно. И все – очень… органичные именно для него. Я не помню ни одного платья, ни одного костюма, которые бы ему «не шли».       Бенезия встала, прошлась по салону. К этим её «променадам» Шепард уже привык. Наверное, ей легче было думать, молчать, собираться с мыслями.       - Мама у меня… была очень, очень красивая, Джон. Я видела и чувствовала, как сейчас понимаю, остро и полно почти всегда то, как засматривались на неё другие азари. Потом, много лет спустя мне не раз говорили, что я очень похожа на неё и лицом и телом. – Бенезия вернулась к обеденному столу, села в кресло. - Прости, я не называю сейчас ни маму, ни папу по именам… Для меня они всегда были мамой и папой, а имена… Имена для меня не были важны.       - Понимаю, Бена.       - Как всё же хорошо звучит в твоих устах это «Бена», Джон, – чуть улыбнулась азари. – Папа… он почти каждый день читал мне на ночь сказки. Самодельные, конечно, не такие, какие можно было прочесть в обычных детских книжках. Эти сказки… Я настолько, оказывается, хорошо запомнила, что потом на память, почти не сбиваясь, ничего не добавляя и не убавляя, читала их Лиаре. И была счастлива, ощущая, что отец словно сидит рядом со мной у кровати моей дочери и слушает, как его дочь читает его внучке очередную сказку. У меня в младенчестве была игрушка – полумягкий такой волус… Эта раса для азари была столь необычна, что игрушки, изображавшие волусов, разметались, как сказали бы люди, как горячие пирожки. За секунды. Да, мой отец был строг, его лицо редко озаряла улыбка, но… Я отлично помню, что он улыбался именно тогда, когда смотрел на меня, засыпавшую. Именно улыбался – мягко, по-доброму. Это было столь прекрасно и приятно – знать, что мой отец, оказывается, способен улыбаться. Его считали… крайне неулыбчивым, а я… я знала его другим. Я смотрела на него, прямо в его глаза, а он смотрел в мои глаза и мы… мы без слов, без всяких «объятий вечности» понимали и чувствовали друг друга очень полно и остро. Он говорил мало, но я всегда считала, что многое не надо озвучивать. Надо чувствовать и понимать.              Бенезия налила из термоса в бокал новую порцию травяного настоя:       - Я обновлю, Джон? – азари поднесла термос к краю бокала, стоящего перед старпомом.       - Да, Бена, пожалуйста, – кивнул Шепард.       - Рада, Джон. – Бенезия долила настой почти до краёв, оставив где-то полсантиметра до золотистого ободка. – Моя мама… Я, как и все дети, обожала копаться в земле, в песке, в глине. У нас на Тессии, там, где мы жили раньше, был такой – дворик, там был… вы, люди, часто называете это газоном. Так вот мама… мне очень часто позволяла перекапывать этот весьма ухоженный газон вдоль и поперёк. Потом, повзрослев, я поняла, что детям надо позволять многое, чтобы они не боялись, не останавливались, не замирали в своём развитии. Я часто оглядывалась, искала глазами маму. И не было случая, чтобы я не увидела её, хотя… уже тогда я понимала, что мама… тоже работает, у неё тоже много дел.       - Вы были… единственной дочерью, Бена?       - Да. Сейчас я склонна думать, что дело обстояло именно так, Джон, – кивнула азари. - Хотя… Нет, у меня до сих пор нет никаких доказательств, что у моей мамы кроме меня были ещё дочери.       - А у вашего отца? – Шепард вопросительно посмотрел на собеседницу.       - У него – точно нет. Он был одним из руководителей Колониальной Службы – была тогда такая, ведала вопросами организации и снабжения азарийских колоний всем необходимым. Там… Сейчас я думаю, его немногословность, строгость, чёткость и стремление к порядку и дисциплине там, в этой структуре, очень и очень ценились и признавались. Потому… он был рядом со мной гораздо реже, чем мама. Зато рядом с мамой я познавала и уточняла для себя многие тонкости. Усвоение которых так помогло мне избежать многих проблем в моей будущей взрослой жизни. Что я и сейчас совершенно искренне могу заявить: если бы не мама… Наверное, я бы даже не сумела настоять на своём праве обзавестись единственной дочерью. Именно праве, Джон! Я подробнее скажу об этом чуть позже. А пока - отмечу, что именно благодаря маме я сделала большой шаг от стремления к чрезмерной обнажённости своего тела, столь свойственного тогдашним моим соплеменницам. Конечно, нельзя сказать, что мы везде и всюду ходили полностью нагими. Но… Мы не видели в своей наготе ничего предосудительного – такими нас создала природа. И даже протеане не особо вмешивались в то, как мы внешне выглядим и по сей день. Я помню, очень хорошо помню себя идущей рядом с мамой… На ней такое красивое длинное тёмно-голубое платье с белым узким поясом. Запястья рук украшают многочисленные тонкие браслеты. Я иду слева, держу её за руку, точнее, просто придерживаю. Она тоже никогда особо не сжимала мою руку. На мне белое, тоже длинное платье с розовой полосчатой вставкой и шнуровкой. Мою левую руку украшают такие же, ну, почти такие же, как у мамы браслеты. Прохожие задерживают на мне свои взгляды, им очень непривычно видеть брови. А я… я уже привыкла не обращать на это особое внимание. Для меня было важно, что я иду рядом со своей мамой. И мне решительно всё равно, куда я иду. Я знаю, что рядом с мамой я – в полной безопасности. Мы с ней часто и подолгу гуляли. Я… Я потом постаралась в чуточку изменённом виде повторить этот полезнейший опыт с Лиарой. И мне многое удалось. Мама говорила, что у меня тогда было такое сосредоточенно-серьёзное выражение лица. Я вела себя очень спокойно, не стремилась вырваться, не желала непременно состроить кому-то из прохожих «рожицу». Я просто шла и знала, что маме со мной спокойно и комфортно, что она не напрягается. Конечно, я знала, что на детской площадке, в парке или в саду смогу побегать, побеситься. Даже - покричать так, как это приличествует очень маленькой азари. Могу даже вываляться в песке, глине или даже вымокнуть в воде ближайшей реки или пруда. И мама никогда не будет ругать меня за это. Я совсем незаметно для себя самой взрослела, подрастала. И, как теперь понимаю, очень внимательно наблюдала именно за мамой: что-то брала для себя за образец, что-то отправляла в «запасники». А что-то, точнее – от чего-то и отказывалась, зная, что без особой необходимости мама не будет ни на чём настаивать.              Матриарх встала, подошла к настенным экранам, коснулась пальцами левой руки поверхности одного из них, замерла. Шепард не смотрел на азари, он ждал продолжения рассказа.       Полуобернувшись, Бенезия негромко сказала:       - Сейчас я вспомнила, как впервые с мамой побывала на Цитадели. Мы тогда остановились в гостинице, окна номера выходили на кольцо. Мама весь день решала рабочие вопросы в самых разных учреждениях станции, а я провела этот день в играх на мягком ковре в холле номера. Поздним вечером я… искупалась. Вы, люди, называете эту «лоханку» ванной. Бассейн в гостинице тоже был, но в тот день я не пошла туда, хоть мама и предлагала мне вместо купания в «лохани» окунуться в одну из «дорожек» гостиничного бассейна.       Не знаю, как это в точности и почему получилось именно так, но мама тогда была очень сильно утомлена и я после купания застала её крепко спящей в кресле холла. Я тогда тенью проскользнула на балкон и как была, полностью нагая, села на лавку. Тогда там, на балконах стояли такие широкие лавки, на которых, как мне тогда казалось, и выспаться можно было совершенно спокойно и свободно. Я взяла с собой покрывало – мягкое, беловато-серое, положила его на лавку, села на покрывало, чуть подогнула ноги и стала смотреть на кольцо. Тогда я не стеснялась своей наготы, ведь мне было очень мало лет и никто из взрослых любой расы не стал бы меня осуждать. Я сидела и смотрела на Кольцо Станции, наслаждалась оттенками, лежащими между светло-голубой дымкой и чёрной смолистостью глубокого Космоса. В тот поздний вечер, вероятнее всего, я впервые ощутила себя уже не маленьким ребёнком, а… достаточно взрослой дошкольницей. Мама… проспала до утра, а проснувшись, быстро поняла, что я провела на балконе бессонную ночь. Я действительно просидела там всю ночь, редко когда меняя позу. Только сидела, мне не хотелось ложиться, не хотелось спать. Я о многом тогда впервые подумала по-взрослому. Смотрела на Станцию, на Кольцо, на улицы, по которым сновали мобили и пешеходы, смотрела на потоки летающих мобилей и думала, думала об очень многом. Время тогда для меня текло крайне незаметно. Маме… Ей понравилась моя задумчивость, она подошла ко мне, легонько прикоснулась к моему правому плечу - я даже не вздрогнула - и поцеловала меня в макушку, в основания самых верхних головных отростков. Поцеловала так легко и приятно и волнительно… Я не стала оборачиваться. И маме это понравилось. Она поняла, возможно, очень глубоко и точно поняла, что я – повзрослела, что я уже не несмышлёная самая младшая дева-азари. Сейчас мне почему-то кажется, что в тот день кончился младенческий период моей жизни, Джон.              Отхлебнув несколько глотков травяного настоя, Бенезия снова задумалась. Шепард осторожно долил в свой бокал из термоса настой, подождал две-три секунды, сделал три-четыре глотка.       - В полдень того же дня мама преподала мне первые уроки взрослой биотики. Я была тогда очень горда и рада тому, что вместо лёгких младенческих упражнений мама побуждает меня - мягко и не очень настойчиво – овладевать чем-то более ценным и важным. Дети обычно, как я потом поняла, став чуть старше, очень хорошо чувствуют как насилие, так и фальшь в действиях взрослых. Я тогда никакой фальши не почувствовала – без звука облачилась в платье – лёгкое такое – сине-фиолетовое, если определять его расцветку по привычному для землян спектру и, старательно и внимательно наблюдая за мамой несколько часов, упражнялась во вполне взрослой биотике. Это был, как я тогда очень остро поняла и почувствовала, качественно, а не только количественно новый, высший уровень. Мама, вполне вероятно, поняла, что я достаточно повзрослела, если провела на балконе бессонную ночь. С того дня занятия биотикой стали одними из моих самых любимых, а мама – лучшим тренером. Папа тоже принимал участие в этих занятиях, но – редко. На Цитадели мы тогда провели не больше декады, вернулись на Тессию, но и там я не бросила занятия биотикой, наоборот, попросила маму давать побольше заданий и почаще. Она… согласилась. И мне её согласие было очень приятно. Я тогда, можно сказать, и мысли не допускала о том, чтобы без крайне уважительной причины пропускать или переносить тренировки и занятия. Маме моя настройка и стойкость… думаю, что они ей очень нравились, – отметила матриарх. – А я была счастлива делать то, что по ряду причин – внутренних и внешних - недоступно более младшим азари.              Бенезия отодвинула от себя опустошённый бокал, встала, обошла стол, остановилась рядом с Шепардом. Тот не стал оборачиваться или проявлять какое-либо нетерпение. Обычная пауза в рассказе.       - Ни мама, ни папа не торопили меня со взрослением. Сколько я себя помню, папа покупал мне игрушки, которые я помню до сих пор во всех деталях, а значит, они были моими любимыми. Я уже говорила тебе о волусе, полумягкой игрушке. Второй, не менее любимой игрушкой, сопровождавшей меня, тогда был ханар… Небольшой такой, розовый, даже, можно сказать, тёмно-розовый. Мягкий и совсем не скользкий. Я отлично помню, что меня никогда не тянуло не только оборвать ему хотя бы одну ногу-щупальце, но и слишком сильно растянуть их. Я тискала его часами, разговаривала с ним и знала, что и как он мне отвечает. Меня нисколько не смущало, что никто, кроме меня не знает, что именно отвечает он мне. На Цитадели – и не только там – я часто видела настоящих ханаров, и они меня не пугали. Они очень любили играть с маленькими азари, а меня они часто завораживали своей, как вы, земляне, говорите, «цветомузыкой». Конечно, они – разные, но в большинстве своём они умели и умеют соблюдать приличия и не вызывают ни страха, ни опасений.       Опершись о спинку кресла, в котором сидел Шепард, Бенезия снова замолчала.       - Сейчас я не сказала бы, что мама… слишком часто или даже часто брала меня на руки. Нет, она меня не игнорировала, не оставляла без своего внимания, взглядов, прикосновений, разговоров. Наверное, правы те, кто говорит, что вернее и правильнее действуют те, кто полагается не на численность, а на умение. Каждый раз, когда я оказывалась у мамы на руках, а таких случаев было, как я вспоминаю, не так уж и мало, мне было особенно хорошо. Мама не ограждала меня от проблем и опасностей окружающего мира, но она не оставляла меня без своей ласки, заботы, внимания и… понимания. Я засыпала у неё на руках быстро и крепко, спала долго и чувствовала себя особенно спокойно. Отец… он брал, как я припоминаю сейчас, меня на руки ещё реже, но и он не оставлял меня в одиночестве, не заставлял чувствовать беспомощность, брошенность, слабость. Я всегда знала, что мама и папа помогут, поймут. И я так же знала, что они не держат меня в некоей сверхкомфортной среде, позволяют выстраивать свою собственную линию поведения, набивать шишки, получать травмы, осознавать что-то самой. Это стало одним из фундаментов системы воспитания… звучит, конечно, канцелярски и научно, но… работоспособно. Так вот, это стало одним из фундаментов системы воспитания, которую я применила, когда у меня появилась Лиара.              Вернувшись в своё кресло, матриарх на этот раз не стала погружаться в глубокую минутную задумчивость, бросила короткий мягкий взгляд на сидевшего напротив Шепарда и продолжила:       - Я пошла в школу, уже многое зная и умея. Да, учиться мне пришлось, можно сказать, в элитной школе, но… Наверное, она только называлась элитной, ведь учились в ней самые обычные азари. В школьную жизнь я погрузилась с головой, по макушку и даже глубже, у меня появилось множество подруг. Я убедилась, что мои брови ни у кого из других молоденьких азари не вызывают даже тени опасений или непонимания, они… Можно сказать, что их интересовала не моя внешность, хотя, конечно, для них она тоже имела значение, но прежде всего – мой внутренний мир. Они открывали для себя его – я была общительной, компанейской азари, заводилой многих проделок и шуток – а я открывала для себя их внутренний мир. Впоследствии, когда школа останется позади, это поможет мне стать не религиозным – им я стала намного позднее, а прежде всего – общественным расовым лидером. Философия и религия хороши, когда требуются тонкие спецсредства, а вот обычное глубинное понимание, обыденное – гораздо ценнее, когда почти круглосуточно общаешься с десятками и сотнями соплеменниц.              Шепард почувствовал в Бенезии нарастающее нервное напряжение. Похоже, она собиралась рассказать о каком-то тяжёлом и остром эпизоде из своей жизни.       Предчувствие не обмануло старпома.       - Однажды, когда я заканчивала начальную школу, готовилась перейти в среднюю, отца вызвали в одну из дальних азарийских колоний. Я деталей не знала – мама ничего не говорила, ведь отец и раньше улетал далеко и надолго: работа такая. А в тот раз… он не вернулся через две стандартных недели. Редко когда командировки чиновников его уровня продолжались дольше. Я… я пришла из школы и застала маму у рабочего отцовского стола. Она смотрела на экран так… Какая сила заставила меня подбежать к столу и заглянуть в экран настольного отцовского инструментрона – до сих пор не понимаю и не знаю. То, что я увидела… меня потрясло. На экране… на экране был мой отец, Джон. Я узнала отсек – это был обычный экспедиционный балок первопоселенцев. Полутьма меня не пугала, для природного биотика, способного вспыхнуть чуть-чуть слабее солнца малой звёздной системы, темнота - не критична. Но тогда… тогда я сразу поняла причину напряжения, царившего в сознании мамы, смотревшей на экран… неотрывно. Отец… записал это видео, зная, что умрёт. Неминуемо умрёт. Фактически - он уже умирал. Я видела, как покрылись частыми беловатыми точками его головные отростки, понимала, что мама… зациклила эту запись и уже минимум дважды её просмотрела до того момента, как я вошла в комнату. А ещё… ещё я обратила внимание на то, как светится интерфейс его наручного инструментрона. Отец был облачён в тяжёлый экспедиционный гражданский бронескафандр – обычное дело для времени первичного освоения новой колонии, тем более, когда много, даже очень много… неясного. Я смотрела на экран, мой взгляд выцеливал всё новые и новые детали… Отец… никогда не отличался сколько нибудь мощным телосложением. Люди называют такое телосложение астеническим. Есть и другие определения, но… Я смотрела на отца, облачённого в тяжёлый бронескафандр. И понимала, что ему очень было тяжело таскать на себе такой вес. Одно дело – работать в офисе, а другое дело – лезть в самые опасные места, чтобы другие, кто пойдёт следом, хотя бы что-то уже знали и понимали – ценное и важное. Потом, много позднее, я узнала детали случившегося. А тогда… Тогда я смотрела, как отец… угасает. Его строгое и суровое лицо находилось в полутьме, я почти интуитивно нащупывала знакомые с младенчества черты.              Глядя уже не на столешницу, а куда-то в сторону, повернув голову, Бенезия продолжила:       - Мама потом… показала мне прощальное письмо. Когда я дважды или, может быть, трижды просмотрела запись. Последнюю прижизненную запись, запечатлевшую моего родного отца. Прочтя это письмо… Я встала и… До сих пор не знаю, как мне тогда удалось спокойно и неспешно уйти в свою комнату. Меня всю жгло… Жгло изнутри, Джон. Я едва сумела стиснув зубы, чтобы не заорать в голос, стянуть, сорвать, сбросить с себя одежду и бельё, а потом. Потом я бросилась на пол, свернулась калачиком и обхватила руками голову. Жар внутри меня жёг нестерпимо, но я. Я закусила губу и только едва слышно стонала. Потом, спустя час или, может быть, два, я почувствовала, как в дверях моей комнаты стоит мама. Стоит – и смотрит на меня. Мягко, участливо и… понимающе. А главное – молча. Вряд ли я тогда была способна разжать пальцы и поднять голову, чтобы увидеть маму своими глазами. Такой боли, внутренней, душевной боли, я никогда ещё раньше в своей жизни не чувствовала, не ощущала и… Не знала. Я… пролежала на полу, на боку, скорчившись. Вы, люди, называете эту позу… "позой эмбриона". Наверное, я тоже… может быть – инстинктивно - приняла эту позу. Мне было так больно и горько. Я всегда считала до этого момента, что родители, мои родители, во всяком случае – вечны. А столкнувшись со смертью отца… Почувствовала себя стоящей на очень тонкой доске… Над глубокой пропастью. Да, я понимаю, что выражаюсь коряво. Но… Я долго лежала в этой позе, "позе эмбриона". Только рано утром я заставила себя разогнуться. Мне это не удалось сделать сразу и быстро. Только постепенно и – очень медленно. Очень медленно, – повторила матриарх. – Я тогда встала и почувствовала, как… Как впервые в жизни не повзрослела, а постарела. Мама… Она вошла, когда я уже стояла у окна и пыталась сквозь пелену слёз рассмотреть привычный пейзаж. Я услышала её лёгкие шаги и… обернулась. Почему у меня тогда высохли слёзы? Я увидела свою маму так чётко, но - почему-то - не в цвете. Мама стояла в нескольких шагах от двери, смотрела куда-то… Может быть, на подоконник или примерно в то место, где он был расположен, но… Я тогда остро чувствовала, что сейчас её глаза ничего не видят. Ни подоконника, ничего. Черты её лица… заострились. Так они заостряются у очень пожилых азари. А моя мама… Ей тогда не исполнилось даже семьсот пятьдесят лет! Для меня она была молодой, Джон, всегда очень молодой! Я смотрела на неё и понимала, что она… усохла. Она… Она страдала, потому что потеряла близкого, родного человека. Её головные отростки… Они укоротились и… опустились. Траурная полоска пролегла по её нижней губе. Сейчас… азари такой знак не практикуют, а прежде… Он был очень распространён. В руках мама держала цветок, так похожий на земную розу… Просто один в один. Он пах остро, но я, глядя на маму, понимала, чувствовала, что сейчас она не ощущает аромата цветка. Да и не видит его… Если и видит, то - очень нечётко, размыто, расплывчато. Я… Тогда я к ней не подошла, не подбежала. Продолжала стоять у окна, а она – в нескольких шагах от двери. Потому-то азари и считают весьма холодно относящихся к своим детям. Она не требовала к себе какого-то особо тёплого отношения. Даже в такой момент. Наверное, понимала и чувствовала, что мне… Мне тоже нелегко. Я… Я так и не решилась подойти, а она… Она медленно повернулась и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Завтракала я тогда… в полном одиночестве. Как взрослая. И обедала – тоже. С мамой я встретилась только за ужином. Тогда он получился… очень поздним, за два-три часа до полуночи.       Мы долго сидели в почти полной тишине и думали. Наверное, об одном и том же, но каждая по-своему.              Перейдя к дивану, матриарх тяжело опустилась на матрас, откинулась на спинку. Волна воспоминаний и чувств захлёстывала её. Впервые после долгого периода молчания она вот так открыто и откровенно говорила об очень личном с человеком, с землянином.       - Я часто с тех пор вспоминала своего отца, – негромко продолжила Бенезия. – Видела его во снах. Когда - рядом с мамой, когда - без неё. Я вспоминаю его и сейчас. Он стоит передо мной – строгий, прямой и… стройный, тонкокостный. Его брови… Как птицы… Они столько всего были способны выразить… Папе не было необходимости часто вообще что-либо говорить вслух. Одно движение бровями – и то, что они «говорили», можно было изложить минимум на десятке страниц. Его глаза, сверкающие небесной синевой Тессии… Они светили мне долгие годы потом, когда его навсегда скрыла могила. Его осторожная, но такая искренняя и ясная улыбка… согревала мне душу, когда тяжесть придавливала, сгибала меня до земли. Я тогда… изменилась. Посерьёзнела, стала менее весёлой. Мама… говорила, что в моих глазах поселилась очень взрослая грусть. Наверное, так и было. Но тогда… Тогда впервые я подумала о том, что обычная жизнь - не для меня. И первой, кто поняла это столь же или чуточку менее определённо, стала моя мама.       Мы через несколько дней… Тогда были выходные, какой-то тессийский общепланетный праздник… Остались вдвоём в своей квартире и долго-долго говорили. О многом. И о том, как мне следует строить свою жизнь… дальше.              Бенезия подтянула колени к подбородку, обхватила ноги обеими руками. Молчала на этот раз она гораздо дольше – целых пять минут. Шепард по-прежнему сидел неподвижно, понимая, что так он будет привычен для азари, не вызовет у неё сейчас ни отторжения, ни напряжения.       - Я решила, что мне следует уйти из светской элитной школы и перейти в школу церковную. Мама… она поддержала меня в этом вопросе. И помогла мне. Я без проблем закончила семестр, получила прекрасные характеристики, полный пакет документов и влилась в число воспитанниц… вы, земляне, называете это закрытым пансионом. Приблизительно это так и есть, но не во всех деталях. Руководила пансионом матриарх Мерил Д'Морку. Когда я вошла в число воспитанниц, ей уже исполнилось тысяча двести лет, но… как сейчас вспоминаю, её энергии завидовали не только матриархи, но и матроны. А мы, девы-воспитанницы, говоря современным молодёжным сленгом, просто «тащились» от её активности. Да, она была очень строга и даже беспощадна, умела одним взглядом призвать к порядку любое количество закоренелых возмутительниц спокойствия, но рядом с ней мы чувствовали себя так же как с рядом с большинством ровесниц. Её алое длинное платье со скромным неярким орнаментом, её коричневую тёплую накидку с большими «колоколоподобными» рукавами, её всегда недовольно поджатые губы я помню до сих пор во многих, очень многих деталях и до сих пор испытываю к ней самые тёплые чувства. Знаешь, Джон… Я уже сейчас планирую, чем буду заниматься, когда вернусь на Тессию. Я постараюсь узнать, сохранилась ли её могила и обязательно посещу её. Мне надо там побыть… подумать.       - Побываешь, – негромко, почти шёпотом сказал Шепард. – Обязательно побываешь. Матриарху будет приятно знать и чувствовать там твоё, Бена, присутствие.       - Спасибо, Джон, – азари тепло и благодарно посмотрела на собеседника. – Матриарх Мерил учила нас не нотациями, не лекциями, не замечаниями. Она учила нас преимущественно своим собственным примером. Я вот сейчас вспомнила, как впервые поучаствовала в «ночном стоянии»… Мы тогда поехали далеко за пределы города, где размещался, на самой окраине, кстати, наш пансион. Матриарх была вместе с нами, она никогда без особой необходимости не дистанцировалась от нас, её воспитанниц, хотя… мы отчётливо осознавали огромную разницу между нами и ею. Многогранную разницу. Я… я стояла возле какого-то валуна, опираясь на простой посох и смотрела в небо Тессии. Матриарх попросила нас быть внимательными и чуткими, сказала, что каждая из нас поймёт, для чего и почему она стоит именно там и именно так смотрит в небо материнской планеты азари. Я… я помню, что простояла несколько долгих часов, смотря в небо Тессии то предельно острым, то предельно расфокусированным взглядом. Темнота была вокруг такой, какую не встретишь в городах – в центре или на окраинах – всё равно. Такая темнота ночи – только для загородных пространств, сельских. Я стояла, чуть приподняв голову и опираясь на посох. Я старалась взглядом охватить, не поворачивая голову и не двигая глаза, как можно большее пространство неба Тессии. На мне было простое длинное платье – матриарх Мерил считала, что мы… Мы должны остаться женщинами. Не бесполыми существами, которым приличествует называться безликим «оно», а именно женщинами. И длинное платье она рассматривала как средство и как способ подчёркивания нашей принадлежности именно к женскому полу. Закрытый пансион… позволял такие вольности, Джон. Если бы это было проявлено в обычной школе… У преподавателей и администрации были бы серьёзные неприятности. А в пансионе, тем более закрытом – такое не воспринималось как нечто авангардное. Я я стояла тогда много часов и смотрела, не отрываясь в небо. Думала только о том, чтобы охватить как можно большее пространство. И… увидела падающую звезду. Яркую и чёткую звезду. Она падала… Тогда мне показалось, что медленно. А на самом деле её падение в видимом с моей позиции секторе заняло всего несколько секунд. Не больше двадцати секунд. Я смотрела на эту звезду, Джон, ту, которая падала. И - гадала: это ли то, что желала, чтобы я увидела, матриарх Мерил? Гадала, Джон! Я не знала точного и прямого ответа на этот вопрос, но… Что-то мне подсказывало, что это – именно то. То, что я должна была увидеть, почувствовать, а затем – и понять.              Бенезия не стеснялась при Шепарде принять столь вольную позу – она была уверена, что он поймёт её правильно. Ей нравилось, что Джон слушает её очень внимательно, не прерывает, старается понять и почувствовать и текст, и подтекст.       - Мама… посещала меня в пансионе. Далеко не каждую неделю, декаду или месяц. Она… она тоже старалась забыться, погрузившись в работу, и я понимала и принимала, как должное, это её стремление. Потому не пеняла и не вспоминала ни словесно, ни чувственно, когда, насколько давно она приезжала ко мне в прошлый раз. Для меня каждая встреча с мамой была важна. Матриарх Мерил… Она познакомилась и даже подружилась с моей мамой. Нет, из этого не следовало, что я получила какие-то льготы или мне было дано право совершать глупости, нет. Мама… она очень похудела и теперь… мало чем внешне отличалась от отца. Наверное, ей было так необходимо, именно так необходимо было поступить… Она не забыла отца, не забывала его никогда, ни на минуту, ни на секунду. Теперь она стала носить строгие длинные однотонные платья, обходиться минимумом движений. Её взгляд стал… каким-то очень отстранённым, черты лица заострились. Я, глядя на столь разительно изменившуюся – для меня, во всяком случае – маму, часто представляла рядом с ней папу и находила теперь между ними очень много… сходства. Я пробыла в пансионе ещё восемь лет, до момента окончания старшей школы и за всё это время мама ни разу не дала мне повода усомниться в том, что по-прежнему любит только моего отца, моего папу. В её сердце был только он… И немного – но вполне достаточно – я.              Откинув голову на подголовники спинки дивана, Бенезия посмотрела на Шепарда:       - Понимаю, Джон. Вам хочется подробностей. Что-ж, как вы, земляне, часто говорите в таких случаях, «их есть у меня». Не так много, возможно, как вам бы хотелось, но… Некоторые детали я могу сейчас рассказать. Не думаю, что в программе подготовки, используемой пансионами на Тессии, что-либо очень существенно за прошедшие десятилетия поменялось, но… некоторые детали либо поменялись, либо поменяются в самое ближайшее время по понятным мне и вам, Джон, причинам. Конечно же, поскольку пансион предназначался для азари, огромное внимание уделялось совершенствованию биотических умений и навыков. Как в мирной, так и в военной сфере, конечно же. О балансе говорить не буду – ясно, что из нас не готовили спортсменок или артисток. Наша биотика имела специализированный характер, с её помощью мы должны были успешно полно и точно влиять на мышление и поведение как отдельных разумных органиков – и не только нашей расы, так и огромных сообществ. Предел? До нескольких десятков и сотен тысяч. Потому биотическое мастерство преподавали у нас корифеи своего дела. Я тогда впервые узнала о существовании азари, рост которых превышал два с половиной метра. Не просто узнала, а увидела и смогла долгие годы тренироваться и совершенствоваться под их руководством. Были в нашем пансионе три таких тренера-азари. Настоящие гиганты. И в прямом смысле и в переносном, – уточнила, чуть улыбнувшись, матриарх. – Я занималась под руководством матриарха Танил Д'Окан, у неё были двое коллег – матриархи Рогиль Д'Нианд и Мирандель К'Жуар. Конечно же, в школе нам тоже в обязательном порядке преподавали основы биотики, но настолько глубоко и полно… как я потом поняла, редко в какой средней школе готовили с такой фундаментальностью. Никто из наших трёх тренеров не смотрел с ухмылкой или пренебрежением на наши школьные уровни, никто не считал, что мы не в состоянии продвинуться дальше. Я, например, до сих пор помню, как Танил опустилась на колени, «обрамила» меня своими руками и побудила показать простой «огненный шар». Чуть-чуть подправила – тогда я и не поняла, что и как она сделала – настолько это быстро было осуществлено. И - мой ученический шар засиял так красиво и мощно… Я была потрясена и обрадована. А Танил… Она спокойно по-доброму улыбалась. И эту улыбку я запомнила как призыв совершенствоваться и расти. Тренер трёхметрового роста – это нечто, Джон. Да, наша соплеменница, азари стопроцентная, но её мощь, как биотика… Вряд ли какая коммандос-азари смогла бы с ней потягаться. Сейчас я думаю, что эти трое входили в состав какого-нибудь замаскированного и засекреченного подразделения спецназа, которое должно было начать действовать только в «особый период», проще говоря, когда уж совсем припечёт. Я… я и в школе не игнорировала занятия по биотике, а в пансионе я была неизменно в числе первых воспитанниц у входа в зал биотической подготовки. Не буду приукрашивать, мы выматывались, мы уставали, мы часто падали от усталости и изнеможения. Но мы видели и чувствовали свои успехи, осознавали их рост и укрепление. Мы знали, что способны на гораздо большее и это давало такое острое и глубокое удовлетворение, что… у меня и сейчас нет достаточно много слов, чтобы выразить это вслух с необходимой полнотой, – она помолчала несколько минут. – Прости, Джон. Я вот сейчас вспоминаю всё это и понимаю, почему я впоследствии поступала так, а не иначе, а тогда… когда я только-только пришла в пансион, меня удивила и даже потрясла одна картина. В пансионе была установка, которая делала видимой всю нервную систему азари. Строго индивидуальную и реальную. Ту самую, на основе которой азари могут быть настолько мощными и сильными, а главное – природными биотиками. Эту систему показали нам, новеньким воспитанницам, в действии. А потом… потом сделали снимки нервной системы каждой из нас, предупредив, что по мере роста тренированности и подготовленности, нервная система тоже будет изменяться, причём, возможно, довольно быстро, так что старые снимки… быстро теряют актуальность. Благодаря особым зеркалам каждая из нас, новеньких, видела саму себя в этой расцветке, порождаемой и показываемой системой, установленной в одном из корпусов пансиона. И каждая из нас получила на руки кристалл с первыми снимками. Я потом, как и другие новенькие воспитанницы, часами рассматривала эти снимки. Мы, азари, спокойно относимся к собственной полной телесной обнажённости и к обнажённости других разумных органиков. Но эта система… Никому из нас не пришлось снимать не только бельё, но даже платья и комбинезоны. И мы поняли одну важную вещь: биотику мы должны уметь применять профессионально, быстро, точно и чётко, будучи облачёнными в любые, самые тяжёлые и плотные одеяния – от платьев и до скафандров и контейнеров самых «непроницаемых» классов. Этому нас начали учить трое гигантов-азари. И учили до последнего дня пребывания в границах пансиона.              Пять минут Бенезия размеренно ходила по салону. Шепард ждал, по-прежнему не меняя позы, только прихлёбывая мелкими глотками из своего бокала травяной настой. Усевшись на диван, Бенезия пододвинула к себе поднос с термосом и бокалом, налила из термоса настой, отхлебнула и продолжила свой рассказ:       - Ещё одним потрясением для нас, новичков, было появление перед нами троих юстициаров. Оказывается, они тоже преподавали в пансионе, преподавали, кстати, боевые искусства. Каждая из азари-юстициаров имела мастерские уровни по многим боевым дисциплинам, так что мы… довольно быстро почувствовали, что вольготной жизни в пансионе ожидать, мягко говоря, не приходится. Лимит свободного времени ужимался до микроскопически заметного минимума. Юстициары-азари – каждая – набрали себе группы. Я попала в группу к матриарху Кидо Н'Оаро. Только потом я поняла причину столь напряжённых и жестоких тренировок: биотика – это хорошо, даже отлично, но общая и специальная физическая подготовка – это не частность, это – фундамент успеха. Благодаря тренировкам без оружия и с оружием – от холодного до огнестрельного, включая самое малораспространённое и экзотическое – наставники давали нам возможность и, главное – способность сохранить управление ситуацией в самых кошмарных условиях. А для нас, решивших посвятить себя служению – это было предельно важно.              Бенезия встала, сделала несколько шагов по салону, остановилась, полуобернулась к сидевшему за столом Шепарду:       - Джон, ты можешь пересесть на диван? – негромко спросила она.       - Да, могу, – капитан встал, прошёл к дивану, повернулся, сел, но опираться на спинку не стал, сложил руки на коленях.       - Нас начали учить тому, что должны знать, понимать, уметь религиозные лидеры и деятели. Тогда не стоял вопрос о том, кто станет командиром и начальником, а кто – простым исполнителем. Тогда нам предстояло за считаные годы пройти тройную программу: стандартную школьную, стандартную биотическую – тоже, кстати, двойную – боевую и гражданскую - и стандартную программу подготовки священнослужителей высокого ранга. Потому… Мы сразу начали вгрызаться в огромные объёмы разнообразных весьма специализированных текстов, изучали огромные словари, синонимию, омонимию, шифрованные языки, принятые в религиозных кастах. Нас учили понимать многое из того, что совсем не обязаны были понимать, к примеру, прихожане многих азарийских храмов. Изучали мы ритуалы, протоколы, методы влияния и воздействия, законы понимания и ломки стереотипов. Долго перечислять, Джон. Всё это предстояло пройти весьма качественно и полно за считаные годы. Для азари восемь лет – что восемь месяцев для человека, а может быть – восемь декад или восемь недель. Потому… можно утверждать, что, поскольку мы в большинстве своём знали, куда идём учиться, мы вгрызлись в эти объёмы. Наверное, многие из нас просто понимали или остро осознавали, что обратного пути нет, – помолчав с минуту, матриарх продолжила. – Да, теоретическую подготовку нам давали очень солидную. Прошли какие-то два года. И мы почувствовали, как мир сложнейших формул и выкладок становится предельно понятным, научились видеть и даже осязать то, что раньше проходило мимо нашего внимания. Я не буду сейчас, Джон, вспоминать поимённо тех преподавателей-азари, которые сделали миры своих дисциплин для нас, новичков, привычными. Потом, при случае, расскажу об этом подробнее, – матриарх с плохо скрываемой тоской посмотрела на табло часов на стене салона. – Столько ещё хочу тебе рассказать, Джон, а времени… так мало.       - Продолжай, Бена. Пока что ни старпомовский обход, ни старпомовская вахта не настолько близки, – негромко и спокойно сказал Шепард.       - Хорошо, Джон. Постараюсь… покороче, – ответила пожилая азари, садясь рядом с Шепардом на матрас дивана. – Что-ж, придётся сказать главное сначала, а не главное, если останется время – потом. Дело в том, Джон, что мы, азари, действительно владеем чем-то вроде психоморока. Если выразиться кратко, то мы умеем не быть, а казаться. В том числе и так, как многим из людей уже известно: привлекательными внешне, даже очень привлекательными. Долго объяснять, Джон, но, поверь, здесь многое. И ускоренное старение, и изменение внешности, и изменение картинки внешности. Потому… многие из нас представляются другим расам, не только людям – весьма внешне привлекательными. Потому что о внутреннем нашем мире мало кто задумывается всерьёз. Многим, очень многим хватает внешних признаков, внешнего представления. Изменив нас… протеане планировали продолжать работу, но… не получилось. Пришли Жнецы и протеанам пришлось оставить нас в покое. Что-то они успели сделать, но очень многое – нет. И после их ухода, Джон, мы, как это часто бывает, многое забыли, но многое и вспомнили. Получили право и свободу развиваться так, как получится у нас самих, а не только так, как захотели бы сами протеане, не только так, как они планировали. Мы рано поняли, Джон, что став уникальной расой, такой, какой хотели видеть нас протеане, мы будем обречены на одиночество. Уникальных – не любят, их не приемлют. В лучшем случае им приходится тщательно скрывать свою уникальность, в худшем – обречь себя на бесконечное во времени и пространстве противостояние с менее уникальными, более обычными расами. Это – не выход, Джон. Поняв, что мы остались без навязанных нам, ну – пусть почти без навязанных нам рулей и парусов, влекущих нас по единственному кем-то когда-то просчитанному курсу, мы, азари, вынуждены были скрывать свою уникальность. Потому стали формировать представление о себе, как о расе дипломатов, способных, условно говоря, разрулить почти любую щекотливую и взрывоопасную ситуацию. Нам многое удалось, но… Мы многое забыли из наших основ и многое не поняли правильно из того, чему пытались научить нас протеане. Потому мы тоже затормозили своё развитие, стремясь «не выделяться», «не высовываться». Мы не хотели играть роль, а точнее – быть чрезмерно уникальной расой. Потому, когда я начинала обучение в этом закрытом пансионе, я многое воспринимала… идеалистично, что ли. Без должного внимания к сути, к мельчайшим деталям. А в пансионе… мне начало раскрываться многое. Слишком даже, скажу, многое. Мы, азари, делали, делаем и, вероятнее всего, будем делать много ошибок, Джон. Мы точно не будем той идеальной расой, какой хотели видеть нас протеане, но мы их не осуждаем. Всегда, как я поняла через несколько лет обучения в пансионе, найдётся раса, которой предстоит выполнить роль полигона, роль подопытного материала. Да, целая раса. Это – горько сознавать, особенно, если учитывать, что эта полигонная раса – твоя собственная. Протеане были вольны попытаться сделать из нас, азари, что-то другое. У них - не получилось. Не в первый раз и – не в последний, Джон. Не буду отрицать, когда мне такое открылось после того, как я изучила значительный объём документов и исследований за те же несколько лет… Я, повзрослевшая азари, провела несколько ночей без сна. Днём задумываться обо всём этом не было никакой мыслимой возможности – столь высока была нагрузка и столь плотным был график занятий. Я лежала на жёстком топчане полностью обнажённая, лежала тоже, как отчётливо сейчас вспоминаю, ничком и думала, думала, думала. Несколько лет – и я стала понимать многие скрытые механизмы, управляющие развитием целых рас и их объединений. Потому я понимала, что любые острые решения, предполагающие крупные и быстрые изменения в большинстве своём будут обречены на провал. Надо было действовать постепенно, но… большинство разумных органиков не имеют столько терпения, сколько необходимо для таких постепенных, просчитанных и точно направленных изменений. Потому… допускаются ошибки, которые множатся и все и любые изменения чаще всего не достигают нужного результата, хоть тактического, хоть стратегического.              Бенезия замолчала резко и неожиданно. Несколько минут она стремилась справиться с возросшим волнением, но удалось ей это далеко не сразу.       - Не буду скрывать, Джон, – произнесла Бенезия тихим голосом. – Есть огромная разница между тем, что знают, понимают и разумеют большинство азари и тем, как обстоит дело с позиций тех азари, которые вовлечены в процесс принятия и реализации тактических и стратегических решений. Вы, земляне, точнее – земляне-имперцы - часто говорите: «двуногих тварей миллионы – для них орудие одно». У нас, как и у вас так было в реальности. У нас так есть в реальности. И не дай Богиня, у нас так будет, Джон. А так будет, – подчеркнула она.       - Потому что все разумные органики… - тихо проговорил Шепард.       - Двойные, Джон. Двойные, – подтвердила матриарх. – Вынужденные тратить время и силы на балансирование между двумя крайностями.       - А вы? – Шепард посмотрел на собеседницу.       - Мы - тоже балансируем. Потому что если не будем балансировать, то погибнем, даже если Жнецы не явятся, – ответила Бенезия. – Так уж тут заведено. Возможно, что вся наша жизнь – это всего лишь скольжение между тремя крайностями в попытке найти верный курс среди постоянно изменяющихся рифов-условий. Звучит, конечно, коряво, но что смогла сейчас сформулировать, то – смогла. Обучение в пансионе, как я потом постепенно стала понимать, находилось под постоянным и пристальным вниманием со стороны Матриархата азари, точнее – ряда её ключевых подразделений. Лучшие выпускницы получали право продолжить обучение и одновременно – получить работу в структурах Матриархата. Для кого-то это было весьма приемлемым продолжением карьеры, а для кого-то – только вариантом. Одним из нескольких. До самой последней минуты никто из нас, воспитанниц пансиона, не знал результатов выпускного тестирования. Потом, когда результаты объявили… Было всё - слёзы горечи и слёзы счастья, и восторги. Всё. Почти полный спектр, Джон. Я тогда получила одни из самых высших оценок за всю историю пансиона. Не самые высшие, конечно, я к этому и не стремилась, но в первую десятку я вошла точно и прочно. Моя мама была счастлива. Я не знала, Джон, что она мне приготовила для выпускного бала, оказалось – очень дорогое, украшенное настоящими высокоуровневыми драгоценностями платье. Я была счастлива, Джон, когда вместе с мамой влилась в вихрь танцующих пар. Мама тоже надела одно из лучших своих платьев, надела лучшие свои драгоценности. Меня много раз поздравили младшие и средние воспитанницы, а сколько поздравлений я выслушала от ровесниц, ставших лучшими подругами! Незабываемый получился день, плавно перешедший в ночь. В полночь открылись ворота пансиона, и я с мамой переступила его границу, держа в руках файл с самыми лучшими рекомендациями. Впереди у меня была работа в Матриархате, в одном из её подразделений. Я получила сан, ранг и должность. Снова – триаду возможностей. И - достаточно высокоуровневых возможностей, Джон. Мне было… немного страшно, ведь учёба в основном осталась позади, впереди была своеобразная стажировка, которая традиционно не изолировалась от реальной ответственной работы.       - И никакого отпуска? Или каникул? – поинтересовался Шепард.       - Никакого, – ответила матриарх. - Для меня отсутствие даже короткого перерыва-паузы между обучением и реальной работой, совмещённой со стажировкой, не представляло никакой сложности или проблемы, как, думаю, и для большинства моих ровесниц. Нас всех, пусть это и прозвучит несколько пафосно, готовили к трудной и тяжёлой, часто – неблагодарной работе. Как вы, земляне, часто говорите в подобных случаях: «надо же кому-то и эту работу выполнять». Вот мы и намеревались её выполнять. Единственное послабление, какое мы тогда получили – впереди были два официальных выходных дня, поскольку закончилась очередная трудовая неделя и нас, младших чиновниц Матриархата, освободили от необходимости выходить на дежурство или на дублирование в эти два дня. Так что я провела двое суток рядом с мамой, съездила на могилу папы, провела там несколько часов. Молчала и плакала. О многом вспоминала и думала. По дороге домой с кладбища я заехала с мамой в один из одёжных магазинов, предъявила сертификат и получила – бесплатно, заметь, Джон, полный комплект официальной форменной одежды на все сезоны и случаи жизни. Кое-что примерила – мама настояла – прямо в магазине, кое-что оставила для примерки дома. Если бы я там всё начала мерить… мы бы вернулись из магазина хорошо, если ранним вечером. А так успели намного раньше вернуться. Форма есть форма, да, форма гражданской младшей чиновницы, в ней мало приятного, зато много официоза и откровенной служебности и функциональности. Несколько часов я потратила на примерки дома, мама помогла кое-что подогнать по фигуре… Я постаралась покончить с примерками и подгонками побыстрее, спешила переодеться в обычную привычную гражданскую, совершенно неслужебную одежду и мама была рада видеть и чувствовать это моё стремление. Вечером мы отправились в съёмочное ателье и сделали серию портретов. Некоторые мама забрала себе, некоторые повесила на стены в квартире. Я несколько десятков минут простояла перед этими портретами – привыкала к тому, что именно так я и выгляжу сейчас. Я – реальная молодая азари, очень повзрослевшая, прошедшая сложную серьёзную программу подготовку и получившая высокоуровневые оценки и рекомендации. Мама, помню, подошла и тихо мне сказала: «Дочка, ты так повзрослела». И это, Джон, было чистой и немного горькой правдой. Я смотрела на свои собственные портреты и понимала, что младенчество и детство ушли, за ними ушла подростковость. Эти пять-восемь лет были трудными, но они и именно они позволили мне не просто физически и физиологически повзрослеть. Они позволили мне повзрослеть морально, сознательно, умственно. Я провела ночь в одной постели с мамой. Мы долго о многом разговаривали. Под утро я проснулась, взглянула на часы и изумилась – было настолько рано. Захотелось встать – и я встала. Начинался последний мой свободный день перед первым рабочим днём в структурах Матриархата. Я давно решила встретить рассвет этого дня, потому стараясь не шуметь, оделась в белое с чёрными вставками платье, длинное, взрослое и тихо прокралась к выходу из квартиры. Мама не проснулась, но, вероятнее всего, почувствовала, что я выхожу на несколько десятков минут и потом – обязательно вернусь. Не захотела я тогда пользоваться лифтом, пошла по лестнице. Поднималась со ступеньки на ступеньку и думала, сколько же раз я стояла и ходила по этой лестнице… Получалось, что очень много раз. Выйдя на крышу, я подошла к цветнику – крыши башен у нас часто плоскими бывают, там создаются зоны отдыха, ограждённые надёжно, высаживаются цветы, а иногда – целые сады с большими деревьями. Я наклонилась и сорвала три цветка. В этот момент моего лица коснулся первый луч солнца звёздной системы. Я стояла и смотрела, как диск светила поднимается над горизонтом, как неуловимо меняется картина вокруг, плавно переходя от утренних сумерек к заре и к рассвету. Не хотелось ничего вспоминать, я молчала и смотрела на линию горизонта, всё острее и полнее понимая, что младенчество и детство с подростковостью остались позади. Начиналась взрослая сознательная жизнь. Предстояло поработать. Когда я увидела, что большинство башен залиты солнечным светом, я поняла, что рассвет… плавно перешёл в день и надо возвращаться в мамину квартиру. Тем более что следом пришла мысль о том, что сегодня надо было ещё посетить свою, пусть маленькую, но личную квартиру. Я покинула крышу, спустилась неспешно по лестнице. Мама встретила меня на пороге, обняла и расцеловала. Она поняла и никаких вопросов мне тогда не задавала. Я была счастлива – это очень хорошо, когда тебя понимают без слов и понимают правильно и полно.              Бенезия посмотрела на Шепарда. Тот повернул голову, посмотрел на собеседницу.       - Джон… Если позволишь, то я оставлю рассказ о своей работе в Матриархате на завтра или, может быть, удастся его отложить до нашего отлёта к «Омеге». – Бенезия посмотрела на гостя вопросительно.       Шепард не спешил с ответом, обдумывал услышанное. Поднявшись с дивана, он сделал несколько шагов к салонной двери, затем остановился в шаге от створки, повернулся и сказал:       - Хорошо, Бена. Спасибо тебе за рассказ. Давай отложим разговор о твоей работе в Матриархате на более поздний срок. Мне необходимо через четверть часа совершить очередной старпомовский обход корабля, а тебе – отдохнуть. Прошу, подкрепись и подремли, а лучше – поспи.       - Постараюсь, Джон, – мягко сказала Бенезия, вставая и подходя к двери. – Спасибо тебе за то, что выслушал и дал… выговориться. Мне было важно, чтобы ты всё это услышал, – она открыла створку, подождала, пока Шепард переступит порог. – До встречи, Джон.       - До встречи, Бена. – Шепард направился по коридору в БИЦ. Матриарх провожала его взглядом, пока капитан не скрылся за поворотом.