Сверкающие глаза

      Взглянув на настенные часы гостиничного номера, Дэйна поставила сумку на стул, щёлкнула задвижкой двери и устало привалилась к дверному косяку. Сегодня она сделала всё, что смогла, приняла участие в соревнованиях и в ближайшие два-три дня сможет отдохнуть. Да, надо будет продолжить тренировки, надо поприсутствовать на выступлениях своих коллег, поддержать сокомандников, но в остальном она свободна. В рамках спортивного режима и кодекса, конечно, но это обычно понимается без словесных уточнений.       Возвращаясь в гостиницу, она перечитывала на экране наручного инструментрона письма, пришедшие от Джона. И сейчас… Ей захотелось вспомнить, как она увидела Джона впервые после Акузы.       Что она знала об этой планете? В общих чертах – не слишком многое. Обычно люди следуют принципу «знать всё о немногом и понемногу обо всём». Так вот, Акуза относилась для Дэйны именно к категории «понемногу обо всём». И, если уж совсем честно, Дэйна не знала, что Джон в очередную свою командировку отправился именно на Акузу.       Сейчас для Дэйны «тактико-технические» характеристики планеты были не важны. Эта планета находилась, по официальным заявлениям, на ранней стадии колонизации людьми. Туда в основном летали только учёные. Колонисты? Возможно, что и они, но… чаще всё же учёные. Большими отрядами, коллективами, группами. Как угодно можно определить. Это сейчас, по прошествии месяцев, Дэйна знала, что тогда была в очередной раз потеряна связь с командой учёных в одном из отдалённых от обжитых мест районов планеты. И Джона с ещё полусотней бойцов-спецназовцев послали разбираться с этой ситуацией.       Послали. Джон, конечно же, ничего не сказал своей Дэйне конкретного: секретность, военная тайна, безопасность. Кучу обоснований и оправданий можно было измыслить. Сейчас Дэйна знала: Джон немногое ей рассказал, поэтому пришлось добывать дополнительную информацию «из других источников». Выяснилось, пусть и далеко не сразу, что на отряд Джона группой молотильщиков было совершено нападение. Группой!       Дэйна помнила: эти сведения уже приобрели академически – энциклопедический характер – что молотильщики – большие любители одиночества. Они не селятся близко друг от друга и уж тем более, учитывая их мощь и скорость, редко когда объединяются для атаки на врагов. Даже одиночный молотильщик – опасный противник для профессиональных воинов-землян, а если таких змеечервей в одном месте оказывается несколько… Такую ситуацию знатоки – и практики и теоретики – считали слишком маловероятной. Потому и не готовились.       Легко даже неспециалисту рассуждать о происшедшем потом, когда всё осталось позади, всё закончилось. Так или иначе – закончилось. А для Дэйны… тогда многое только начиналось. Точнее – началось.              В пять часов вечера в дверь гостиничного номера постучали. Дэйна на экранчике домофона увидела трёх офицеров-спецназовцев. Она их видела рядом с Джоном, они служили в том же подразделении, что и он. Коллеги. Знала Дэйна и их имена. Потому открыла дверь - и сразу поняла: что-то плохое случилось с Джоном. Не очень плохое, нет, но…       Старший группы, капитан Ливс козырнул и, переступив порог номера, сразу попросил Дэйну собраться в дорогу. На её вполне обычный и предсказуемый вопрос: «Куда?» он ответил коротко: «Капитан Джон Шепард доставлен в земной военный госпиталь. Его состояние – тяжёлое, но стабильное. Мы прибыли, чтобы отвезти вас к нему». Он сказал это так, что Дэйна ни на секунду не усомнилась в правдивости рассказа и в том, что дело обстоит именно так. Говорят, что женщины обращают внимание на многие детали и из этих деталей складывают свою собственную картину реальности. Что-ж, такое мнение часто бывает верным.       Дэйна собралась – да чего там собирать-то особо, она привыкла не тратить много времени на сборы, потому уже через несколько минут трое офицеров-спецназовцев сопровождали её по коридору гостиницы к лифту.              У подъезда отеля ждал военный флайер – один из тех, какие Дэйна уже видела и знала – они были приписаны к подразделению, в котором служил Джон.       Оказавшись в салоне, Дэйна села в кресло, пристегнулась. Напарники капитана Ливса уселись на третьем ряду, там были уже не кресла – простые лавки. Флайер был грузопассажирским, у военных всегда так – разумная универсальность.              Капитан Ливс принял по наушному спикеру короткое кодированное сообщение, кивнул, коротким резким жестом разрешил сержанту-водителю стартовать и, пока машина взлетала и занимала предписанную городской диспетчерской службой высоту, полуобернулся к Дэйне и сказал:       - Состояние капитана Шепарда не изменилось. Через полчаса с небольшим мы будем на месте.       Дэйна кивнула и, опустив взгляд, постаралась удержаться от того, чтобы начать перебирать пальцами обеих рук ремешок сумочки. Она волновалась. Понимала, что если бы с Джоном было более-менее всё в порядке, её бы не попросили так быстро прибыть в военный госпиталь. И вот сейчас… несколько десятков минут - и она увидит своего Джона… Увидит – и многое, очень многое поймёт.       Если его состояние стабильно тяжёлое, то… не от него она поначалу многое узнает. Что-ж, главное – понимать, а узнать – это уже техника и технология, умения и способности.              В салоне флайера царила тишина. Ни капитан Ливс, ни его коллеги не говорили между собой. Водитель тоже молчал. Шелест двигателей не раздражал и не напрягал. Машина вышла за пределы города, внизу разостлались поля… Небольшие, но очень ухоженные. Земля пахотная – дорогая и её стремятся использовать бережно. Вечерело.       Глядя на огни машин, идущих по дорогам, ниточками вившимся в нескольких сотнях метров внизу, Дэйна отметила, что сейчас ей не хочется ни о чём думать, ни о чём вспоминать. Главное – увидеть Джона. Тогда она сможет многое узнать и понять. Главное – увидеть его. Да, она предполагала, что сразу её могут не пропустить в палату, где будет он, но тогда… Тогда зачем этот полёт? Зачем эта спешка? Если состояние стабильно тяжёлое, то… это же не значит, что оно непременно должно быстро улучшиться! Оно… оно может и ухудшиться! И потому… хорошо, если коллеги и друзья Джона позаботились о том, чтобы сейчас она, подруга Джона, была рядом с ним. Может быть… ему станет легче, а потом… потом – лучше. И состояние из стабильно тяжёлого станет стабильно средней тяжести, а потом… потом можно и о выздоровлении подумать. Обязательно подумать! Нельзя сейчас допускать плохих мыслей в голову. Нельзя. Это повредит не ей, точнее – не только ей. Это повредит Джону, в которого она, его Дэйна, верит, которого она любит и будет любить всегда.       Полёт… Был ли он коротким или длительным – сейчас это уже не важно. Важно то, что определив по экрану своего наручного инструментрона то, что отметка военного госпиталя уверенно приближается к отметке флайера, Дэйна… может быть, неожиданно для самой себя, попросила капитана Ливса посадить флайер за периметром госпиталя. Сказала, что хочет пройтись до палаты сама.       Ливс кивнул и переслал на инструментрон Дэйны точные координаты и номера спикеров для связи. И свои и госпитальные официальные. Склонился к водителю, что-то проговорил – коротко и тихо. Водитель кивнул и за несколько десятков метров до дороги, уходившей от автострады к госпиталю, посадил машину.       Капитан взглянул на Дэйну. Вопрошающе и в то же время – ободряюще. Дэйна вышла из машины, закрыла за собой дверь и, миновав поворот на боковую дорогу, пошла к входной арке госпиталя. Точнее – ко входу в периметр ограды.       Дорога шла на подъём, но обычных сложностей тогда Дэйна не ощущала. Она уже чувствовала, что Джон… именно там, за оградой госпиталя. Она шла к нему… И понимала, что он действительно жив. Пока – жив. И сейчас ей нужно будет сделать всё, чтобы Джон выжил. Выжил и восстановился.       Ливс… Сейчас Дэйна остро и чётко вспомнила, как услышала позади себя лёгкий свист двигателей флайера. Машина взлетела и ушла вверх, вероятнее всего – в расположение одной из ближайших воинских частей. Вряд ли сейчас, зная, что к Шепарду придёт его невеста, Ливс и его коллеги захотят тоже увидеться с Джоном. Они, конечно же, придут к нему, может быть, даже завтра утром, в обычные часы для посещений, но сейчас… Они дадут возможность Дэйне увидеться с Джоном наедине.       Медики, конечно, тоже будут приходить в палату – и врачи, и медсёстры, ведь лечение должно продолжаться. Но никаких других посетителей до утра.              Госпиталь располагался в стенах старинной древнесредневековой крепости. Предки строили большие по размерам фортификационные сооружения. Война… Вечная спутница человечества. Можно счесть символичным, что в стенах крепости теперь расположен госпиталь, но… почему бы и нет? Да, с военной точки зрения средневековая крепость уже давным-давно не преграда для современных войск и их вооружения, но… Это не только фортификационное сооружение, это место, где укрывалось и гражданское население, где бывали и жили – временами достаточно долго - купцы, ремесленники, эскулапы, духовенство.              Дэйна не спеша поднималась по дороге. Ей тогда казалось – почему, она и сама не знала – что торопиться – не нужно. Джон дождётся её, и она ещё очень долго будет рядом с ним. Сейчас, когда он болен и нуждается в помощи и в поддержке, в её присутствии рядом и потом, когда он вернётся к своей службе и работе. Он не может без дела, как и большинство мужчин. Не любит бездельничать, не любит долго отдыхать.       Военнослужащие с шевронами подразделения по обеспечению и охране госпиталя откозыряли Дэйне и пропустили на территорию. Сейчас, вспоминая многие детали, Дэйна была уверена – и здесь капитан Ливс помог Дэйне побыстрее миновать периметр. Избавил от похода в расположенное в аккуратном одноэтажном домике бюро пропусков, передал все необходимые данные о Дэйне по своим воинским каналам.       Мимо неспешно идущей девушки пролетел медицинский флайер с притушенными проблесковыми огнями, свернул к приёмному покою, размещённому, как отметила Дэйна, в новом шестиэтажном корпусе. На экранчике наручного инструментрона значок Джона был дальше, в одном из старых, малоэтажных корпусов.              Вечер вступал в свои права. Время посещений ещё не закончилось – здесь оно было ограничено девятью часами вечера, потому на тротуарах было немало выздоравливающих, окружённых родственниками и знакомыми. Дети – а куда же без них – понимали, чувствовали, что здесь, в стенах древней крепости нельзя бегать, нельзя шуметь. Слышались разговоры, отдельные реплики.       Поглядывая по сторонам, Дэйна ступила на тротуар, уходивший к тому корпусу, где по данным экранной карты, был Джон. Уточнённые информационным «баллоном» координаты гласили, что палата – на втором этаже. Не на первом, а на втором. Можно это счесть добрым знаком – сложных пациентов, неходячих, обычно размещали на первых этажах, а вот ходячих старались поднять повыше. При эвакуации они и сами смогут сойти вниз, а медики и обслуживающий персонал уделят максимум внимания неходячим. Значит, медики уверены, что Джон… выздоровеет.              Подъезд корпуса приближался. Взгляд Дэйны нащупал табличку… Нет, это не хирургический корпус. Хотя… могли и перевести Джона. Неизвестно, сколько суток и даже - сколько часов он уже на Земле. Другая специализация у этого корпуса. Другая. Сейчас даже не хочется вспоминать, какая, но – другая. Хорошо, что не хирургическая.       Дорожка, ведущая к корпусу, гасила звук шагов почти полностью. Обычное дело для медицинских учреждений, где тишина – когда полная, а когда – почти полная – поистине целительна. Если сейчас Джон в стабильно тяжёлом состоянии, значит, вероятнее всего, он – без сознания. Может быть, и дышит не сам, а с помощью аппаратов. Но главное – он жив, главное, что он остался собой.       Дэйна сейчас, в своём гостиничном номере вспоминала очень многие детали, которые вспоминала и раньше, но в эти часы и минуты детали складывались в гораздо более полную и чёткую картину. Правильно, может быть, говорят, что человек так или иначе, но запоминает всё, что происходило в его жизни. Не всегда, конечно, он получает доступ к таким точным и полным воспоминаниям о происшедшем, но, может быть, это лишь защитная система, встроенная в психику человека и предохраняющая от губительных перегрузок? Почему нет? Очень даже может быть, что дело обстоит именно так.       Раньше Дэйна, как ни пыталась, не могла вспомнить звук своих шагов по ступеням крыльца корпуса. А там… Там целых пять ступеней. Старых, каменных, снабжённых железными решётками. Пандус тоже был рядом, но… Дэйна тогда выбрала лестницу, посчитав, что подниматься по пандусу сейчас ей… Она может и побежать, а в таком месте бегущий человек… воспринимается как сигнал опасности. В некоторых случаях – и сигнал, запускающий панику. Потому-то военврачи и не бегают почти никогда, а только быстро ходят. И медсёстры, кстати, тоже.       Она поднималась ни медленно, ни быстро, но шаги… Сейчас Дэйна понимала, что они теряли лёгкость, становились тяжёлыми, очень неспешными.              Двери открылись, медсестра встала из-за стола, повернулась к шкафу, открыла створку, достала халат, подала его подошедшей Дэйне.       Свежий, чистый. Надевая его, Дэйна поймала взгляд медсестры. Спокойный и добрый. Хорошо. Ясно, что будь с Джоном что-то уж очень критическое… Медсестра бы знала. В таких местах подобные новости быстро становятся известны всему персоналу. Всё же не рядовой линейный боец, а высококлассный спецназовец.       Медсестра села за стол, и Дэйна направилась к лестнице. Хорошо, что её тогда не провожал никто… Ни врач, ни медсестра. Когда ты несколько лет проведёшь рядом с кадровым воином… Многое поймёшь и узнаешь. В том числе и то, что если сопровождают до палаты – значит, там, в палате… сложно. По-разному, конечно, бывает, но чаще - именно так.              Лестничная площадка. Дэйна на минуту остановилась, взялась за поручень. Старое здание, построенное лет сто-сто пятьдесят назад. Стены – толстые, окна – старые, кое-где, как сейчас вспомнилось, и древние деревянные взгляд отметил. Освещение – приглушённое.       Прошли несколько медсестёр, два-три врача. Мужчины и женщины. Спустились и поднялись по лестнице несколько пациентов. Тоже – мужчины и женщины.       Да, долгое время считалось, что война, армия – исключительно мужские сферы и женщинам в них, мягко говоря, делать нечего. Потом… пришлось понять, что всё же и женщинам здесь тоже многое доступно и отказаться от слишком уж маскулинизированного взгляда на армейско-воинские занятия. Так что и в госпиталях военных пациенты-женщины стали вполне обычны. В разных чинах и званиях, на разных должностях. Много женщин среди медсестёр, среди врачей. Мужчины тоже в медбратьях в армии стали обычны, их численность, насколько помнила Дэйна, почти сравнялась с численностью медсестёр. Может быть, это и к лучшему.              Дэйна продолжила подниматься по лестнице, а взгляд девушки уже нащупывал настенные указатели. Главное сейчас – номер палаты и куда свернуть – направо или налево. Экранчик инструментрона на руке автоматически уменьшился и убрался в браслет. Здесь уже можно было ориентироваться без помощи карты. Даже мерцающие на браслете стрелки, обозначающие направление необходимого движения здесь уже не нужны.       Вот и нужный номер палаты.              Лестница осталась позади, и Дэйна пошла по коридору, привычно придерживаясь правой стороны. Да, британцы очень долго сопротивлялись общепланетному правилу правостороннего движения, для них было привычным левостороннее движение. Тоже вариант. Но… глобализация, а потом – унификация во многих сферах. Они дали чётко понять британцам, что… не следует уж так слишком «выламываться» из общей картины. Потому… Да, пришлось, безусловно, напрячься, многое надо было поменять – от разметки до знаков с дверями в общественном транспорте, но… справились. За несколько лет, а кое-где и десятков лет – справились.       Многие британцы с тех пор научились пользоваться и левосторонним и правосторонним движением. Остались, конечно, и приверженцы левостороннего движения, благо не на всех местных дорогах, особенно там, где скорость ограничена очень строго по верхнему пределу, можно было двигаться хоть справа, хоть слева. Современные навигационно-локаторные автомобильные системы позволяли заметить встречную машину за несколько километров, так что о лобовых столкновениях пришлось почти забыть.              Вот и дверь палаты. Внутри, насколько сейчас помнила Дэйна, царил полумрак. Если Джон без сознания… ему свет не нужен, хотя… В реанимационных палатах освещение почти всегда достаточно яркое, а здесь…       Рука нащупывает ручку, тянет дверь на себя. Без скрипа, без шороха дверь открывается, и Дэйна переступает порог.       Одноместная палата. Несколько дек с приборами, одна кровать, поставленная посередине. Мерцают указатели, светятся индикаторы, что-то приглушённо шумит, что-то шуршит, слышатся равномерные «вздохи». Да, система принудительной вентиляции лёгких и система искусственного дыхания работают.       Сейчас, спустя столько месяцев, всё это вспоминается отстранённо и спокойно, а тогда… Дэйна подошла к кровати, взялась за спинку и… несколько минут смотрела на лицо Джона. Прозрачная маска, покрывало-одеяло - почти до шеи, но… Джон - жив, он… он крепко спит. Он - здесь, теперь он – физически рядом с ней, своей Дэйной. А она – рядом с ним.       Он… он вернулся. Тогда, в те первые минуты Дэйна многое не знала. Она наслаждалась тем, что видит живого Джона. Главное – живого. Настоящего, реального своего Джона. Это тогда, в те мгновения было для неё важнее всего.              С трудом заставив себя разжать пальцы и отпустить спинку кровати, Дэйна прошла к изголовью. Рядом стоял табурет – обычный, медицинский. Может быть, его принесли сюда для сиделки, хотя… автоматика бы и так доложила дежурным врачам о малейших – и положительных и отрицательных изменениях в состоянии пациента. Может и для сиделки, но тогда… Тогда Дэйне очень хотелось верить в то, что табурет поставили не для сиделки, а для неё – подруги Джона. Пусть кто что хочет, то и думает о том, каков истинный уровень взаимоотношений Дэйны и Шепарда, но сейчас…       Дэйна склонилась, нащупала рукой скрытую покрывалом правую руку Джона и опустилась на табурет. Как же хорошо, что в это время в палату никто из медиков не вошёл. А ведь очень часто бывает так, что сразу в палате появляются либо врач, либо медсестра и… момент встречи «смазывается».       Сознание Дэйны тогда отфильтровывало все шумы, все «светлячки» индикаторов и указателей. Для Дэйны тогда было самым важным видеть лицо Джона. Видеть и чувствовать, что Джон – жив, что он – рядом с ней. Теперь – физически. Он… он без сознания, но он… он очнётся, обязательно очнётся! Если она рядом с ним – она всё сделает для того, чтобы он – очнулся, а затем… затем – выздоровел. Как можно быстрее – выздоровел.              Дэйне и сейчас не было важно, сколько времени она тогда провела рядом с Джоном. Она знала только, что она провела тогда рядом с Джоном достаточно времени. Достаточно – для неё и достаточно для него. Она не сомневалась – и сейчас не сомневается в том, что он почувствовал её присутствие – сколько таких случаев ей рассказывали подруги отслуживших парней – десятки, если не сотни!       Короткая стрижка Джона – Дэйна к ней привыкла, ей казалось, что она – самая естественная и самая нормальная. Джон – её мужчина и значит, с большинством его странностей и заморочек она вполне справится. Или смирится, потому что она любит именно Джона Шепарда, реального человека. А не идеальный образ, столь желанный для девушек, пока ещё не знающих, что такое настоящая глубокая и полная любовь к мужчине.       Хорошо, что не пришлось видеть голову Джона в бинтах или в каком-нибудь защитно-медицинском шлеме. Технологии развиваются. Медики научились вытаскивать с того света пациентов с тяжелейшими черепно-мозговыми травмами. Голова Джона, насколько сейчас помнила Дэйна, не пострадала. Тело – оно, да, пострадало, потому и покрывало-одеяло – до шеи. Постарались медики, видимо коллеги капитана Ливса предупредили персонал отделения о том, что к Шепарду скоро придёт его девушка. Его самая вероятная невеста и жена.       Да, да, именно жена. Потому что… потому что Дэйна другого пути для себя не видела. Она знала, понимала, что далеко не каждая женщина внутренне, а может быть и внешне готова к той жизни, которая начинается для неё самой после подписания договора и венчания с офицером спецназа ВКС. В линейных, обычных войсках – там и проще и легче, а вот в спецназе… Не зря, ой не зря говорят и полагают, что для спецназовца смерть – гораздо ближе и ощутимее.       А может быть… Может быть, Джон уже находится в госпитале столько времени, что травмы головы успели медики залечить? Взгляд Дэйны оббежал лицо Шепарда… Если и были какие-то травмы головы, то внешне они уже никак не заметны. Ни шрамов, ни рубцов, ни швов. Ничего, что указывало бы на повреждения любой степени тяжести. Медицина, особенно военно-полевая, конечно, усложнилась и развилась. Теперь можно достигать результатов, которые всего несколько лет назад причислили бы к воплощённым чудесам. Нет, Джон, слава Богу, не выглядит, как человек, получивший тяжёлые травмы головы. И он… он остался прежним.       Дэйна не спешила, не торопилась касаться руками тела Джона. Ей было вполне сейчас достаточно, что она, пусть и через покрывало-одеяло, держит Шепарда за руку и видит его лицо. Да, в кислородно-дыхательной маске, но – всё лицо, почти без исключений. Так, разве что под ремнями маски что-то скрыто. Не опасное, нет.       Потом, позднее, она многое узнает о происшедшем на Акузе, и о том, что случилось с Джоном. Не всё, конечно, но многое. Узнает. И поймёт. Так поймёт, как доступно только ей. Джон, вполне ожидаемо, не будет много рассказывать о происшедшем. Такой уж он, не любящий «грузить» других сложностями и проблемами. Своими – в особенности. Потому… придётся постепенно узнавать о происшедшем.       Джон был тогда… без сознания. И вряд ли, как понимала и чувствовала Дэйна, он в ближайшее время очнётся. Всё же… искусственная вентиляция лёгких не применяется в простых случаях. Медики бывают разные, но протоколы реагирования ненамного, очень ненамного отличаются. Травмы, конечно, могут быть… специфическими.       Потом, позднее, Дэйна узнает о том, что молотильщик чуть не задавил Джона своей тушей… Узнает о том, как с огромным трудом, далеко не сразу извлекли Шепарда из-под мёртвого червя прибывшие на место военные спасатели. А может – и не спасатели. Дэйна не знала точно, как называются подразделения ВКС, вызываемые на место в подобных случаях – для неё это было по понятным причинам, не так уж и важно.       Несколько часов, несколько часов рядом с Джоном. Да, сейчас она точно, чётко и полно знает, что он тогда… изменился. Он – уже изменился. Стал другим. Потому что прошёл через такое, через что далеко не каждый воин проходит, не сломавшись душевно и физически. Шепард – не сломался. Но – изменился. Посуровел, посерьёзнел. И – повзрослел.       Потом, много позднее, Дэйна успокоится. Не до конца, конечно, но, в основном – успокоится. Научится воспринимать случившееся отстранённо, на академически-энциклопедическом уровне. Происшедшее на Акузе, едва не стоившее жизни Джону, назовут в средствах массовой информации инцидентом, посчитают, что это было нападение молотильщиков на спецназовцев ВКС Альянса Систем, станут утверждать, что те же змеечерви уничтожили и пропавших учёных, от которых до сих пор не было никаких сигналов. Станет общей фразой утверждение, что тогда на Акузе из пятидесяти военнослужащих, посланных «разбираться» с проблемой, выживет только один – Джон Шепард.              За участие в этой военной операции – подобное определение происшедшего нравилось Дэйне намного больше – Джон получит свой первый орден. Да, он не будет им гордиться, не будет его афишировать. Он вообще такой, не любящий щеголять своими наградами – хоть орденами, хоть медалями, хоть почётными знаками. Скромный. У спецназовцев принято вести себя именно так – скромно. А Джон – он в понимании Дэйны был в числе лидеров по скромности. Заставить его надеть мундир со всеми наградами Дэйна не могла, как ни старалась. Он всегда ей говорил, что и на встречи с коллегами его не надевает – там не нужны такие внешние свидетельства. Спецназовцы чувствуют и понимают друг друга очень точно и полно. Им не нужно видеть награды, им важно… читать человека, прошедшего в очередной раз через ад, скользнувшего по Грани между жизнью и смертью и сумевшего не только выжить, но и выполнить поставленную задачу.       Для спецназовцев награды важны, но они склонны их скрывать. По понятным только им причинам. А Дэйна… Ей хотелось, чтобы все увидели, кем стал её Джон. Точнее – каким он стал. Командование, пусть скупо, но отмечало спецназовцев, особенно – таких молодых, как Шепард. Молодых, но успевших повоевать. Не на полигоне, не на стрельбище, не на виртуальном тренажёре. В реальности.       Шепард отказывался. Говорил, что ему вполне достаточно того, что о его наградах знает Дэйна, знают коллеги-воины, как спецназовцы, так и линейные. И он, возможно, был прав. Потому-то Дэйна и уступила ему. После долгой борьбы – уступила. Наверное, уступила потому, что поняла. Особо глубоко и полно – поняла.       Окончательно это понимание пришло, точнее, начало приходить к ней именно в часы пребывания рядом с лежащим навзничь на больничной кровати Джоном. Потом это понимание разовьётся и укрепится.       Потом. А пока… Пока Дэйна видела лицо своего Джона. Своего без малейших натяжек и условностей. Единственного. Она знала его очень хорошо, хотя, конечно, понимала, что отлично знать она его не может. Он и сам о себе многое не знает, о многом, вполне возможно, не догадывается. Человек – сложное существо. И духовно и телесно.              Тогда медики сделали всё от них зависящее, чтобы восстановить Джона Шепарда телесно. А духовно… Духовное восстановление они предоставили ей, его подруге. И потому… не возражали против того, чтобы Дэйна несколько часов провела наедине с Джоном тогда, в полутёмной одноместной палате. Реанимация – вот она, рядом, буквально за поворотом коридора. Мало ли какие фортели может выкинуть человеческий организм. Медицина – до сих пор не слишком точная наука…       Каким бы подготовленным солдат ни был… Индивидуальные особенности могут такое спровоцировать… Потому-то медики и посчитали, что несколько часов наедине с Джоном для Дэйны – не просто нужны – необходимы. И Шепарду и ей самой.              Потом, после госпиталя… Джон отправился в управление кадров ВКС Альянса Систем. Медики, конечно же, многое понаписали в справках и заключениях, файлы которых Дэйна частично сумела прочесть. Главное, что Джон понимал сразу после госпиталя, что его так просто в покое не оставят. Этот покой… будет очень специфическим.       Он и стал специфическим. На долгие годы Шепарда отстранили от активных задач за пределами Солнечной системы. Если и были вылеты на полигоны и стрельбища с вирттренажёрами, то преимущественно – в пределах материнской для землян звёздной системы. Редко когда за её пределы. Да и то – с обязательным для выполнения приказом вернуться в срок. Не позже. Раньше – позволялось, позже – запрещалось.       Джон страдал от таких ограничений. Молча страдал, не «грузил» свою подругу ни словесно, ни чувственно. Понимал, что Дэйна – женщина и прочтёт его состояние полно и точно, но словами он её точно не напряг ни разу. Как и действиями. Да, он улетал в Управление кадров ВКС Альянса Систем уже напряжённым и недовольным – Дэйна это понимала и чувствовала. А вернулся… Ненамного более живым, чем тогда, в те первые часы, когда Дэйна впервые смогла его увидеть в палате, на кровати.       Потом, позднее, через несколько часов или дней… Шепард пояснил ей коротко создавшуюся ситуацию. Многое учёл – и график Дэйны и свой план-график. Пояснил словесно, стараясь притушить понятные эмоции и чувства. Пояснил – и стал выполнять то, что политики и чиновники оставили для него доступным из списка задач и проблем.              Несколько лет до вызова на «Арктур»… прошли быстро. Нельзя сказать, что незаметно – такой срок всегда оставляет многогранные отметины. Самые разные в самых разных местах. И на теле и в душе.       Да, Джон изменился. Для него не было тайной то, что после Акузы, политики – и те, кто штатские и те, кто в погонах – отправили его, единственного выжившего, в замаскированную опалу. Потому что… потому что боялись за своё благополучие. Только своё. Личное, чуть меньше – за благополучие своих родственников, ещё меньше – за благополучие своих сподвижников и сторонников и так называемых «ситуационных партнёров». За народы, объединённые, так или иначе, формально или фактически в Альянс Систем, они как-то не склонны были бояться. То ли не умели, то ли не считали необходимым. Скорее всего, именно не считали необходимым. Потому что ничего нужного не знали об этих народах, и тем более – о тех народах, кто остался за официальными территориальными границами Альянса.       Рассуждали политики о человечестве и мыслили максимум границами двадцати не самых сильных и не самых больших стран Земли. Имперцы-земляне называли это кратко и хлёстко – местечковостью. Может, и верно называли. У них – свой особый взгляд, который европейцам в целом и британцам в целом – не всегда доступен и уж точно не всегда понятен.       Джон был востребован. Даже в тех рамках, в какие его поставили опогоненные и штатские политики Альянса – востребован. Даже очень востребован. Потому что он был профессионалом и специалистом, уровень подготовки которого был подтверждён не словами, а делами. И этот уровень очень многие воины – и солдаты, и сержанты, и старшины, и офицеры – ценили. Непоказно, искренне.       Дэйне это было ясно, очевидно и понятно. Она знала, что Джон не выброшен на обочину жизни, не отодвинут куда-то назад окончательно. Он всегда считал, что надо работать с тем, что есть, не стремясь получить что-то большее и лучшее. Да, это – трудно, но – возможно, а иногда – необходимо.       Ладно. Это – его работа. Он там – свой, разный, но свой. А для Дэйны – он другой. Тоже свой, но другой. Он, как Дэйна знала совершенно точно, потому что… потому что понимала, полагал, что подруга рискует. Продолжает рисковать, оставаясь рядом с ним, спецназовцем, после выхода из детдома. Да, Джон далеко не сразу стал сверхвысококлассным спецназовцем, но он… он шёл именно к этому уровню и понимал, что его путь, обычный, приемлемый и привычный для него самого, для других людей таким не является.       Другие люди могут воспринимать его путь по-другому. По той простой причине, что они – другие. Джон считал, что Дэйна рисковала, оставаясь рядом с ним столь долго. Вполне мог вообразить себе, что она лишила себя многого полезного, приятного и даже необходимого. Лишила, потому что не ушла к другому мужчине, потому что не осталась пусть даже временно, одна. Да, Джон мог понимать, что такая видная девушка, как Дэйна уж точно надолго одна не останется, но… Он мог и посчитать, что первая любовь – ещё не основание, во всяком случае, не массовое основание для большой любви. И потому… потому не привязывал Дэйну к себе так, как это делали бы многие другие мужчины.       Для Дэйны Джон не был другим мужчиной. Он был её мужчиной. Сначала – её парнем, а теперь – её мужчиной и… наиболее вероятным мужем. Хотя… Джон считает, что он – главный друг, а муж… уже потом. Пусть. Для Дэйны подобная точка зрения не является неприемлемой. Потому что она понимает многие её основания.       Джон не командовал Дэйной. Он работал, служил, действовал и… давал своей подруге свободу, о которой многие другие девушки, имевшие длительные близкие отношения с парнями, часто и мечтать-то не могли. Дэйна имела множество близких и дальних подруг и друзей, потому могла судить об этом достаточно определённо, полно и точно. Джон… Да, он часто отсутствовал неделями, декадами и месяцами. Он мог сутками не появляться рядом с Дэйной, но у неё никогда не возникала мысль о том, что он ей изменяет. Что он вот сейчас, в те минуты, когда не рядом с ней, он – рядом с другой девушкой или женщиной. Хотя… до сих пор мнение о том, что мужчины… полигамны, всё же превалирует в человеческом сообществе. И для этого есть причины. Но тем ценнее исключения из этого общего правила. Таким исключением был Джон.       Шепард умел быть рядом с Дэйной, находясь далеко от неё. Быть так, чтобы она не задыхалась от тяжести его виртуального, духовного присутствия, не стремилась бежать куда-то, где это присутствие не будет ощущаться… вообще никак не будет ощущаться. Наверное, он понимал, что Дэйна должна иметь выбор. Потому что женщина выбирает себе не мужа, а отца для ребёнка. Шепард не желал лишать Дэйну права на выбор и возможности выбирать. Верить – одно, доверять – другое, а давать другому человеку свободу – третье.       Дэйна понимала Джона. И признавала, что да, она – рисковала. Далеко не всегда первая любовь перерастает во что-то большее, далеко не всегда детские и подростковые взаимоотношения между девочкой и мальчиком становятся фундаментом крепкой и долговременной семьи, в которой появляются дети. Далеко не всегда женщины изначально готовы или способны качественно подготовиться к жизни рядом с офицером спецназа ВКС. Хотя бы потому, что эти офицеры – особые. Для них постоянная востребованность и загруженность – норма. А что остаётся женщинам? Ждать, беспокоиться, верить, читать письма – редкие и короткие. Воспитывать детей, поддерживать порядок и уют в доме, а главное – любить своего главного друга, своего мужа. Любить… на расстоянии. И… понимать, что главный друг может однажды не вернуться. Или – вернуться глубоким инвалидом. Понимать это, готовиться к этому – сложно и трудно. Не каждой женщине доступно. Такому… очень трудно научиться. Далеко не каждая женщина знает саму себя досконально. Не хочет знать или не уделяет самопознанию достаточно внимания. По самым разным причинам.       Потому-то Шепард никогда не привязывал к себе Дэйну. Давал ей огромную степень личной свободы и… верил и любил её. Только её. Понимал и знал её. Не метался от одной девушки к другой, а старался сохранить верность Дэйне. Он – видный офицер, даже в гражданском костюме, в простом комбинезоне. Есть в нём многое, что, как остро понимала Дэйна, способно влюбить в него почти каждую женщину или девушку.       Тогда, в тишине палаты, в те первые часы… Дэйна понимала, что Джон остался верен одной ей и потому, чтобы… было кому побыть рядом с ним в такие минуты. Да, медики сделали многое, но… медицина – не точная наука. И никто из эскулапов любого ранга – от врача до медсестры – не даст никогда никаких гарантий выздоровления. И тем более – полного выздоровления.       Спецназовцев уровня Джона на простые операции не посылают – Дэйна об этом хорошо знала. Потому… Мало ли что могло случиться за эти часы… Одна неполадка – и организм пойдёт вразнос, а медики, не сумевшие удержать состояние пациента в норме, будут дежурно прятать глаза и говорить «очень жаль». Им-то может быть и жаль, пусть даже если это протокольная словесная формула, а каково таким девушкам и женщинам, как Дэйна?       Джон и сейчас даёт Дэйне выбор. Сейчас, когда он далеко, когда он летит, уже совершенно точно известно, что летит к главной станции в исследованной части галактики - к Цитадели, он даёт своей Дэйне выбор. Потому что… потому что вернуться в ближайшее время на Землю он не сможет. Впереди у него – сложный длительный полёт. Вероятнее всего – тяжёлый полёт. Не предусматривающий, не предполагающий скорого возвращения на Землю.       Джон никогда не требовал, не просил, чтобы Дэйна следовала за ним везде и всюду, чтобы она нарушила своё правило – не покидать Землю. Не хочет она не покидать материнскую планету людей, так что в этом стремлении, желании, настройке особого? Две-три сотни стран, сплошняком чемпионаты, спартакиады, олимпиады общепланетные и региональные. Для любого профессионального спортсмена – огромное поле деятельности. Джон понимал, что, даже оставшись на Земле и никогда не выйдя за пределы её атмосферного щита, Дэйна будет постоянно занята, востребована. На время, отведённое под активную спортивную карьеру у неё соревнований любого уровня сложности и важности - хватит и ровно столько же, если не больше, останется в запасе.       Джон, как и Дэйна – сирота. Родителей он знал разве что в младенчестве. Потому… считал, считает и, вероятнее всего будет считать, что должен заботиться о других гораздо больше, чем о себе. Обо всех других, кто у него не отмечен, как враг. Заботиться деятельно, конкретно. И ещё больше заботиться о женщинах. По многим причинам. Джон эти причины, пусть и важные для него, никогда не озвучивал. За него эти причины озвучили, озвучивали и будут ещё долго озвучивать другие земляне.       Дэйна эти причины понимала и… принимала, хотя ей было и тяжело это сделать. Иногда – тяжело. Всё же Джон не давил на неё, не перекраивал под себя. Оставлял ей полную свободу и не считал, что личностные особенности Дэйны всегда, везде и всюду надо числить непременно под главкой «недостатки» или под главкой «пороки».       Джон, как осознавала Дэйна, очень остро понимал, что подруга может уйти. Не озвучивая, не поясняя причин своего ухода. И этот уход ему, мужчине, надо будет не только понять, но и принять. Это… сложно и трудно, но это может стать реальностью. Жизнь, окружающий мир не утратили изменчивости, потому… Всякое может случиться.       Вполне возможно, что в академии «Эн-Семь» Джону многое пояснили так, как ни в одном другом учебном заведении пояснить не смогут. Поопасаются, а может, и побоятся. Доходчиво пояснили. И Джон… принял эти пояснения.       Посчитал, что Дэйна должна иметь право выбора. Тогда и он тоже сохранит за собой право выбора и сможет им воспользоваться. И сейчас, и в будущем.       Для Джона было важно сохранить взаимоотношения с Дэйной. Именно сохранить, а потом уже – на основе взаимности и понимания – развить. В том числе и для того, чтобы именно Дэйна, а не абсолютно незнакомая чужая ему девушка была рядом с ним в такие минуты, когда, вполне возможно, некие высшие силы решают вопрос, жить ли Джону Шепарду нормальной активной жизнью или стать глубоким инвалидом.       Для Дэйны потом, когда удалось поднабраться информации, стало ясно – далеко не каждый человек выжил бы под прессом мёртвого змеечервя. Тогда, в те первые часы, проведённые рядом с Джоном, она о многом не знала, но… понимала. По-своему, как смогла бы понять и должна была понять только она одна.       Несколько лет замаскированной опалы после Акузы. Да, в эти годы Дэйна могла видеть и быть рядом с Джоном гораздо чаще, чем раньше, но… Она понимала, что Джон мог не выжить, как не выжили пятьдесят его коллег-спецназовцев. Количество атаковавших группу змеечервей разнилось, кто-то говорил, что их было три, кто-то – пять, кто-то вообще заявлял о десятке молотильщиков. Под таким прессом могли не устоять даже сверхподготовленные спецназовцы.       Почти все устояли, не ушли с позиции, не бежали. Остались и дали бой. Молотильщик, упавший на Джона, был уже мёртв. Возможно, потому Джон и выжил, хотя под такой тяжестью мог просто задохнуться и умереть.       Джон работал, служил и действовал, старался показать, что он занят, что он доволен. Не хотел волновать и беспокоить Дэйну, хотя и понимал, что она чувствует, читает его гораздо глубже и тоньше. Перед ней он не рисовался, но старался не показать, насколько ему тяжело.       Почти всегда эти несколько лет ему было очень тяжело. Он чувствовал дискомфорт от того, что не может вернуться к прежним нагрузкам. Очень трудно замкнуть себя в пределах материнской звёздной системы, зная, что за ретранслятором Харон – Большой Космос, где всегда были проблемы и сложности, требовавшие скорейшего решения. Здесь, в пределах Солнечной – предостаточно специалистов и знатоков, чтобы решить все мыслимые и большинство немыслимых задач и проблем, а там, в Большом Космосе… Там – сложнее.       Случившееся на Акузе… Джона состарило. Дэйна раз за разом в этом убеждалась. Находила этому всё новые и новые подтверждения. Шепард… не хотел осложнять подруге жизнь. Понимал, что годичный отпуск по беременности и родам для Дэйны не является лучшим решением. Понимал, а возможно и знал, что подруга хочет ребёнка, но… решил не рисковать её жизнью и карьерой.              Тот вызов на «Арктур», который, как поняла Дэйна, был оформлен по стандартам не мирного, а военного времени, что-то очень важное и сложное дал понять Шепарду. Джон остался верен себе, не стал «грузить» подругу деталями и подробностями. Понимал, знал, что она многое почувствует, а затем и поймёт, но это будет потом, позднее, а тогда, сразу… Нет, он в любом случае не стал бы обрушивать на Дэйну поток подробностей, даже изложив их в понятной гражданскому человеку форме.       И вот теперь впереди – война с гигантскими полумашинами - Жнецами. Угроза войны сейчас ощущается многими землянами остро и реально, а дальше… Дальше она будет только усиливаться. Джон улетел на «Арктур» тогда, когда об этой угрозе никто ничего определённого не знал. И всего через несколько суток на Иден-Прайме случилось то, что быстро и окончательно сняло со Жнецов, с этих гигантских могильщиков многих рас разумных органиков, ореол легендарности и таинственности.       Тогда очень многие – и не только иден-праймовцы убедились, что «креветки»-полумашины – не миф, а ужасающая, парализующая своей мощью реальность. Страшная и тяжёлая реальность, навстречу которой шагнул Джон.       Кто раньше мог себе вообразить реальную согласованную атаку Молотильщиков? Самые рьяные пессимисты могли представить себе разве что атаку двух-трёх молотильщиков. На большее у них духу не хватало. А теперь… Теперь ясно, что молотильщиков, атаковавших прибывший на Акузу отряд спецназовцев, было не два-три, а пять, может быть даже семь. И эти змеечерви уничтожили отряд численностью в пятьдесят спецназовцев-профессионалов. Да, не сразу, но уничтожили.       Выжил только Джон Шепард. Политики, спасая себя от позора и обвинений в некомпетентности, поспешили наградить спецназовца орденом. Да, для воина, который до того был удостоен разве что почётных знаков и медалей орден – приятно и очень важно, но… Не в таких обстоятельствах.       Джон не говорил ничего Дэйне, но он… он очень страдал от того, что очень многие его коллеги-спецназовцы не вернулись к своим родителям, к своим жёнам и детям. Он считал, что хорошо, что среди спецназовцев не было женщин. Терять женщин он считал недопустимым. Да, он не был в этой настройке, в этом убеждении оригинален, он был в нём силён и чёток.       Он побывал на похоронах всех погибших спецназовцев, но никогда не стоял в первых рядах тех, кто пришёл на церемонию погребения. Находил нужные слова и… страдал. Потому что чувствовал, понимал и знал: он – живой и на Земле, а они, его коллеги, погибли там, на Акузе.              Наверное, этот вызов на «Арктур» Шепард воспринял с облегчением, ведь станция – достаточно далеко за пределами Солнечной системы и теперь уже ясно, что никто опального капитана спецназа ВКС Альянса не будет удерживать от попытки преодолеть границу ретранслятора Харон. И всё же, всё же…       Если бы Дэйна не знала хорошо своего Джона, она была бы очень недовольна. Многим. Но она знала Джона Шепарда как никто. И потому не стала проявлять недовольство и раздражение. Потому что поняла – по-иному Шепард не поступит. Он живёт службой, живёт армией, он живёт тогда, когда действует.       А тогда… в госпитальной палате, он был настолько слаб и беспомощен, что Дэйна, проведя рядом с его кроватью те первые часы… Не стала долго раздумывать. Теперь Джон нуждался в ней и только в ней гораздо больше, чем когда-либо раньше. Он её годами защищал, обеспечивал и прикрывал, и теперь настало время восстановить равновесие. Теперь его нужно обеспечивать и прикрывать.              Те часы в полутёмной палате… Состарили Дэйну. Она это если и почувствовала и осознала, то… тогда ей было явно не до таких тонкостей. Джон нуждался в ней, и он был… рядом. Живой. Хотя… смерть прошла слишком близко от него.       Возвращение Джона растянулось на несколько дней. Дэйна просидела рядом с кроватью до четырёх часов утра, потом, не вставая, пододвинула к себе сумку и, не стесняясь никого и ничего, переоделась. Спортивная жизнь бывает разной, но прежде всего она – кочевая, потому в багаже должна быть простая, немаркая и прочная одежда. Платье – подождёт, а сейчас главное – комбинезон, сверху которого удобно и быстро можно будет надеть халат.       Переодевшись, Дэйна упаковала дорожное платье в сумку, причесалась и вернулась на табурет, снова взяв руку Джона в свою руку. Тогда её не беспокоило и не смущало то, что она держит Шепарда за руку сквозь покрывало-одеяло. Ей было важно, что Джон – рядом, что она его видит и чувствует здесь и сейчас. Чувствует так, как невозможно почувствовать при любом видеоконтакте, даже если картинка и звук – самые качественные из возможных.       Потом, немного позднее, она узнает, что Джона доставили с Акузы на Землю на спецмедтрассоре и это отделение – далеко не первое, в котором Шепарду пришлось побывать на пути к выздоровлению. Он побывал и в хирургии. Травмы, повреждения были слишком опасны.       Врачи не были уверены, что офицер-спецназовец выживет, потому и не сообщали ничего Дэйне, хотя, конечно, знали, что она – далеко не чужая для Шепарда. Только сейчас, когда самые серьёзные проблемы были устранены, консилиум военных медиков решил разрешить Дэйне не только прилететь и побыть рядом с Джоном несколько часов, но фактически… прожить несколько дней рядом с ним. В том числе, наверное, и потому, что кому-кому, а врачам хорошо известно, насколько целительно для пациента пребывание рядом с ним близкого человека.       Дэйна знала, была внутренне убеждена, что Джон увидит, прежде всего, её лицо, а фигуру… увидит потом, позже. Он знал Дэйну всю, до малейших подробностей. Она ему доверяла раз за разом всю себя, а уж в какие наряды облачалась – и не пересчитать. Она, как и Джон, ценит и любит простоту и функциональность в одежде, признаёт право друга на то, чтобы носить не парадную, не выходную, а вполне обычную повседневную одежду.       Тогда… она, конечно же, постаралась, чтобы не выделяться на фоне других посетителей госпиталя. Скромность в одежде, минимум косметики, негромкая речь, спокойные, нерезкие движения. Как раз то, что нужно в медицинском учреждении. А главное – она была рядом с Джоном тогда, когда он был слаб и беспомощен. Он очень долго был без сознания.       Да, тогда, в те несколько дней, Дэйна потеряла значительную часть своей внешней красоты, но сохранила и даже приумножила красоту внутреннюю. Тогда, в те часы Джону нужна была её внутренняя сила, её чувства, её присутствие рядом. А Дэйна была рада видеть Джона без всяких технических посредников. Видеть, чувствовать, понимать. Он не мог говорить – мешала трубка, он не просыпался – его держали на препаратах, стремясь залечить множественные повреждения, а для этого важно было обеспечить полную неподвижность тела.       Дэйна связалась с тренером, переслала ему пакет документов, заверенных госпитальным начальством. И сообщила, что на несколько дней уходит из графика тренировок и соревнований. Тренер не возразил – он хорошо знал, кто такой Джон и что он значит для Дэйны. Если уж спортсменка решилась на такой перерыв – у неё для этого есть все мыслимые и немыслимые основания. Потому очень скоро переслал официальное разрешение и комплект записок от членов сборной с пожеланиями спокойствия и успехов. Коллеги поняли Дэйну правильно. Каждый нашёл несколько минут и черкнул пару строк, очень поддержавших тогда Дэйну, когда эти часы рядом с Джоном только начали уходить в прошлое.       В шесть часов утра в палату вошла врач. Она не удивилась присутствию в столь неурочный час рядом с кроватью пациента посетительницы – информационная служба госпиталя сработала. Медик провела осмотр Шепарда и не отказалась от помощи Дэйны. Сняв показания с индикаторов дек, врач вышла.       Дэйна просидела рядом с Джоном ещё час. Услышала, как открывается дверь. Вошла медсестра, быстро разложила больничный прикроватный столик, поставила принесённый другой медсестрой поднос с завтраком. Не слишком плотным и богатым, но и не слишком скудным. Одобрительно посмотрела на Дэйну, быстро и тихо вышла.                     Тогда Дэйна далеко не сразу прикоснулась к столовым приборам. Сидела и смотрела не на столик - на Джона. Это было для неё более важно. Да, возможно, она нарушает режим питания, но… Далеко не каждый день, к счастью, её Джон попадает в такие опасные ситуации. И потому она вполне может несколько часов… много часов поголодать.       Замерев, не видя чётко даже лицо Шепарда, Дэйна впервые задумалась о многом. Полумрак в палате сохранялся, автоматика не раскрывала жалюзи на окнах, не включала верхний потолочный свет, не активировала светильники-бра. Дэйна продолжала держать руку Шепарда, скрытую под покрывалом-одеялом, в своей руке, чувствовала редкий пульс и понимала, что, к счастью, Джон не погиб, не остался там, на Акузе, навсегда. Он вернулся на Землю. Вернулся к ней, своей подруге. Он – жив. И это тогда для Дэйны, как и сейчас, спустя много месяцев и дней, было важнее всего.       Тогда Шепард был очень слаб. Дэйна верила – хотела верить и – верила в то, что он – восстановится, что он – вернётся. И к жизни, и к службе.       Только ближе к полудню Дэйна заставила себя вынырнуть из пелены размышлений, повернуться к столику и, осторожно взяв в руку вилку, поесть. Суп она тогда, в первый свой день рядом с Джоном, проигнорировала, и медсёстры к этому отнеслись с пониманием. Второе – съела полностью, стараясь не стучать сколько-нибудь громко пластиковой вилкой по тарелке. Выпила компот, промокнула губы салфеткой, положила вилку и повернулась к Джону, снова беря его за руку.       Пусть он хотя бы так чувствует присутствие подруги рядом. Пусть не думает, что она его оставила и бросила. Она никуда не уйдёт – несколько дней у неё есть, а там… там она вполне сможет продлить отпуск. Тренеры и сокомандники её поймут… Без долгих пояснений и уточнений – поймут. А она будет рядом с Джоном столько, сколько надо. Потому что Джон нуждается сейчас в Дэйне больше, чем когда-либо раньше.       Военный госпиталь. Здесь нет лёгких, несложных пациентов. Здесь – тяжелобольные, раненые, сильно травмированные. Воины – бойцы и офицеры. Джон был помещён в отдельную палату не только потому, что он – высококлассный спецназовец. А потому, что травмы, которые он получил, были и сложными и тяжёлыми. Их сочетание было, мягко говоря, нетипично. Шепард нуждался в особом уходе, и этот уход был ему предоставлен.       Сейчас Дэйна могла бы сказать, что медики сделали всё, что могли. И ещё больше сделала она, имевшая, как любил говорить Джон, особый доступ к его сердцу и к его душе, к самой его сути. Он говорил чистую правду – в этом Дэйна была всегда уверена. Коллеги Джона – спецназовцы согласовали с медиками и появление и пребывание Дэйны рядом с Шепардом, сделали всё, чтобы Дэйне было, насколько это вообще возможно, комфортно в военном госпитале.       Дэйна помогла не только Джону. Да, рядом с ним она дневала и ночевала, её присутствие помогло Шепарду побыстрее выздороветь, очнуться, встать на ноги, пройти реабилитацию, преодолеть врачебно-лётную квалификационную комиссию – настоящее чистилище даже для спецназовцев высочайшей квалификации.       Комиссия будет потом, через несколько декад, а пока… Пока всё сложилось так, что Дэйна фактически поселилась в палате рядом с Джоном. По-иному она не соглашалась поступить. И её стремление поняли, а желание – уважили.       Поставили вторую кровать, не специальную, а обычную, больничную. Поставили на довольствие как невесту капитана Джона Шепарда – кто бы сомневался, что она имеет право на такой статус. Да, официальной помолвки не было, но… Иногда детали взаимоотношений ярче и полнее, а главное – чётче свидетельствуют об их истинном уровне, чем любые пластобумажные документы, которые, как известно, и подделать недолго.              Дэйну, а не врача увидел рядом с собой Джон, когда впервые смог открыть глаза. С той минуты они были практически неразлучны. Благодаря Дэйне Шепард выздоравливал, как серьёзно заявляли врачи и медсёстры, гораздо быстрее, чем другие пациенты с подобными травмами.       Всё же выздоровление было медленным. Дэйна не смотрела на часы – для неё важно было помочь Джону всем, чем можно. Потому она не отказывалась ни от какой работы, обычной для госпитального персонала.       Третья мировая война многому землян научила, но… всё же вокруг была не война, а мир. Шепард, как знала Дэйна, прибыл с войны. Не обычной, где наступают и отступают тысячи разумных при поддержке техники, а тихой. Не всем понятной.       Корреспондентов и журналистов к Шепарду не допускали, пациенты в отделении и в корпусе оказались неболтливые, так что писакам и снимакам ничего интересного не досталось. И хорошо - нельзя было напрягать Джона. Он и так не слишком был доволен тем, что день за днём Дэйна отказывается вернуться к тренировкам и к соревнованиям.       Бывали минуты, когда Джон и Дэйна вполголоса, но спорили. Не уступали друг другу. Она доказывала, что у неё есть все причины задержаться до момента полного выздоровления Шепарда. А тот доказывал, что ей необходимо поддерживать форму и продолжать не только тренироваться, но и участвовать в соревнованиях. В конце концов, после нескольких дней таких препирательств Шепард уступил. Не захотел нажимать на подругу, не захотел давить на неё. А ведь мог надавить… По-разному. Не стал.       Ему, как знала Дэйна, было очень тяжело чувствовать себя пациентом. Подчиняться врачам, принимать таблетки, микстуры, терпеть уколы и капельницы. Лекарства – далеко не всегда приятные не только на цвет и на форму, но и на вкус, а уж по воздействию… И боли, и свербление, и повышение температуры, и судороги. Джон – терпел. Не жаловался, молча терпел. Да, скрипел зубами иногда, но ни разу не выругался, не снял с себя психические ограничения.       Дэйна возила его в кресле в кабинеты для принятия очередных разнообразных процедур, в манипуляционные кабинеты – на уколы и капельницы, в томографические и рентгенологические отделения – на всевозможные просвечивания. Ждала под дверями кабинетов, поправляла одежду. Знала и чувствовала, что Джон с гораздо большей охотой ухаживал бы так плотно и деятельно за ней самой, но… Так уж сложилось, что ей довелось ухаживать за ним. Да, для него это неприятно, но… Он не выказывал своё недовольство. Терпел. И очень радовался, когда мог остаться с Дэйной на несколько минут наедине.       Он и тогда оставался верен себе: обнимал и целовал, но ни на что большее не соглашался. По-прежнему не хотел осложнять Дэйне жизнь. А она… она уже тогда хотела от него ребёнка. Потому что понимала – ещё несколько таких командировок… и Джон может не вернуться. Потому что он не умеет выходить из боя, не уничтожив всех врагов. Не умеет и не хочет. Считает, что нельзя отступать, пока враг ещё жив. Для Джона хорошим врагом был только мёртвый враг. Тогда, как он говорил, понимается остро и чётко, что ещё один носитель зла уничтожен и больше никогда не сможет навредить. Джон – воин, потому оружие и владение им для него – привычны и обычны. Но… Оружие – убивает. И у врагов оно тоже имеется.       Выжить после удара нескольких молотильщиков… Да если бы этот змеечервь оказался бы не убитым, а только раненым – не важно, легко или тяжело – в тот момент, когда под него попал Джон… вернуться бы Шепард живым не смог. Его и так с огромным трудом обнаружили. Приборы засекли тело, хорошо ещё, что идентификатор правильно сработал. Несколько часов – Дэйна не знала, сколько именно, для неё это было не важно – потребовалось, чтобы извлечь из-под останков змеечервя едва живого Шепарда. Временный медицинский пункт на Акузе, спешно развёрнутый поблизости от места боестолкновения, потом – скоростная эвакуация на Землю.       Врачи делали свою работу, Дэйна – свою. Делала так, как умела, так, как понимала, так, как могла. Сейчас, спустя месяцы, она сама бы призналась хотя бы себе, что часто не знала и не понимала, что и как следует делать. Действовала на интуиции, на ощущениях, на чувствах, на, как ни странно это прозвучит, эмоциях. И ведь срабатывало. Часто оказывалось, что именно так и нужно было поступать.       Да, было тяжело. Тогда, впервые открыв глаза, Джон пробыл в сознании всего несколько минут. И Дэйна едва успела его обнять и поцеловать. Так, чтобы он почувствовал себя… не одиноким. Потом, позднее, он ещё и ещё раз придёт в сознание. На более долгий срок. И Дэйна постарается тогда быть рядом с ним.       Джон… был рад видеть и чувствовать её на расстоянии вытянутой руки – далеко не сразу врачи разрешили обнимания, столь обычные для землян. Да, Джон – мужчина, он понимает ценность скупых ласк, но как же он радовался, когда на его плечи клала свои руки Дэйна, как же он был доволен, видя её лицо рядом со своим! Дэйна старалась не задевать торс, но… Правду говорят бывалые, что ласки любящих людей способны заглушить любую боль.       Если Джону и бывало больно, то, когда рядом была Дэйна, он не показывал это. Дэйна догадывалась о боли, испытываемой им по одной ей доступным признакам. Да, аппаратура, бывало, мерцала индикаторами, а временами пиликала спикерами. Врачи, понимая ситуацию, не препятствовали. Знали, что Шепард – выздоравливает, что его состояние – быстро улучшается.              Когда Шепард засыпал – чаще всего под препаратами, Дэйна, побыв несколько минут рядом с ним, шла к врачам и медсёстрам, помогала им обихаживать других пациентов.       С тех пор её знали многие воины – не только спецназовцы. Не просто знали – понимали. Тогда… воинские «солдатский» и «офицерский» телеграфы многое сделали известным из того, что произошло на Акузе.              Шепард вернулся. И к жизни, и к службе. Всегда потом не раз благодарил Дэйну и подчёркивал важность и огромность её вклада в его возвращение. Дэйне было приятно это слышать, а ещё приятнее – понимать, что Джон совершенно искренен.              Сейчас Дэйне не хотелось вспоминать о слухах, которые с того времени ходили среди британцев, да и среди западных европейцев тоже. Будто бы выжил не только Шепард и будто бы атака молотильщиков на отряд спецназовцев, а возможно – и на учёных, была спровоцирована людьми, преследующими в очередной раз свои узкогрупповые цели и не гнушающимися применением самых грязных средств и методов. Была также информация, которую чаще всего тоже приравнивали к слухам, что этим занималась на Акузе одна из групп «Цербера». Там, по очень отрывочным данным, тоже были учёные, желавшие увидеть и зафиксировать «особенности» поведения молотильщиков. Для этого и была спровоцирована атака нескольких змеечервей на отряд спецназа. Возможно, что и учёные, занимавшиеся осуществлением терраформирования, тоже пострадали от атак молотильщиков, но об этом говорили меньше, всё же одно дело – почти безоружные гражданские, а другое – вооружённые боевым оружием воины-спецназовцы.              На Акузе был открыт памятник погибшим спецназовцам. Официально считается, что колония пережила столкновение с молотильщиками. Часто чиновники по неизвестным, точнее – по неозвучиваемым причинам – говорят не о нескольких молотильщиках, а только об одном. Но ни акузсцы, ни остальные земляне им не особо верят. Всё же люди очень хорошо и полно успели убедиться, насколько лживы бывают слуги государства, маскирующиеся уже несколько столетий под слуг народа, но так и не ставшие ими по-настоящему.       По некоторым сведениям на месте памятника, оказавшегося всего лишь "закладным камнем", планировалось в скором будущем открыть целый мемориал. Если раньше, до появления Жнеца над Иден-Праймом в это верилось легко и просто, то теперь… вся эта ситуация с Акузой выглядела настолько непросто и неприятно…              Дэйна, получившая от Джона большое письмо по «Золотым Каналам», теперь многое знала и понимала глубже, полнее и чётче. Для неё не было тайной то, что в связи с разлегендированием Жнецов и началом подготовки к вторжению гигантских полумашин, политики и их сообщники постараются урвать свой куш с гораздо большим рвением и энергией. А значит… ситуация ещё больше усложнится и как минимум запутается.       Не хотелось бы думать о том, что в ходе предстоящего большого полёта «Нормандии» по обитаемым мирам фрегатовцам придётся не раз и не два столкнуться со следом, оставленным акузским инцидентом. Но… Дэйна сейчас понимала, что далеко не случайно она несколько часов вспоминала своё пребывание в военном госпитале рядом с Джоном. Очень скоро такие госпитали будут переполнены ранеными, травмированными, пострадавшими. И далеко не всех удастся вернуть к нормальной жизни.       Политики были, как теперь в очередной раз остро осознала Дэйна, очень недовольны тем, что Шепард – выжил. Да, опасаясь дальнейшего ухудшения ситуации, угрожавшего раскрытием многих неблаговидных схем и задействованных в них высокопоставленных – так чаще всего и бывает – лиц, было принято решение оказать Шепарду всю возможную помощь, вернуть его в армейский строй, но… благотворительность политиков настоящей никогда не бывает. Чаще всего – это вынужденная мера. Потому Джона и задвинули в опалу на долгие годы.       Сейчас… очень вероятно, что Шепард, как старший помощник командира фрегата «Нормандия» окажется мишенью для политиков уже не Альянса, а Цитадели. Тех самых политиков, которые успешно манипулируют альянсовскими политиками. Джон, конечно, угроз не боится, его не запугать, но… нервов будет стоить ему эта стоянка на Цитадели очень много. Ситуация – меняется, но не упрощается, а усложняется и становится взрывоопасной.              Первая волна воспоминаний… тяжёлая, осталась позади. Дэйна встала, прошлась по номеру, подошла к окну, посмотрела вдаль, давая возможность глазам расслабиться, а нервам – успокоиться. Как бы там ни было, Джон вернулся к настоящей, достойной его ранга и уровня подготовки работе. Рядом с ним – разумные органики, которым он может доверять. Он – не одинок. Ему помогут. И он многим поможет.       Наверное, только так, помогая друг другу, можно остановить Жнецов, а затем – победить эту армаду гигантских полумашин. А вместе с ними – и толпы приспешников и сообщников.       Завтра будут новые тренировки, новые соревнования, на которых надо будет поприсутствовать уже не в качестве участницы, а в качестве болельщицы. Тоже полезный и важный опыт. Тренирует и развивает, делает более зорким взгляд со стороны. Будет время повспоминать и то, как Джон вернулся к жизни и службе после Акузы. Мелкий по галактическим меркам инцидент на этой планете стал одним из эпизодов непрерывной войны, сейчас снова приближавшейся к своей «горячей» фазе.