Сверкающие глаза

      Дженкинсу не спалось. Сон, словно туман, то приходил, то уходил. Снилось всякое-разное. Жнецы, расхаживающие по Иден-Прайму и вспахивающие землю планеты ударами своих излучателей. Горящие поля, рушащиеся ажурные конструкции тепличных комплексов, взрывающиеся фермы. Бегущие люди, трупы животных и тушки птиц.       Не первую ночь снилось такое. И – не только ему, капралу ВКС Альянса Систем. Не надо было специально спрашивать других фрегатовцев – сами рассказывали. Когда в столовой, а когда в коридорах. В кубриках – редко, всё же надо было соблюсти меру и не нагнетать напряжение.       Иден остался позади, а впереди – Цитадель. Простой доставочной операции, венцом которой была бы перегрузка на Станцию протеанского Маяка, теперь точно не будет: фрегат включил разведконтуры и собирал информацию. Не только собирал – обрабатывал, сортировал, систематизировал, нащупывал взаимосвязи и взаимозависимости.       Многое, очень многое становилось понятным. Вскрывались многие тайны Станции и её обитателей. Вскрывались с таким громким скрежетом, что, казалось, стон «металла» слышен был и на Цитадели. Богатое всё же у людей воображение. Оказалось, что реальная жизнь – ещё более разнообразна.       Кто раньше думал, что Жнецы – это не миф? Да почти никто из разумных органиков. Когда опасность где-то там, далеко, она не воспринимается серьёзно. Появился один совершенно реальный и, к тому же – материально осязаемый Жнец над Иденом – и очень многим разумным органикам пришлось максимально быстро «протрезветь».       Иден – позади. Цитадель – почти рядом. И это «почти» - уверенно сокращается, хотя даже ему, капралу, ясно, что Андерсон не торопит Джефа Моро, и пилот не спешит подводить «Нормандию» к Станции. Цитадель уже проступила сквозь туман, но… Огромная металлопластиковая конструкция пока ещё достаточно далека от фрегата-прототипа.       Командование корабля не спешит отдавать приказ о подходе фрегата к Станции вплотную. Если же быть совсем точным – о подходе корабля к зоне внешнего рейда, который иногда называют ещё дальним рейдом. Там, конечно же, диспетчера уже подготовили для военного фрегата местечко-участок. Так положено и так принято. Не спешит командир. И хорошо, что не спешит.       За то время, пока фрегат летал вблизи Цитадели, фрегатовцы многое узнали о её конструкции, возможностях, истории. В том числе и благодаря Явику. Если бы не его «мыслеобразы»… Нескольких часов не хватило бы на то, чтобы чётко изложить всю совокупность имеющихся и дособранных данных. А так, порциями – изложили. Да так, что показ в очередной раз заменил собой рассказ. Увидеть однажды - лучше, чем прочесть десять раз. Старая истина, формулируемая каждый раз по-новому, оставалась актуальной и действенной.       По аналогии с Иденом – и Ричард об этом очень хорошо знал – многие фрегатовцы примеряли атаку Жнеца к Цитадели. Ясно, что Жнецы не будут в большинстве случаев стремиться разложить Станцию на составляющие. Почему? Да потому, что Жнецы настроены на победу над разумными органиками, а Станция – удобный центр системы путей сообщения, к которой очень удобно не только привлекать, но и приковывать новые и новые разумные органические расы, надёжно отучая их от стремления изыскать альтернативу «гигантским катапультам».       Если Жнецы не будут стремиться уничтожать станцию, то это ещё не означает, что они не будут её обстреливать и не будут, к примеру, высаживать на неё десанты. На Идене Жнец попытался высадить десант, состоящий из гетов. Хорошо, что смогли остановить. Если учесть то, что Явик успел рассказать фрегатовцам с помощью мыслеобразов о хасках – перепрограммированных, точнее – индоктринированных разумных органиков, частично переработанных в полусинтетов, то несколько таких десантов, заброшенных в Цитадель с разных направлений способны вызвать панику.       Если же Жнецы будут массово использовать перепрограммированных гетов, то… Шепард прав, современные разумные органики не готовы воевать сколько-нибудь эффективно с машинами, управляемыми искусственным интеллектом. Хоть индивидуальным, хоть сетевым.       Слишком много непонятного и откровенно страшного всплыло на Цитадели, едва были включены разведконтуры фрегата-прототипа. Ясно, что системы этих контуров были частично турианской, частично – человеческой разработкой, может быть, что созданных людьми систем было больше, но ведь действительно, насколько сильно отличается теперешнее представление нормандовцев о главной станции нынешней Галактики от столь распространённого «туристического». Очень, очень сильно отличается в лучшую сторону. Казалось бы, это должно приносить удовлетворение, а на самом деле…       На самом деле нормандовцы уже высказывали обоснованные сомнения в том, что Цитадель будет достаточно легко и просто, а главное – быстро сделать воюющей и командной станцией. За то, что удастся предотвратить раскрытие Станции в гигантскую «ромашку»-ретранслятор всех участников этой военной и одновременно – научно-технической операции следовало бы наградить минимум орденами из «второго списка». А может быть – даже из «первого», если трогать «высший» не захочется. Страшную картинку-мыслеобраз показал Явик-протеанин фрегатовцам. Впечатлились все. Можно сказать, что поголовно впечатлились. По-разному, конечно, строго индивидуально, но невпечатлившихся не было.       А если добавить к этой военно-технической операции привлечение на свою сторону Хранителей, поиск и локализацию размещения частей системы Станционного ИИ, изучение легендарных Архивов Цитадели? То количество наград – и не самых малозначимых – резко увеличивалось. Хотя… О наградах, благодаря воспитательно–разъяснительной работе, проведённой офицерами «Нормандии» при поддержке Явика думалось в последнюю очередь. Важно было выстоять под первыми, возможно, самыми сильными ударами Жнецов, а затем сделать всё, чтобы Жнецы стали историей. Страшной, опасной, горькой – но историей, у которой не будет шансов снова вернуться в реальность. Проще говоря, Жнецы должны были стать прошлым Галактики.       Эти сны о Жнецах, разгуливающих по Иден-Прайму… Да, частично их постоянство можно объяснить горячностью и впечатлительностью, столь свойственным молодости. А можно – тем, что опять же с помощью мыслеобразов показал Явик. Да, да, те самые дни обороны Иден-Прайма от нашествия Жнецов. Может быть, что «нашествие» слишком сильно сказано, но пусть историки будущего, когда Жнецы уйдут в прошлое, спорят о терминологии. Явик своими мыслеобразами дал понять точно, чётко и определённо: Жнецы – страшный, умелый, опытный и очень изворотливый и изобретательный враг. С ним могли бы сравниться рахни, но… Явик, например, сказал, что Жнецы – древнее рахни. А значит – более опасны. Кроганы при всей их впечатляющей физической и телесной мощи, да ещё помноженной на любовь к войнам, конкуренции ни рахни, ни, в общем случае, Жнецам, составить не могли.       Так уж устроено мышление у многих людей, что предпочитает опираться на то, что знакомо, привычно, понятно. Может быть – даже осязаемо. В конце концов, Ричарду в предстоящем Противостоянии со Жнецами придётся защищать не эфемерный и слабый Альянс Систем Земли, а вполне конкретных, самых дорогих для него людей – маму, папу, сестру.       Потому сейчас, когда рядом была Цитадель, Дженкинс имел возможность подумать о многом гораздо более полно, глубоко, подробно. По самым разным причинам он не мог раньше сконцентрироваться на таких раздумьях. Может, потому, что он никогда раньше так быстро не взрослел? Может быть и поэтому.       Когда он узнал о назначении на фрегат, ему показалось, что это – всего лишь замена одного подразделения, где предстояло служить, на другое. А оказалось, что такое подразделение очень отличалось от многих, в каких Ричарду приходилось служить. Или - хотя бы бывать или слышать о том, как живёт то или иное подразделение. При всей своей зарегламентированности воинская служба мало походит на неподвижную схему, потому…       То, что фрегат уходит именно на Иден-Прайм, взволновало Дженкинса – он летит на родину. Одновременно Ричард благоразумно вспомнил, что фактически он опоздал с прибытием на борт корабля, а значит… Значит, ни о каких увольнениях с борта фрегата, который прибудет на Иден, нельзя даже подумать. Дисциплина, уставной порядок, всё такое. И как бы дело ни обернулось, вряд ли его отпустят повидаться с родителями и сестрой.       Встреча с изменившимся Шепардом в том салоне не могла не повлиять на Дженкинса. Да, новый старпом, фактически – первый старпом в истории этого корабля-прототипа, не стал сразу «закручивать гайки» или пускать всё на самотёк. Он нашёл не только срединный, но и самый оптимальный путь. И к Иден-Прайму фрегат пришёл, имея на борту, как сказал Андерсон – и Дженкинс это слышал, «единый» экипаж. С такой оценкой Ричард был согласен: благодаря Шепарду и Андерсону ещё до выхода в звёздную систему, где располагался Иден-Прайм, фрегатовцы преодолели путь от случайного во многих деталях набора людей до действительно целостного экипажа военного корабля.       Иногда Дженкинс думал, что теперь он на «Нормандию» не опоздал бы даже в том случае, если бы ему пришлось до неё ползти по-пластунски. Потому что только здесь он начал по-серьёзному, глубоко понимать, что значит быть унтер-офицером ВКС Альянса Систем. Раньше, если честно, он об этом как-то мало задумывался.       Происшедшее на Иден-Прайме столкновение со Жнецом, переставшим быть легендой и для жителей планеты и для фрегатовцев, безусловно, до сих пор было ярчайшим событием в жизни Ричарда. Возможно, он никогда и не задумывался раньше о том, что обстоятельства могут сложиться так, но теперь… Он определённо повзрослел и даже, может быть, помудрел. Такие происшествия глубоко и полно влияют на многое в жизни разумного органика. Заставляют задуматься и по-иному оценить своё личное и семейное прошлое.       Если раньше Дженкинс довольно прохладно относился к самому факту своей службы в ВКС Альянса Систем Земли, то теперь… Ему очень хотелось верить в то, что никакая сила не сможет заставить его написать рапорт об отставке. Несколько дней – и он смог стать не только довольно умелым и знающим воином, но и понять, глубоко и полно, что означает быть офицером. Пусть и небольшого чина, но – офицером. А значит – отвечающим за жизнь своих подчинённых, за их службу и очень многое, что часто не озвучивается, но, безусловно, понимается как накрепко связанное с этими двумя понятиями – жизнь и служба.       Вроде бы за три десятка лет землянам надо было привыкнуть ко многому, что связано с фактом «неодиночества» людей в Галактике и во Вселенной в целом, но… Вряд ли какой другой унтер-офицер мог бы сказать, что в его руках была сущность Жнеца, его пилот. Пусть не в буквальном смысле в его руках, но, во всяком случае, пока что Ричард был единственным в ВКС Альянса Систем Земли капралом, видевшим очень близко и ощутившим не только «дыхание» Жнеца, но и влияние его Пилота. Такое невозможно придумать, такое можно описать, только испытав лично, на себе самом. И теперь Дженкинс мог это описать, но… Уважая секретность и «тайну экипажа фрегата», он не собирался никому постороннему рассказывать о многом, накрепко соединённом с «инцидентом на Идене».       Матриархи азари были редкими гостьями в Солнечной системе и тем более – на Земле. Потому столь близко увидеть одного из религиозных расовых лидеров для Дженкинса было… И важно, и сложно. Да, сейчас люди могут доживать до ста пятидесяти лет. Пусть не все и не всегда, но – сто лет перестали быть пределом, а затем перестали быть пределом и сто двадцать лет.       Видеть же рядом азари - инопланетянку, возраст которой далеко шагнул за «дипломатические» восемьсот лет. Да, Ричард – молод и в таком юном возрасте многое воспринимается, прежде всего, чувственно и эмоционально, Но… Увидеть рядом с собой довольно известную азари, о которой большинство каналов Экстранета уверенно говорили, как о давно пропавшей без вести. А потом - узнать, что у неё есть столетняя дочь – та самая Лиара Т'Сони, автор самых обсуждаемых статей о протеанах. Это было… По меньшей мере - очень необычно. И потому не было ничего удивительного в том, что Ричард раз за разом восстанавливал в памяти детали событий, связанных с рейдом в глубины Жнеца. Правы были более старшие и по возрасту, и по званию офицеры: многое открывается человеку постепенно.       Прошло всего несколько дней после окончания довольно длительной стоянки фрегата на Иден-Прайме, потому столь частые воспоминания о происшедшем, стремление и желание восстановить в памяти детали, на которые немного раньше не было обращено почти никакого внимания – нормальны. Когда фрегат встанет на дальний рейд у Цитадели, когда его челноки пойдут к Станции, наступит время вытеснения этих воспоминаний из кратковременной в долговременную память. На Цитадели у фрегатовцев будет много работы и мало возможностей предаваться воспоминаниям. Это – закономерно. А пока… пока можно и повспоминать.       Шепард не был, как теперь понимал Ричард, настроен непременно гнобить всех, кто младше его по званию и по должности. Может быть, действительно в жизни разумного органика мало тайн, а может быть их очень много, но ведь как-то удалось Ричарду, пусть и не лично узнать о предложении, сделанном Шепардом Андерсону. Том самом, когда старпом предложил командиру корабля отпустить капрала Дженкинса в увольнение, чтобы он повидался и с родителями и с сестрой. Ясно, что для любого военнослужащего эта встреча важна и необходима, но… Андерсон отказал и причину отказа Ричард понял, согласившись с тем, что тогда действительно было не до увольнений. Не всё было ясно, ведь только-только окончилась операция по обездвиживанию Жнеца. А сколько впереди было всякой-разной работы – может, не все представляли её объёмы сколько-нибудь чётко, но вряд ли сомневались в том, что работы – самой разнообразной и в чём-то даже пионерной – будет очень много.       Ричард тогда по-другому посмотрел на всю свою прошлую жизнь. Возможно, он – не легендарный Юлий Цезарь, способный делать несколько дел одновременно и думать одновременно о нескольких разных вещах, но тогда он убедился в том, что приблизиться к этому уровню пусть трудно, но вполне возможно. Особенно, когда у тебя такие наставники, как старпом Шепард и командир Андерсон.       Кажется, имперцы говорят: «С кем поведёшься, от того и наберёшься». Ричард, только попав на «Нормандию» пожалуй, впервые глубоко осознал не только текст, но и подтекст этой поговорки. Не опоздал бы капрал на свой прежний корабль, не нашёл бы его Шепард – или Андерсон – сейчас уже такие детали не были важны – и не было бы в жизни унтер-офицера ВКС Альянса Систем Дженкинса ни «Нормандии», ни Иден-праймовского инцидента, ни встречи с протеанином.       Сейчас Ричард понимал, что особенно глубоко ему пришлось осознать справедливость этой поговорки тогда, когда он вместе с Шепардом летел к месту раскопок. Тех самых, благодаря которым в экипаже фрегата появился протеанин Явик. Да, тогда Дженкинс вспоминал гигантскую «креветку», уложенную на Иден-Прайм и воображение – молодое, живое, незашоренное, рисовало поистине апокалиптические картины атак таких же «креветок» на родную планету Ричарда.       Эти картины… Они не были досужим вымыслом, нет. Они были сродни предвидению, а может быть, даже откровению. Потом, благодаря Явику, фрегатовцы увидят мыслеобразы, запечатлевшие реальные бои протеан со Жнецами на Иден-Прайме. Это будет позже, а тогда… Тогда эти картины были действительно похожи на предвидение. Острое, горькое и очень страшное.       Такие гигантские, поистине огромные корабли одни не ходят – в этом Дженкинс был абсолютно убеждён. Он, конечно, знал о том, что Жнец попытался высадить десант гетов – самоходных платформ, оснащённых достаточно мощным оружием, а главное – ведомых искусственным сетевым интеллектом. Сетевым – вот что было страшнее всего. Одна такая платформа – ну пусть даже ведомая отдельным ИИ – вполне уязвима. А вот если таких платформ несколько и они постоянно между собой общаются – тогда такие «шагоходы» становятся крайне трудноуязвимы для воина, которого специально воевать с машинами, точнее – с роботами, не учили. Хорошо, что фрегатовцы успели нейтрализовать гетов. Если бы не успели… потери среди иденцев были бы слишком большими.       Те мыслеобразы… подтвердили худшие предположения, сделанные Ричардом. Жнецы одни не ходили по Иден-Прайму. Они были окружены более мелкими сообщниками, в том числе и преобразованными в полусинтетов и полностью покорными воле «креветок» бывшими разумными органиками. Несколько раз тогда, увидел капрал этих хасков в мыслеобразах, переданных протеанином – и с тех Дженкинса преследовали ночные кошмары. А как же ещё психике человека реагировать на такое? Ведь Иден – его, Ричарда, родная планета. А тут… тут такие картины, в правдивости которых нельзя усомниться. Очень, очень хочется, но – невозможно.       Такое качество проекции и картинки… Ни один квадрокинотеатр современности, даже самый-самый элитный такого качества не даёт. И в самое ближайшее время – не даст.       Всё вроде бы просто: от категорического «нет» к не менее категорическому «да» путь идёт через очень сложный пункт-остановку, обозначаемую чаще всего как «не знаю». В этом пункте ещё можно задержаться, ещё можно поколебаться и ещё там можно… вернуться к «нет», а не переться через любые преграды к «да». Выбора особого нет. Только один из трёх пунктов. Возможен и обратный путь – от «нет» к «да», но это уже детали.       Ричард был очень рад узнать, что фрегат направляется на Иден-Прайм. Тогда, возможно, его не особо волновало то, зачем разведкорабль идёт именно туда. Ясно, что он хотел верить в возможность увидеться и пообщаться с родителями и с сестрой. А после инцидента… Ему хотелось этого ещё больше, ведь он сам понимал и ощущал, что разительно изменился в лучшую сторону, стал профессионалом.       Рисковали ли Андерсон и Шепард, принимая согласованное решение о том, чтобы дать возможность Жнецу встать? Ещё как рисковали – в этом Ричард был убеждён. Тем не менее, Жнец был оживлён: пилота вернули на место в ту бронированную капсулу и гигантский корабль встал на лапы. Встал, но не стал активировать оружие, открывать излучатели и включать их в рабочий режим.       Мог – но не стал. Выбор? Ещё какой выбор! Жнецу, как был уверен Дженкинс, ничего не стоило открыть огонь сначала по фрегату – корабль был достаточно близко от «креветки» и промахнуться она просто не смогла бы – не тот класс подготовки Пилота у неё и не тот класс оружия, чтобы промахнуться на столь мизерном расстоянии. А затем… затем случилось бы то, что Дженкинс сам раз за разом наблюдал в кошмарных видениях, а затем – в мыслеобразах, переданных Явиком.       Многое, очень многое менялось. Не оставалось прежним ни в целом, ни в деталях, ни во взаимосвязях. Сам Ричард теперь смотрел на то, что происходило на родной планете во многом «другими глазами». Повзрослев и помудрев, он стал интересоваться вещами, которыми ему, крестьянскому, в общем-то, сыну, раньше и в голову бы не пришло поинтересоваться сколько-нибудь существенно.       Фрегатовцы не стали формировать о себе представление как о жителях некоей осаждённой крепости, основной задачей которой, если вольно таковую сформулировать, было пресечение вольготного поведения почти двухкилометроворостой «креветки». Дженкинс не особо понимал, как Шепарду удалось уговорить пилота Жнеца не переходить ко вполне предсказуемым и жестоким сценариям деятельности, но то обстоятельство, что Жнец всего лишь встал на лапы и замер, не проявляя ровным счётом никакой активности, по достоинству оценили и фрегатовцы, и иден-праймовцы.       На скорую руку оборудованное явно внеплановое «стояночное поле» стало плацдармом, с которого фрегатовцы начали очень существенно и многопланово влиять на жизнь иден-праймовцев. Дело нашлось буквально для всех членов экипажа корабля – никто не остался в стороне. Считать ли это увольнением «на берег»? Нет, пожалуй, нет. Это была работа. Да, непривычная для нормандовцев, но – необходимая. Хорошо, что во главе экипажа стояли двое спецназовцев высочайшего уровня подготовки. Это позволило поступить предельно нестандартно и одновременно - добиться очень большой эффективности воздействия.       Всё острее понимали нормандовцы, а следом за ними – и очень многие иденцы, что планету придётся всемерно защищать от очень серьёзного врага. Не виртуального – реального. Сильного, опытного, быстрого и очень, очень изворотливого, обладающего поистине колоссальным опытом по усмирению, а затем – уничтожению разнорасовых разумных органиков.       Не было бы на борту фрегата протеанина - многое бы не удалось сделать качественно и быстро. Именно благодаря воину древней расы, с самого начала поставившему дело так, что нынешние разумные органики делают буквально всё, а также отвечают буквально за всё, что происходит в исследованной ими части галактики, удалось избежать многих ошибок и неверных шагов.       Явик не вмешивался, если видел, что всё складывается нормативно, но все фрегатовцы и очень, очень многие иденцы понимали: если он почувствует или увидит, что впереди – плохой вариант развития событий – и это ещё мягко сказано – он реально пойдёт по трупам. Его недовольное и уничижительное «примитивы» каждый фрегатовец запомнил - если не на всю оставшуюся жизнь, то очень-очень надолго.       Если бы не Явик, если бы не Шепард, если бы не Андерсон. Офицеры корабля, принявшие на себя самую большую и сложную нагрузку. И сделавшие всё, чтобы остальные нормандовцы не чувствовали себя отодвинутыми куда-подальше. Ричард неоднократно, в разной степени, конечно, чувствовал и понимал, что вот сейчас и именно здесь пишется история. Вряд ли он когда-нибудь раньше чувствовал это столь остро. Были похожие моменты, но только очень-очень приблизительно похожие. А вот таких – острых и чётких… Не было. Потому что…       Потому что Явик доказал со всей определённостью, что Жнецы – опаснейший и сильнейший враг, подходить к противоборству с которым с прежними мерками межрасового конфликта – смертельная ошибка. Протеане две тысячи лет сражались с разумными гигантскими кораблями и их пособниками.       Две тысячи лет! Мало какая азари и тем более – кроган, не говоря уже о турианцах или землянах, могли бы прожить столько и увидеть и почувствовать содержимое этого отрезка времени в полной мере. Две тысячи лет непрерывной войны. Да, люди тоже воевали много и долго, бывало, что с перерывами – даже сто или двести лет, но непрерывно воевать две тысячи лет?!… Против одной единой расы?! Такого опыта Дженкинс в истории человечества не нашёл. Он не был знатоком истории турианцев или азари, да и глупо было бы надеяться очень полно, детально и точно изучить за тридцать лет хотя бы общую расовую историю новых соседей землян по Большому Космосу.       Потому… Наверное, Высшие Силы сжалились, наконец, над разумными органиками и помогли им обрести… надежду. Именно надежду, а не только прошедшего жесточайшую трансформацию Шепарда или выжившего протеанина Явика. Сам факт того, что землянин, человек, пусть и получивший внегалактические и загалактические возможности, смог вытащить из тисков хаскококона сути, души и тела двух разумных органиков – весьма, кстати, нерядовых – доказывал, что эволюции, а возможно и самой природе надоела непобедимость гигантских разумных кораблей-«креветок». Имперцы-земляне, как помнил Дженкинс, по этому поводу высказывались точно и коротко: «Сколько верёвочке не виться, а конец всё равно будет».              Лейтенант Аленко по приказу командира Андерсона стал активно, а главное – очень результативно - подготавливать капрала Дженкинса к выполнению обязанностей заместителя командира десантной группы. Не группы высадки – ею, как уже привык Ричард, уверенно и точно командовал старший помощник Шепард. К тому же Аленко не стал скрывать от Дженкинса того, что подготовка будет проходить по германским лекалам, потому что уровень сержанта – слишком недостаточен, а фрегатовцам очень нужны будут именно офицеры, пусть и младшие. Не унтеры, а полные. Полуфабрикатами вряд ли можно впечатлить Жнецов.       Потому количество свободного времени у Ричарда сразу ощутимо сократилось, но он был доволен и даже немного счастлив. Все фрегатовцы получили возможность работать в полную силу, использовать максимум своих возможностей и способностей. Шепард прав: для того, чтобы победить машину, разумный органик должен выложиться на сто процентов. Не меньше, чем на сто. Если меньше – машина одержит верх и уничтожит разумного органика.       Полисмены достаточно быстро постигали новую для них воинскую специальность и становились весьма профессиональными десантниками. Отставать от них Дженкинс не желал ни под каким видом. И потому сам тянулся изо всех наличных сил. Не роптал, не жаловался, понимал, что на такой войне с таким врагом может быть всякое. Если выйдут из строя, а такое тоже может быть, Шепард и Аленко, то именно ему, как младшему офицеру, ну пусть унтер-офицеру, капралу, придётся брать на себя управление, руководство, командование единственным боевым подразделением, способным действовать вне пределов корпуса корабля.       Стоянка на Иден-Прайме позволила Дженкинсу резко подтянуть к «верхам» уровень своей общей и специальной воинской подготовки. Возможно, что и полисмены-десантники тоже отмечали, что их младший командир наконец-то вкусил армейской службы в должных объёмах и теперь точно понимает «что к чему и почему».       Имперцы говорят, что «военному делу следует учиться настоящим образом». И строго следуют этому древнему правилу. Последовали ему и фрегатовцы – Дженкинс, например, очень хорошо помнил, как потратил несколько часов на оборудование стрельбища недалеко от места, где стояли Жнец и «Нормандия». Полукилометровое стрельбище получилось, благодаря стараниям инженеров и техников корабля, настолько профессиональным, что очень многие нормандовцы сразу выстроились в очередь, желая попрактиковаться не виртуально, а реально. Расстояние до мишеней теперь было приличным, да и оборудование позволяло разнообразить сценарии в весьма широких пределах.              Хотелось ли Ричарду побывать у родителей, повидаться с сестрой? Ещё как хотелось. Но он же не слепой и не глухой, он видит и чувствует, что нормандовцы влияют на иден-праймовцев в очень правильном ключе. Они быстро и доходчиво – а как ещё иначе-то – объясняют им, мирным и гражданским в основной своей массе, людям, что война на пороге. И она может реально начаться через несколько часов, в крайнем случае – завтра рано утром. Потому иден-праймовцы, что называется, прониклись. Не могли не проникнуться. И перешли на усиленный график работы. Информация, подготовленная и распространённая фрегатовцами по множеству каналов – как формальных, так и неформальных - сработала.       Родители поступили мудро – посоветовали дочери придти на «стояночное поле». Сами не стали прерывать свою работу, отвлекаться. Знали, что сын поймёт правильно.       Лейтенант Аленко разрешил Ричарду сойти с корабля. Конечно же, офицер знал причину желания Дженкинса получить увольнительную – у него у самого здесь же на Идене появилась «партия». Не пара, именно партия, потому что Кайден, следуя своим моральным установкам и беря пример с Шепарда, не настаивал на скорейшем прохождении всех предсказуемых этапов взаимоотношений, потому и не считал, что ему позволено больше чем другим.       Как полагал сам Дженкинс, Аленко был очень неплохим командиром. Нормальным. Избавившись от постоянных сильных головных болей, Кайден воспрял духом и принялся навёрстывать упущенное с удесятерённой энергией, быстро достигнув в этом деле очень существенных успехов. Теперь у Кайдена были не подчинённые, а коллеги, которые слушались его не потому, что он был старше их по званию, а потому, что им было на кого равняться в своём ближнем кругу: Кайден не стремился отделиться от своих сослуживцев, используя своё должностное и любое другое положение. Работал он много, довольствовался малым и ни в коей мере не шиковал.              Иден-праймовцы прониклись. Очень глубоко прониклись и решили, что лучше понапрягаться сейчас, чем рвать жилы тогда, когда над планетой зависнут несколько таких гигантских разумных кораблей, с бортов которых, вероятнее всего, посыплются геты-десантники. Пехотинцы, ракетчики, снайперы, охотники. Полный ассортимент. Вроде бы простое дело – организовать из мирно-штатских крестьян и фермеров хоть какое-нибудь вменяемое ополчение, но и его невозможно осуществить, если сами фермеры и крестьяне того очень-очень не захотят.       Потому-то Дженкинса не особо и интересовало то, чем заняты его родители – сельскохозяйственными работами или чем-другим – Ричард верил, что они в любом случае делают что-то очень полезное. Потом, позднее, когда фрегат покинул Иден-Прайм, Дженкинс получил от родителей и от сестры несколько писем, в которых нашёл ответы на почти все свои, не высказанные чуть раньше вслух или письменно вполне ожидаемые вопросы. Сам написал несколько писем, отправил и почувствовал, что хоть так, но сможет поддерживать тесную связь с самыми родными для него людьми.       Для человека, привыкшего, что к его услугам круглосуточно – аудио и видеоканалы связи, ограничиться текстовыми сообщениями, отправляемыми по Экстранету и затем – планетному Интернету – сродни подвигу по уровню серьёзности самоограничения. Но Дженкинс, ощутивший себя не вешалкой для кителя и брюк, а реальным, пусть и младшим командиром и офицером, такое ограничение не казалось ни крахом, ни крушением надежд на лучшее. Надо было заставить себя потерпеть – и Ричард собирался терпеть лишения столько, сколько надо, чтобы Жнецы окончательно стали историей, стали прошлым.       Хорошо, что у него сейчас есть и мама, и папа. И очень хорошо, что у него есть сестра. Да, возможно, брат – хоть младший, хоть старший, тоже был бы далеко не лишним для Дженкинса, но и сестра – тоже очень хорошо. Особенно, если она – младшая и потому нуждается в защите, в заботе, в обеспечении всем необходимым.       Родители были заняты. Дети знали, что они – рядом друг с другом, что они делают полезное и хорошее дело. Хорошо, когда у тебя есть близкий человек, которому ты можешь доверять всецело. И хорошо, когда ты знаешь, что у тебя есть дети – и дочь и сын.       Один ребёнок… Сейчас Дженкинс понимал, насколько это противоестественно и для мужей и жён, и для этих единственных по воле своих родителей детей. Нельзя, чтобы у ребёнка не было брата или сестры. Нельзя.       Родители – взрослые, сложившиеся люди. Да, они родили, вырастили, воспитали детей, но они должны иметь право жить своей собственной жизнью, а подросшие дети – своей. Нельзя, чтобы девочка или мальчик, девушка или юноша выходили во взрослую жизнь в одиночестве. Неестественно это.       У Ричарда не было брата. Но зато была младшая сестра. И он уже давно считал, что ему очень повезло в жизни. У него был очень близкий человек, о котором он мог заботиться поистине круглосуточно и знать, что эта забота будет оценена по достоинству и не будет забыта. В том числе и потому, что сестра может позаботиться о брате так, как никакой брат о брате позаботиться не сможет.       Реджина. Реджа. Колдунья и ведунья. Красавица и умница. Может быть, для журналистов всяких, писак и снимак это – проходные фразы, но для Ричарда, знавшего сестру с младенчества, это не было пустыми словами. Он нашёл и до сих пор находил им предостаточно подтверждений.       Реджа прилетела к «стояночному полю» в одиночестве. Может, сама решила и добилась «увольнительной», а может, и родители поспособствовали. Эти детали не интересовали Ричарда тогда, на Идене и не интересовали сейчас. Главное – он увидел сестру, а значит – увиделся и с обоими родителями. Потому что для него сестра тогда была воплощением всего дома Дженкинсов.       Когда ты очень хорошо знаешь и понимаешь, что эта мирная жизнь в любой момент может закончиться… Такие моменты настолько чётко и полно запоминаются, что потом раз за разом вспоминаешь и дивишься, сколько деталей и взаимосвязей осталось в сознании, в сути, в памяти.       Реджа… Ну пусть родители поговорили с ней, пусть они поговорили с руководителями бригады, где Реджа работала, пусть поговорили с руководителями предприятия – это всё предсказуемо, нормально и потому обычно.       Только… Реджа – девушка, а ты, Ричард, парень, мужчина, воин. Ей привычнее мир, да и тебе тоже но… За время, проведённое на фрегате, Дженкинс изменился настолько, что сам очень часто удивлялся, насколько же глуп, туп и смешон он был совсем-совсем недавно.              Шепард… Нет, он не собирал митингов, не выступал на собраниях – хоть стихийных, хоть организованных, не агитировал. Он вообще говорил очень мало, больше показывал. А если говорил – то не всем и не всегда. Потому Ричард очень внимательно прислушивался к тому, что говорят другие нормандовцы. Из этих «осколков» собиралось то богатство, которому он собирался следовать, потому что оно стало и его богатством.       Формально, да, личная жизнь каждого разумного органика – почти полное, а иногда и полное табу для других разумных органиков в смысле проявления любопытства или излишней осведомлённости, выносимой «на публику». Может быть, подобное действительно стремится к подобному, но никакой уравниловки – хоть добровольной, хоть принудительной, на фрегате среди нормандовцев не существовало до сих пор, и Ричард был твёрдо уверен, что и не будет ни в ближайшем, ни в отдалённом будущем.       Между опасностью и женщиной должен всегда стоять мужчина. Шепард таких слов не говорил, Андерсон – тоже, но… Странным образом нормандовцы чувствовали, что эти двое высококлассных спецназовцев живут, в том числе и руководствуясь этим принципом.       Шепард отпустил свою любимую девушку – Дэйну, признал за ней полное и неоспоримое право самой строить свою судьбу. В том числе и потому, что понимал – в самое ближайшее время он не сможет физически ни на день, ни на несколько часов вернуться на Землю.       Шепард отказался применять свои внегалактические способности и возможности, чтобы матриарх Бенезия забеременела и родила от него, молодого землянина хоть одну азари. Да, стопроцентную дочь старпома Шепарда – Дженкинс был абсолютно убеждён, что Шепард автоматически признает ребёнка своим и даже не попытается оспорить отцовство. Но Шепард не стал разбивать семью Т'Сони своим вмешательством. Более того, он сделает, обязательно сделает всё, чтобы возвращённая к нормальной жизни из тисков хаскококона пожилая азари – сейчас Ричарду не хотелось вспоминать, сколько же именно Бенезии Т'Сони лет – воссоединилась и со своей дочерью. Ушедшей от неё пятьдесят лет тому назад. И - со своим мужем – легендарной Мятежным Матриархом Этитой. Уникальная семья.       Шепард понял эту уникальность не внешне, а внутренне. Понял и решил защищать эту семью, а прежде – объединить и сделать всё, чтобы, когда фрегат покинет Азарийское Пространство, три азари были обеспечены и защищены всемерно и по нормам военного и по нормам мирного времени. Сам Ричард сомневался, что сможет сразу перечислить все меры, которые предпримет старпом Шепард, чтобы Матриархат и его марионеточные организации на местах оставили семью Т'Сони в покое. Но был убеждён, именно убеждён в том, что эти меры будут действенны и эффективны. Отнюдь не в краткосрочной, а именно в долгосрочной перспективе.       Андерсон… Да, все фрегатовцы знали так или иначе, что он до сих пор окончательно не развёлся с женой, что он очень хочет почаще видеться с сыном и участвовать в его воспитании. Все фрегатовцы знали, что он неравнодушен к врачу фрегата – доктору Карин Чаквас, уникальному специалисту, раз за разом отказывавшейся от весьма лестных предложений от руководителей медотсеков на крейсерах и дредноутах Альянса Систем, а также от главных врачей лучших медицинских центров – как военных, так и гражданских.       Может быть, майор Чаквас и вышла замуж за свою работу, но… Как говорят имперцы, «человек – предполагает, а судьба – располагает». Карин Чаквас не родилась врачом, она родилась женщиной. И потому… Ни для кого из нормандовцев не была секретом её любовь к командиру Андерсону. Искренняя, глубокая и чистая.       Командир Андерсон не спешил с прохождением обычного сценария – свадьба, дети, но он понимал, что именно это является крайне желанным для Карин Чаквас.       Андерсон и Чаквас любят друг друга. И пусть нарушают тем самым некие традиции, пусть преодолевают своими тесными взаимоотношениями извечную отчуждённость командира корабля от остального экипажа. Сейчас, когда впереди – либо победа, либо гибель, нельзя руководствоваться правилами мирного времени. Да и правила обычного военного времени далеко не все и не всегда подействуют теперь правильно и точно. Потому…       Лейтенант Кайден Аленко, непосредственный командир Ричарда – тоже теперь не свободен. Он влюбился в сержанта космопехоты ВКС Альянса Систем Эшли Уильямс. Внучку того самого мятежного генерала. Казалось бы, несмываемое пятно – на всём роду Уильямс, но… Эшли делает успехи, её уважают и ценят в ВКС Альянса, а при поддержке Кайдена она, как был склонен теперь верить Ричард, очень скоро продвинется по иерархической лестнице намного выше и поймёт, что любые «пятна» - временные.              Реджа понимает, очень глубоко понимает, с чем придётся иметь дело нормандовцам теперь, после столкновения со Жнецом над Иденом. Да, разведфрегат и сверхдредноут – слишком разные весовые категории. Но… Наверное, правы мудрые, утверждавшие, что крайности – сходятся и подчёркивавшие, что невозможного не существует. Вот так и стал возможен бой фрегата со сверхдредноутом. Да, поддержка иденцев была крайне ценна и необходима, но основную роль, как полагал Дженкинс, сыграла подготовка фрегатовцев. Если бы не беспощадность Шепарда… Жертв среди нормандовцев было очень много.       Реджа понимает и другое: нормандовцы очень рискуют. С того момента, как фрегат атаковал Жнеца, очень вероятно, что и корабль и его экипаж внесены в «список ликвидации», причём – первоочередной. Может быть, она понимает это не сколько логически, сколько чувственно, но это дела не меняет.       Реджа красива и это означает, что у неё уже сейчас отбоя нет от ухажёров, а может быть – даже женихов. Которые, между прочим, ценят не только исключительно внешнюю красоту, но и красоту внутреннюю. Реджа далеко не глупа, мама её воспитывала как будущую хозяйку дома и многодетную маму. С малолетства Реджина не отходила от матери, но не потому, что боялась окружающего мира, а потому, что мама постоянно поручала ей посильные для малышки дела, требующие задействования именно тех качеств, которыми природа обычно щедро наделяет именно женщин.       Работящая, знающая тысячи мелочей и умеющая, если не понять, то почувствовать, Реджина с детства стала первой маминой помощницей и, едва пойдя в школу, получила право на самостоятельное решение многих семейно-бытовых вопросов. Что также требовало умения налаживать и поддерживать разнообразные взаимоотношения, не только родственные, кстати.       Ясно, что крестьянский и фермерский труд – не сахар. Он очень тяжёл и к тому же цикличен. Потому Реджина если и улыбалась, то только одними губами. Она редко смеялась, но её улыбка… Она была настоящим чудом. Казалось, что лицо Реджины вспыхивает как фонарик, освещается каким-то тёплым, мягким, исключительно внутренним светом. Не отражённым, собственным.       Ричард надеялся и, как ему казалось, небезосновательно, что если Реджина выйдет замуж за очень достойного – а как же иначе-то – человека, то она, возможно, подарит ему уникальную полную улыбку. Нет, не тридцать два сверху, не лошадиную, а такую, за которую любой мужчина отдаст не только своего коня, пусть и железного, но и полцарства в придачу бросит к ногам такой волшебницы.       Улыбка Реджины уже сейчас в понимании мужчин – хоть молодых, хоть пожилых – стоила очень дорого, а отец даже шутил, что на одной улыбке Реджа может сколотить неплохой капитал. Только вот банков для такого капитала ни люди, ни другие разнорасовые разумные органики пока ещё не придумали.       Хорошо, что Реджина – младшая сестра для Ричарда. Она могла не только рассчитывать, но и быть абсолютно уверенной в том, что старший брат ей поможет во всём, что он её не бросит ни при каких обстоятельствах. Может быть, мудрые и правы, говоря, что девушки со своих братьев, а также с отцов снимают «кальку», по которой выбирают себе суженого, а затем и мужа, но и сейчас она не только брала от Ричарда, но и очень многое давала ему. То, что может дать только сестра и притом – младшая. Она и целовала Ричарда всегда по-особому. Возможно, для жениха, а затем для мужа она изобретёт какой-нибудь другой, но, безусловно, особый поцелуй. Почему нет? И родители видели и понимали, точно и чётко чувствовали: брат и сестра едины. Непоказно, но очень прочно.       Ричард знал, что Реджина очень мудра. И охотно признавал за ней право на эту особую мудрость. Потому во многих вопросах спрашивал её мнения, а то и совета, не формально, а фактически прислушиваясь к их тексту и сути. Реджа понимала, что старший брат не обязан сразу действовать именно так, как она сказала, предоставляла Ричарду полную свободу и… воспитывала в нём особую ответственность: брата за сестру.              Проведённая нормандовцами на Идене работа позволила перенастроить многие направления в информационной политике и информационной картине, потому действительно, на Идене очень многое понимали не только полно, но и очень быстро. После такой картины, как бой небольшого фрегата с огромным сверхдредноутом только слепоглухонемого не проймёт до самых тёмных глубин физики и психики.       Потому даже от штатских фермеров и ещё более штатских крестьян мало что скрывали – Ополчение Иден-Прайма формировалось устойчиво, объёмы подготовительных работ множились в геометрической прогрессии. Возможно, всё благодаря тому, что крестьяне, фермеры ценят стабильность и безопасность и потому готовы сделать для их поддержания на должном уровне не только всё возможное, но и то, что чаще всего признаётся невозможным.              Реджа была очень чуткой и проницательной. Эти качества не раз помогали ей избегать острых, а также кризисных ситуаций и более того – двумя тремя словами, а бывало и взглядом давать понять окружающим, что действовать вот так – опасно, а вот так – безопасно и необходимо. Да, Реджина умела читать состояние собеседника. А тогда, на краю стояночного поля, ближе к лесу, Ричард понимал, что сестра читает его всего, до донышка, понимает, осознаёт и страдает от того, что брат улетает, а она остаётся.       Иногда полезно посмотреть на ситуацию чужими глазами. Школа матери для Реджины оказалась чрезвычайно ценной – сестра стала очень опытна в житейских вопросах и к тому же не скрывала от брата то, что во многих вещах она совершенно не разбирается, как например, не понимает, как совместить боевой корабль и разведывательный. Ричард тоже редко когда скрывал от сестры, что далеко не во всём является специалистом. Тем не менее, ни Ричард, ни Реджина не «грузили» друг друга, пусть даже на основе взаимности и родственности, проблемами и вопросами. И очень не хотели отдаляться друг от друга.       Ясно же, что рано или поздно Реджина выберет себе в мужья достойного молодого человека, выйдет замуж и родит нескольких детей, а значит, вероятнее всего, станет хозяйкой в другом доме. Ясно так же, что и Ричард, скорее всего, не останется одинок, влюбится, женится, станет отцом и главой новой семьи. Но разве это основание для того, чтобы забыть о существовании где-то рядом родной сестры? Нет. И Реджина, стараясь не форсировать, не обострять ситуацию, намекнула Ричарду о том, что и она и родители будут очень ждать от него писем.       Понятно, что во время войны почта – и электронная и традиционная будут работать очень плохо. Потому любая весточка будет очень важной, а иногда – и необходимой. Реджина понимала – Ричард был в этом уверен – что многое брат в письме не напишет: и потому, что соблюдает секретность, и потому, что ни за что не захочет волновать ни сестру, ни родителей. У них будет предостаточно причин для волнений здесь. Да, они будут волноваться и беспокоиться о сыне, так уж у людей – и не только у людей – заведено, но зачем же умножать эти волнения и наращивать беспокойство? Вот и Реджина тогда уклонилась от рассказа – краткого ли, подробного ли – о проблемах, которые её и беспокоили и волновали.       Ричард обещал Реджине писать и пока выполнял своё обещание, хотя времени свободного у него почти не оставалось – были дни, когда он падал в постель почти без чувств и засыпал мгновенно. Это сейчас, а когда придут Жнецы… Напряжение – и физическое, и нервное, возрастёт ещё больше. Тем не менее, даже если не удавалось писать ежедневно или накапливать «заметки по поводу» для очередного большого письма, почти всегда можно было обдумать отдельные новые моменты или откорректировать старые, уже нашедшие отражение в файлах инструментрона или на листах пластобумаги.       Письма писали – родным, близким, знакомым – очень многие нормандовцы. Особых запретов и ограничений на аудиосвязь пока не налагалось, с видеосвязью было плоховато, но не потому, что Жнецы начали какую-либо охоту на буи связи у ретрансляторов, а потому, что специфика корабля не допускала применения гражданских стандартов видеосвязи. И фрегатовцы с этим ограничением смирились. Зато письма ходили туда-обратно очень интенсивно.       Для воина, максимально близкого к смертельной Грани даже в мирное время, письма – воплощение особой, можно утверждать, что многоканальной связи со многим очень дорогим и важным.       Тот камень, о котором Ричард напомнил Реджине – это была их детская реликвия, которую они почитали и став достаточно взрослыми. Обычный валун, не искусственный, естественный. Сначала на нём любил сидеть Ричард, а затем его облюбовала для своих уединённых посиделок и Реджина. Между братом и сестрой никогда не возникало конкуренции за место на этом валуне – бывало, они вдвоём умещались на нём и чувствовали себя равными и счастливыми: валун принимал их обоих и не заставлял делать однозначный выбор в пользу кого-то одного. Если Ричард теперь надолго улетел с Идена… То Реджина сможет пояснить это духу валуна… Поверья, верования… Они поддерживают человека – и не только человека – придают его жизни дополнительный, глубинный индивидуальный смысл.              Прощание с Реджиной у входа на стояночную площадку. Тот взрыв чувств… Глаза сестры, столь много давшие ему понять, осознать, почувствовать. Мало слов в человеческом языке, очень мало, чтобы полностью передать всё это.       Иногда считается, что женщина всегда старше мужчины. Потому что она его мудрее или умнее. Иногда считается, что женщина всегда моложе мужчины. Потому что она… потому что она – другая. Реджина знала брата очень хорошо. Было бы очень странно, если бы она его не знала. И умела и могла быть рядом с ним очень разной. Потому что верила ему, потому что знала – он тоже знает её очень хорошо. И никогда её не предаст. Она в это верила. Хотела верить – и верила. А значит, боялась того, что однажды Ричард может не вернуться.       Возможно, что женщины всегда надеются на лучшее. По многим причинам. Им рожать детей, им их воспитывать, им выводить в жизнь. Реджина боялась и не пыталась и не стремилась показной весёлостью прикрыть свой сильный страх.       Может быть, в том, что нормандовцы на несколько суток задержались на Иден-Прайме, был свой глубинный смысл? За это время, например, очень многие местные жители сами ознакомились с большинством ставших доступными и известными материалов, собранных из независимых источников и смогли сделать свои собственные выводы. Ричард считал, что это помогло пойти дальше того рубежа, который предусматривало понимание неизбежности Противостояния. Пойти к пониманию необходимости окончательной победы над этими разумными кораблями. Да, гигантскими, да, страшными, да, опасными.       Легко ли сделать такой переход? Нет, не легко. И не каждый разумный органик такой переход совершает быстро и безболезненно.       Возможно, что Реджина очень остро хотела как можно более быстрого и непременно победного завершения войны со Жнецами. Может быть, она как то чувственно и эмоционально догадывалась или понимала, что длительного противостояния нынешние разумные органики выдержать не смогут. И потому придётся напрячься уже сейчас, чтобы не быть вынужденными прилагать титанические усилия тогда, когда на населённые миры обрушатся эскадры и флоты Жнецов.       Родители… Им – сложнее всего. Они – фермеры и крестьяне. Их дело – растить урожай, а не воевать. Тем не менее, впереди - война, которую невозможно выиграть, если не напрячь все силы уже сейчас, а потом - выдерживать всё большее напряжение, всё большее давление.              Тогда к готовому к отлёту с планеты фрегату пришли очень многие иден-праймовцы. Пришли, потому что невозможно остановить вечный сценарий жизни: люди встречаются, люди общаются, люди влюбляются. Может быть и хорошо, что дело до образования официальных пар между нормандовцами и иденцами не дошло. Может быть и хорошо, что ни одна из женщин-нормандовцев не забеременела – Чаквас, конечно, не стала бы скрывать такой факт как минимум от командира корабля. Тайное всё равно всегда становится явным, а фрегатовцы… Они очень изменились в лучшую сторону. Повзрослели и помудрели.       Иден-Прайм – позади, Цитадель – впереди. А дальше… Хорошо, если Терум, куда, возможно, отправилась дочь матриарха Бенезии Лиара. Обстоятельства могут сложиться и так, что придётся менять маршрут, а не только курс. И тогда впереди у фрегата после Цитадели окажется не Терум, а, например, станция «Омега».       Ричард поворочался в постели, повернулся на спину, прикрылся лёгким одеялом до плеч. Закрыл глаза и сам не заметил, как уснул.