Мир, которого нет

«Я сдаюсь твоей власти, Не могу вырваться из твоих объятий, Я не замечаю опасности, которой должна противостоять, Благодаря тебе я чувствую себя живым.» Aquarius (оригинал Within Temptation)

       Не важно, кто ты, когда волна, темная, тяжелая, наполненная соленой водой, погребает твое бренное тело под своей толщей. Сколько бы ты не тянул руки вверх – никто не схватит тебя за ладони, не поднимет вверх, чтобы спасти. Ты так и утонешь в этой первобытной стихии. Так и наглотаешься воды, медленно засыпая и устремляясь вниз – на самое дно. К русалкам, которые потом подымут твой труп и раздев его, оденут в тонкие, воздушно-легкие шелка цвета весны; расчешут твои иссиня-черные волосы, вплетая в них искрящийся на солнце жемчуг. А твои глаза… Глаза они, как самое драгоценное, извлекут из глазниц серебряными ложечками и поместят в баночки, чтобы они, словно два синих топаза, сверкали в ночи.        И будешь ты красивой куклой восседать на камне рядом с русалками, пока в один прекрасный день твои ноги, находящиеся в воде, не станут длинным хвостом, а извлеченные глаза не заменит два драгоценных камня. Пока ты сам не станешь русалкой.       И сейчас, погружаясь с головой в обжигающе-горячую воду, Кастиэль вспоминал старинную легенду, что рассказывал ему Люцифер еще в далеком детстве. Не важно, было ли это правдой, или же вымыслом, созданным, чтобы пугать нерадивых детишек, но сейчас, лежа в горячей ванне, Новак мечтал лишь о том, чтобы те самые пресловутые русалки утащили его за собой, на дно океана.       Пробуждение после затяжного сна, растянувшегося почти на неделю, было болезненным. Кости во всем теле ломило нещадно, а ноги отказывались двигаться. Неяркий свет ночника, включенный на всякий случай заботливым Габриэлем, неприятно резал покрасневшие глаза, от чего Кастиэль морщился, а плотно закрытые шторы не пропускали света, из-за чего нельзя было понять: день ли сейчас, или нет.       Стараясь как можно аккуратнее пошевелить затекшими конечностями, Новак-младший не сдерживает болезненного стона, когда тупая, словно от удара, боль, пронзает все тело, выгибая его над кроватью и ворох темных перьев поднимается темным полотном, хаотично оседая на полу. Кастиэлю больно до зубного скрежета, до слез, но он терпит. Его огромные, широко-распахнутые крылья сильными порывами бьют по полу, по кровати, задевая кончиками длинных, острых перьев стены. Касси не мог сказать когда проявились крылья, но и это было не важно.        Выгибаясь дугой над кроватью, юноша кричал, но никто его не слышал, ибо это был не более, чем безмолвный крик. Мольбы, которые никто более не услышит, и никто не поймет, почему вместо прозрачных капель слез катятся из глаз капли алее крови, оставляя красноватый след после себя, а идеально длинные пальцы скрючены, будто бы когти хищной птицы.       — Кастиэль! — слышится сквозь толщу воды взволнованный голос Габриэля и пара сильных рук рывком выдирают полубессознательного брата из плена эмоций и чувств.        — Кастиэль! — повторяет Габриэль, с силой хлопая полубессознательного брата по впалым щекам, стараясь привести его в чувства. Безжизненно-опавшие два крыла до безобразия мокры и покрыты противной мыльной пеной, от чего блестящие перья неприятно прилипли друг к другу. Они, сломанными ветками, перемахнули через бортики ванны, безжизненными тряпками опав на пол.        — Ну же, очнись! — чуть ли не приказывая гаркает Габриэль и пальцами надавливает на особое местечко у самых оснований крыльев, от чего те, встрепенувшись, взмывают вверх, к самому потолку, клиньями выпрямляясь в воздухе и хищно растопырив перья. Кастиэль же делает резкий вдох-выдох и распахивает глаза. Лишь одно мгновение они светятся, выдавая с головой своего обладателя, но свет столь же резко пропадает, как и появился.       — Почему… почему они еще не исчезли? — хрипит Кастиэль, с трудом садясь в ванной и аккуратно, чтобы не задеть брата, складывает крылья за спиной.       — Мне кажется, что ты сам их вызвал. Во сне, когда был наиболее слаб, и тебе нужна была защита. Ведь, как они только появились… — Габриэль замялся и пожевал нижнюю губу, продолжив:        — Ты и дышать нормально смог, а не хрипами, полустонами.... И вообще, с возвращением в мир живых, братишка! — и, улыбаясь, проводит пальцами по перьям крыльев, ласково смотря на Каса.        Новак-младший тоже улыбается, но не так широко и открыто, скорее устало и обреченно, отчего Трикстер вновь хмурится и бессознательно несильно сжимает крылышки, заставляя Каса чуть морщиться.        «Прости», — лишь одними губами произносит старший брат и разглаживает смятое перышко. Ему не надо спрашивать, что так беспокоит его маленького брата, ведь, просидев все те дни беспамятства, Габриэль видел все то, что снилось Кастиэлю, переживал вместе с ним. И раны, проявленные чуть позже, он тоже обрабатывал сам, не подпуская близко Бальтазара, которого вызвал в порыве отчаяния.        И сны, что снились Кастиэлю, навсегда отпечатались в сетчатке глаза Трикстера. Иногда, обжигающе-горячие слезы не могли не пролиться из ореховых глаз, оросив собой бледно-кремовый пододеяльник.        «Я не оставлю тебя никогда», — звучали высокие слова во снах Кастиэля, а в следующий миг, тяжелый меч протыкал грудину ангела, навсегда пришпоривая его к грязной земле. Но лишь один сон, даже не сон – реальность, после которой раны, что всегда проявлялись и заживали сами по себе, не то, что не зажили, а загноились, вселял первобытный ужас и трепет даже в Габриэля. Казалось бы, ничего такого там не было, но…        Темная картинка, стоявшая перед глазами, так и маячила, напоминая о себе, ноготками скребясь о запертые на засовы двери.       «Ну же, открой мне!» — молила она и Кастиэля, и Габриэля, прекрасно зная о связи этих двух. Ей нужен был лишь один, тот, кто откроет доступ ко второму.        — Ты думаешь о том же, да, Габриэль?.. — закусив губу, с некой печалью спрашивает Кастиэль, и получает лишь кивок в ответ.       Темная гладь заброшенного озерца, которое, в последствии стало болотом, задорно отражала блеклое, поддетое рябью, отражение Кастиэля. Болезненно-бледный, со впалыми щеками и тонкими, голубовато-синими ниточками вен под кожей, яркими дорожками выделялись на общем фоне – Новак представлял из себя не лучшее зрелище. Легкая тошнота и головная боль были его извечными спутниками на ближайший месяц. И не понятно, хорошо ли это, или нет. Ведь если тебе больно, значит ты еще живешь.        Три дня прошло, прежде чем Новак очнулся, пришел в себя после долгого, мучительно-ужасающего сна. Слишком много сил потратил мальчишка в тот туманный, пропитанный горьким запахом лжи и ненависти день. И сейчас, являясь почти опустошенным, он не знал, долго ли он сможет продержаться, если на них нападут. Скорее всего и минуты не пройдет, как его тонкое, по-детски легкое тельце опадет, словно шелк, на землю, своей Смертью замкнув круг. Но и этого будет мало. Скорее всего, потом, подобрав его пустой сосуд, в котором душа будет биться, подобно голубке, те демоны выпотрошат его, заменив самого Кастиила на нечто непонятное, мерзкое.       И станет Кастиэль русалкой, которая будет сидеть на камне и смотреть обжигающе-холодными топазами вместо глаз на проплывающие корабли, а рот его будет зашит капроновой ниткой, что бы лишний раз петь не мог и говорить. Лишь хвост его будет иногда бить по темной глади воды, выдавая чувства, которых на самом деле не будет. И настанет час, когда очередной корабль, потопленный им, пойдет ко дну, и его экипаж, давно умерший в толще воды, станет кормом для ненасытных русалочьих желудков, но Кастиэль не притронется к добыче. Ему нельзя.       А когда придут Боги, они будут счастливы видеть бывшего воина, бывшую звезду небес тут, павшим и одиноким. Вдали от неба и солнца, ведь в этой бухте, где обитают русалки, никогда нет неба. Если лишь иллюзия его и солнца. И есть песнь, лишающая воли и себя.        Стоя у самого края болотца, так, что босые пальцы ног касались темной глади холодной воды, Кастиэль зябко кутался в стеганный плед, захваченный с террасы дома. Где-то там, в глубине леса, одинокая кукушка, словно единственный житель темной чащи, отсчитывала время своим «ку-ку». Жутко, не правда ли?        — Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? — припомнил детскую безобидную шутку Кастиэль, и совсем не удивился, когда кукушка, что до этого оглушительно разрывала тишину на части, резко замолчала, словно ее и вообще не было. Лишь оглушающе-громкий вой ледяного ветра пронзил душу.       Считать ли это знаком, или, все же, совпадением Кастиэль не знал. Да и не хотел. Не за тем пришел он сюда, чтобы у кукушек срок, оставшийся ему жить, спрашивать.        Не заботясь о чистоте, юноша присаживается на бережок и подтаскивает колени к груди. Обняв их руками, Новак, подобно Клэр, утыкается в колени лицом и зажмуривается, сдерживая слезы. Но одинокие капли собираются в уголках глаз и просятся пролиться соленой влагой.        «Это все гормоны», — уверял сам себя мальчик, судорожно всхлипывая и сжимая тонкими, еще слабыми после пробуждения, пальцами, теплую ткань пледа. Но и то не помогает. Эмоции, что вечно были где-то внутри, спрятанные в самое страшное и труднодоступное место, прорываются тихим, отчаянным воем, заглушенным, разве что толстым пледом.        Не прав будет тот, кто скажет, что смерть не страшна ему. Смерти все боятся, а в особенности Кастиэль. И не важно, что для него это замкнутый цикл, Смерть всегда страшна. И не важно какой она будет, ведь, по сути, все ее облики, лики, личины имеют одну общую черту – яркие, словно ведьмовской огонь в Самайн, зеленые глаза.       — Успокойся, Кастиил, — приказывает себе Кастиэль, до крови закусывая нижнюю губу и ощущая привкус ржавчины на языке. Но ничего. Успокоиться не получается. Вой так и рвется из груди, подобно зверю.        Крупные, словно градины, слезы, прозрачными каплями скатываются по щекам, оставляя мокрые борозды и опадая на мягкую ткань. Кастиэль тщетно пытается остановить их, но не выходит – эмоционально он не стабилен, а эмоции, тайфуном бурлящие внутри него, требуют выхода. И не важно, что это будет – пресловутый взрыв неизбежен.        Всхлипывая, и, как в далеком детстве утирая кулаком слезы, юноша судорожно сжимал пальцы ног, пачкая алебастровую кожу в мокрой, грязной земле.        Да и плевать! Плевать на все! Пусть все катиться в тартарары! Надоело, ему все надоело. Надоел этот Дин Винчестер. Надоела Судьба и Предназначение! Хочется простой жизни с Клэр. Хочется, что бы он был рядом. Кастиэль слишком много и долго плакал в подушку, чтобы продолжать эту борьбу.        «Определись Кастиэль, чего же ты хочешь? Что бы он был рядом, или нет? Все твои желания противоречат друг другу. Все твои суждения – ложь. Вся твоя ненависть – нереализованная любовь и желание. Желание к Дину Винчестеру», — змеей шептало сознание, медленно сводя с ума и опутывая тугими кольцами. И Кас чувствует это, как чувствует холодный ветер, что зловещей стихией воет над темной чащей леса.       Но вот кукушка, что замолчала на время, вновь пронзает тишину болота пронзительным кукуканьем, оглушая и вызывая звон в бедовой голове. Да и что ты возьмешь с птички то? Не певчая она, да и одинока по своей сути, раз детей в гнезда чужие подкладывает.        Тяжелый вздох вырывается из плотно сомкнутых уст и Кастиэль, не взирая на слабость и не желание уходить с этого тихого, благословенно-прекрасного места, встает и в два движения отряхивает влажную землю со своего зада. Новаку вообще-то плевать, испачкался он или нет, это, скорее, дело привычки, нежели педантства. Глубокий вздох и вот босые ноги нелепо-несмело касаются холодной земли. Что неприятно чавкает под ними.       Зябко поджимая пальцы на ногах, юноша неспешно шел по влажной, рыхлой земле вперед – туда, где виднелся просвет меж деревьями. Новак почти не чувствовал босыми стопами холода и мелких иголок ельника, что острыми шипами так и наровились вонзиться в нежную алебастровую кожу. Но и это не заботило его. Взор печальных глаз был обращен в темнеющую даль. К горизонту. Туда, где чернел небосвод, на фоне которого исполином выделялось поместье, больше похожее на неприступную крепость. И даже кроны деревьев, сплетенные между собой по-паучьи длинными ветками, не могли загородить каменное жилище.        Зная, что вышел он совершенно в противоположную сторону от своего дома, Кастиэль все-равно упорно, упрямо шел дальше. К тому самому поместью. И плевать, что ему там будут не рады. И плевать, что его там не ждут – Новаку нужно туда. Нужно попасть в ту круглую комнату, что наполнена пылью и стариной, в тот самый сад, где терпкие капли грязи так и не смыл невинный снег, Кастиэлю необходимо было попасть к Дину. Если он не придет к нему, то просто где-нибудь упадет и замерзнет. Насмерть.        Сильные порывы ветра, подобно первородной буре, так и норовили сбить путника с выбранного пути, насильно пытаясь развернуть его назад, к лесу. Ветер словно так и кричал: «Не иди туда, глупец!», но кто послушает глас, что не слышан; глас, что утопает в природном шорохе высокой, сочной, не потерявшей свой цвет, но примятой холодом травы. И Кастиэль не слышал его. Упрямо, уперто идя вперед, не чувствуя уже и ног своих, но все же идя…        «Ты не сможешь!» — смеялся внутренний голос, издевательски вытягивая гласные ввысь противно-тоненьким голоском.        «Ты падешь, а мы попляшем на твоих косточках, как только голодные волки изглодают с них мясо!» — пело сознание, язвительно-сладко теня слова, а чьи-то холодные руки скользили по его стану, тянули за худые одежды, отбирали плед.        Но Кастиэль шел, сжимая тонкие пальцы в кулак. Он упрям и не отступит. Не сейчас, когда до заветной калиточки, овитой яркой зеленью плюща, оставалось совсем ничего. Но с каждым новым шагом изгородь все дальше и дальше ускользала от него, а плющ, некогда сочно-зеленый, чах и желтел. Гортензии, синие, розовые, желтые, крупными кустами высаженные вдоль изгороди тоже начали гнить, разнося по округи сладковато-мерзкий запах смерти.        — Нет, нет, прошу…! — сбивчиво шептал Кастиэль, задыхаясь от быстрого бега. Он никогда не был спортсменом, а бегуном тем более.        — Не исчезай, не надо! — чуть ли не плача, молил юноша, спотыкаясь и падая в грязь. Его молочно-белое лицо испачкалось, а плед, подобно листве, опавшей с деревьев, грязной тряпкой лежит в глубокой луже, непонятно откуда взявшейся тут.        Беззвучные рыдания терзают грудь, стискивая ее стальной хваткой. Но Кас не поддается, упрямо пытаясь подняться вновь и вновь, но что-то тяжелое не дает, снова и снова придавливая его к земле, и словно гиена, смесь над ним.        — Как был замарашкой, так и остался, Кастиил, — смеются тени, когтями проводя по спине, раздирая кожу в кровь. Холодные руки, словно только и ждавшие этого,       … И крик забившейся синей птички в когтях ястреба оглушает тишину спящего леса. Но было поздно, бездыханное тельце безвольной куклой обвисает в крючковатых когтях, и гранатовые капли орошают мох под деревом…        Это был финальный аккорд перед приходом Богов.       Братья Новаки вздрагивают и удивленно смотрят друг на друга, прекрасно понимая, что они видели одно и тоже. Тот самый сон, после которого крылья, огромные, тяжелые, черные, как сама тьма, проявились из пустоты, плотным коконом обвивая дрожащую фигуру Кастиэля. И Габриэль был лишь рад этому, что теперь, когда все встало на свои места, Касси не был больше от него закрыт.       «Связь больше не разорвать», — думает он, мягко улыбаясь, когда его младший брат совсем по-детски кладет мокрую голову на его плечо, как когда-то в детстве, когда тому было особо плохо.       — Мы справимся с этим, мой маленький Касси, — шепчет Гейб, пропустив мокрые пряди меж пухлых пальчиков. И Кастиэль верит, прикрывая темно-синие глаза, в которых можно было увидеть тот самый сад за той изгородью.        Насухо вытертые и высушенные, крылья, подобно кошкам, распушились и важно покачивались за узкой спиной, готовые вот-вот пуститься в бой на защиту своего Хозяина. Кастиэль пока не знал, как убрать их и что сказать детям, когда они увидят его с новым дополнением. Но все решилось само-собой. Наоми, неожиданно вернувшаяся со своего путешествия (или куда она там ездила?), выразила желание приглядеть за сорванцами, пока Касси не поправится окончательно. Габриэль не посвящал никого в то, что случилось, просто обмолвился, что в преддверии течки, как такое часто бывает, Кастиэль слег и они временно не могут продолжить путешествие. Недели две или даже три. Все будет зависеть от срока. И, О Чудо, Наоми, сочувственно покивав, собрала Клэр и Самадриэля. Тот же, в свою очередь, ни в какую не хотел уезжать, даже с матерью поругался. Но, их не было сейчас в поместье. Так что… Делаем выводы сами.       Проводив брата вниз и прихватив парочку расчесок и масло для рук, Гейб спустился следом, чтобы расчесать перья на крыльях и волосы на голове. Но Кастиэль уже задремал, клубочком свернувшись на софе и крыльями укрывшись, словно пледом.       — Совсем, как ребенок, — со смехом шепчет Гейб и садится рядом на полу, аккуратно начиная расчесывать спутанные перья и обрабатывать их маслом.       Так проходит без малого час. Час спокойствия и легкого, безмятежного сна в руках доброго старшего брата, который заботился о тебе, как и в детстве. А потом Кастиэль просыпается и все заботы, беды, что были забыты на столь краткое мгновение лавиной вновь наваливаются на него, погружая под себя.       — Мог бы поспать еще, — как бы невзначай говорит Гейб, пальцами вновь и вновь проводя по шелковистым, пахнущим карамелью, волосам. Все же Кастиэль, по мнению старшего брата, был совсем еще ребенком, и все его беды и переживания были так же бедами и переживаниями Трикстера.       — Не хочется, Гейб… — широко, не стесняясь никого, зевает Кастиэль и совсем по-кошачьи потягивается, прогибаясь в позвоночнике и садясь идеально ровно на диване. — Который час?       «Без десяти пять» — бурчит недовольный Гейб и надувает дурашливо щеки, тем самым высказывая неудовольствие тем, что Кастиэль посмел подняться с его колен, да и вообще не дал дальше наглаживать его волосы.       «Совсем, как ребенок!» — со смешком думает голубоглазый, вставая с дивана и прихватывая цветастый плед. В доме было до омерзения зябко. Или же зябко было самому Касу. Непонятно.       Ступая до абсурда босыми ступнями по гладкому, наполированному паркету, Касси принюхивался, присматривался к каждому косяку своего родового гнезда: вроде бы ничего и не менялось, но вот ощущение… гнилое, терпко-горячее, с пряной ноткой лжи и насмешки – оно не покидало нутро мальчишки.       «Как хорошо, что Клэр увезли…» — отстранено думал он, проходя в кухню и проверяя, имеется ли в электрическом чайнике вода. Неожиданно, словно пелена наполняет кухню, прекращаясь в тот самый молочно-белый туман. Его запах – запах прошлого, запах давно-забытого брата, наполняет пространство, вводя Каса в подобие транса. Голубые глаза медленно, но верно лишались любой осмысленности, а тело действовало чисто на инстинктах.       Тугая, кристально-прозрачная струя сильным напором бьет в самое дно чайника из изогнутого крана, наполняя емкость драгоценной влагой. Многие из нуждающихся стран отдали бы последнее, лишь бы эти пресловутые полтора литра оказались у них, но Кастиэль не думал об этом, хоть его глаза и заволокла поволока. Вглядываясь в гладь воды, Кас иронично улыбался. Улыбался так, как никогда не делал. Слишком это было похоже совершено на другого брата. Того, кто умер без тела… Аккуратные, по-аристократичному длинные пальцы с силой закручивают вентиль крана, до болезненного жжения впиваясь в металл. Еще немного, и он свернул бы его, но оклик Гейба выдергивает из вдумчивости, привлекая внимания к себе.       — Все ли хорошо, мой маленький бро? — с опаской интересуется тот, замечая почти отсутствующий взгляд младшего. Молочно-белой дымки он, как ни странно, не видит, хоть это и понятно почему. Кастиэль же ничего не отвечает, лишь ставит на место чайник и нажимает круглую, пузатую кнопку. Шум гудения заполняет полупустое пространство просторной кухни, а Кастиэль, словно не замечая брата, вновь включает кран на полную, от чего шум воды, бьющей упругой струей в нержавеющее дно глубокой раковины смешивается с шумом чайника. Гейбу на мгновение кажется, что Кас делает это специально, но нет. Кастиэля будто бы и нет тут – вон как пялится на воду – того и гляди, утопился бы, будь возможность.       — Кастиэль… — вновь повторяет Гейб, хмуря лоб. Его короткие, пухловатые пальцы недоверчиво касаются узкого плеча, но Новак-старший тут же их отдергивает. Его словно что-то или кто-то долбанул током.       «Не трогай его, а смотри!» — приказывает тишина смутно-знакомым голосом, но Гейб то ли не слышит, то ли делает вид, что не слышит…       Вот, длинные пальцы вновь скользят к ручке чайника и в следующее мгновение, обжигающе-горячая вода, доведенная до кипения, сплошным потоком выливается на алебастровую кожу руки Кастиэля. Но тому все равно, словно не его кожа сейчас краснеет и покрывается болезненно-алыми пятнами, в которых, словно маки в поле, расцветают волдыри.       — Кастиэль! — вскрикивает Гейб и с силой выдергивает чайник из рук младшего, от чего, остаток кипятка расплескивается по паркету, паром подымаясь ввысь и оседая горячей влагой. — Ты что творишь, Кастиэль!? — перехватывая повреждённую руку, все так же кричит Габриэль, но вдруг осекается, понимая, что они с Кастиэлем стоят в гостиной и не было никакого чайника и кипятка… Не было и лужи под их босыми ступнями, что горячим паром оседала бы на них.       — Габби… Все хорошо? — аккуратно интересуется Новак, хмуря тонкие губы и медленно забирает свою неповрежденную руку назад, и словно младенца, прижимает к своей груди, что бы старший брат вновь не сжал ее, подобно сухой ветки дерева.       — Да.. нет. Не знаю, Кас… Не знаю… — и опустив ореховые глаза в пол, сильно хмурится. –—Ладно, забудь. Думаю, просто показалось.       «Ага. Показалось. Как же» — с ироничной злобой думал Трикстер, обещая все костры инквизиции этому шутнику, который устроил это представление. Но был лишь один человек который способен это провернуть. Один, силы и извращенное чувство юмора, которого превышали все нормы допустимого. Все нормы, которые давно нарушил сам Габриэль. Один, который мертв, но тело которого так и не нашли       Тяжелый вдох и судорожный выдох, призванный сдержать клокочущую ярость в груди, не помогает, а лишь разжигает еще больше ненависти и жажды мести. Этому «шутнику» не поздоровится, знает Новак-старший и слишком уж кровожадно улыбается на вкус Кастиэля, но младший молчит, понимая, что любое его слово не будет услышано.       — Что случилось, Габби? — мягко касается плеча коротышки Касси и хмурит тонкие брови, явно не понимая, что же происходит. Все было бы хорошо, но кто-то, или что-то вывело вечно веселого Трикстера из себя, выбивая почву из-под его ног. И зная характер старшего брата… Он не оставит этого просто так. Преподаст урок невольному шутнику, отбив всю охоту «шутить» у кого бы то ни было.       — Ничего, Касси, ничего, — и вновь эта вечно-задорная улыбка; и вновь эти искрящиеся блики в теплых, цвета виски глазах. Кастиэль напуган этой резкой переменной настроения, но не показывает и вида, растягивая пухлые губы в подобии улыбки, надеясь тем самым обмануть лжеца. Но не выходит, и Новак-младший прекрасно понимает это.       — Все хорошо, правда! — со смешком восклицает Трикстер, вздергивая тонкую бровь вверх и шутливо хлопая младшего по плечу. — Идем уже, я проголодался, а голод, как известно, плохо влияет на мое настроение, дорогой мой маленький Бро, — и подмигнув, пружинистым шагом направился в кухню.

***

Подними меня ввысь, и я буду петь, О, с тобой всё налаживается, Мы – единое целое, О, ты уносишь всю боль, Спаси меня, если я попаду Во власть демонов. My Demons (оригинал Starset)

      Сегодняшний день, как отзеркаленная копия предыдущего, ничего не нес в себе, разве что мелкую изморось и холод. Молочно-белый туман, подобно ковру, все так же устилал сонный городок, скрытый за плотной стеной многовекового леса. Наступал рассвет. Не было ни привычных ярких бликов проснувшегося солнца; ни пения рассветных птиц; ни шума ласкового ветерка, который, подобно игривой кошке, пробирался в распахнутые от духоты настежь окна. Лишь серая мгла, неохотно приходившая на смену кромешной тьме ночи.       С рассветом, вопреки признанному мнению, Ло-Энд не оживал. Он еще больше умирал, превращаясь из цветного, ярко-зеленого с солнечными бликами городка в серую, обветшалую картинку самого себя. Строгие, с поблекшими красками и увядшими растениями, фасады домов встречали редких путников темными проемами окон и разинутыми пастями глухо-закрытых дверей. И лишь редкие смельчаки смели сунуть нос на улицу, рывками перебегая с одного места в другое… И видели это немногие, лишь те, кто сумел раскрыть глаза на правду этого тихого, но мрачного городка.        Для остальных, провинциальный городок Ло-Энд оставался все таким же «живым» и «приветливым»: лавки и этнические магазинчики, что располагались на главной улице, продолжали исправно работать и принимать свою порцию клиентов; небольшие кафе и бары, что были открыты до утра, всегда имели свой десяток постоянных клиентов, в особенности сейчас – лето пора каникул у местной школы, и дети, освобожденные из каменных стен, стремились наверстать все за это лето; а городской парк устраивал свое шоу каждую неделю. Казалось бы, ничего не изменилось, но гнетущая атмосфера неминуемой гибели стрелой пронзила сознание каждого.       Церквушка, старая, построенная еще при отцах-основателях, располагалась на окраине городка. Кладбище, примыкающее к ней, было большим и уходило дальше, в редкую елевую рощицу, занимая большую ее часть. Покосившиеся астецкие кресты, надгробия, поросшие мхом. Жители всегда обходили стороной это место, но сейчас, словно послушные крысы, прибегали в Лоно Веры, молить Псевдо-Бога о прощении и милости, а пасторы, что прислуживали там, призывали отречься от Новаков, ибо лишь после их приезда, начались беды в городе.       И люди, как ни странно, слушали эти проповеди, жадно внимая каждому слову, и даже не обращая внимание на того слишком худого, слишком высокого, слишком человека. Священник, имеющий водянисто-рыбьи глаза, обнадеживающе улыбался своими чувственными губами, изредка проводя по щетинистому подбородку пальцами, отчего его образ невинности, что и так трещал по швам, приобретал порочный вид, будто бы сам демон пришел из преисподней. И никто ведь не сомневался в том, что этот человек Священник, свято веря в его слова.       Но все проходит и идет своим чередом, как и день, что стремительно сменяется ночью, и так целую вечность, что аж тошно. И никто в городе не мог знать, что происходит прямо у них под носом. Не мог или не хотел? Это разные понятия.

***

      Жизнь медленно текла своим чередом, ровно по одной песчинке отмеривая каждое событие, складывая их в один мешочек, чтобы потом сделать сонный порошок и посыпать им глаза людей, даровав тем самым сны. И не важно, какими они будут, ведь вся суть была лишь в крупицах тех воспоминаний, которые мы, возможно, хотели забыть, или же наоборот, не забывать никогда.       Кастиэль, хоть и медленно, но шел на поправку. Его угольно-черные, распушившиеся от должного ухода крылья стали ненадолго исчезать, давая отдохнуть отяжелевшей от нагрузки спине. Казалось бы, что все вернулось на свои места, что вот он, выход, но… Но всегда было пресловутое «но», которое бьет все доводы рассудка. И это понимал не только Кастиэль… Габриэль, всегда опрометчивый и не признававший страх и ограничение свободы, тоже увяз в этом болоте, что звалось Ло-Эндом. Каждый из братьев прекрасно понимал что происходит, но эту тему не обсуждали поставив этакое «табу».        Габриэль, так и не рассказавший Кастиэлю о том, что произошло тогда, на кухне, тщетно пытался разыскать мерзавца, решившего подшутить над ними. Но все поиски, зацепки приводили к одному – к пустому месту, на котором, жирным знаком, значился вопрос. И вроде бы Новак-старший должен был забыть о том случае, ведь он был единичным, но нет… Он не оставит этого просто так.       Раннее утро не приносило ничего, кроме тоски и желание плотнее укутаться в теплое одеяло, да не вылезать из своего кокона еще как минимум дня три-четыре. Плотно задёрнутые тяжелые шторы, громоздкими складками спускающиеся к полу, не пропускали в комнату и отголоска света, сохраняя интимный полумрак и прохладу. Старинные часы, стоящие в углу комнаты, имели искривлённые стрелки, которые больше не тикали, навек застыв на двенадцатичасовой отметке. То ли насмешка судьбы, то ли совпадение, но часы, что теперь было не завести, из-за дня в день точно отмеряли полночь, «ударяя» двенадцать раз и сливаясь с гулом главных часов, что стояли в прихожей. Их кривые стрелки ни разу не делали полного круга, все так же упираясь острыми шпилями на двенадцатой отметке.       Недовольное бормотание раздается из-под вороха одеял, и, угольно-черное крыло выскальзывает из «гнезда», показывая самый кончик острых перышек. Под одеялом вновь что-то зашевелилось и зафырчало, откидывая прочь ворох тяжелых тканей. Недовольная, заспанная мордашка Кастиэля со взъерошенными волосами смотрелась как никогда умилительно. Еще полусонный, со следом от подушки на щеке, юноша широко зевнул и свесил ноги с кровати, слепо шаря ступнями по полу в поисках тапок. Но, то ли тех не было и в помине, то ли они были где-то под кроватью – поиск увенчается неудачей, и, недовольно ворча, полусонный Касси плетется в ванную комнату, шаркая ногами по лакированному паркету.       Габриэль еще спит – он не привык вставать в такую рань, для него приемлемое время не ранее часа, двух дня, и Кастиэль как можно тише продвигается по полумертвому дому. Не поднимая ног от пола, юноша словно скользит босыми ступнями по нему, стараясь не задеть ни чего огромными крыльями, что шелестят за спиной, приятной тяжестью оттягивая ее. Железные изваяния древних доспехов, стоящие вдоль коридора, словно немые наблюдатели, следили сквозь прорези шлемов за голубоглазым мальчишкой, что скользил мимо них, подобно облаку по небу. И Кастиэль, как и в детстве, кланялся каждому из железных «воинов», приветливо улыбаясь и шепотом спрашивая, как прошла их ночь: видели они что-нибудь странное, пугающее, защищали ли они от врагов дом сей. И каждый раз тишина, служившая ответом Касу, была наполнена звенящими звуками голосов, что открывали всю правду.       Наскоро почистив зубы и расчесав спутанные перья, Кастиэль, ведомый своим хорошим настроением, скатывается по перилам вниз, в гостиную, чтобы совершить ежедневный ритуал – позвонить малышке Клэр. Прошло не более полторы недели с того момента, как дети покинули поместье. Жалел ли Кастиэль об этом? Нет, ибо понимал, что тут опаснее, чем в самом кратере вулкана, и что жизнь его дочери в опасности, да и выживет ли он сам – тоже большой вопрос.       Тяжелый вздох, и знакомые цифры привычно ложатся под тонкие пальцы. Номер набирается быстро, и вот, уже через пару десятков гудков он слышит бодрый голосок Клэр что буквально пищит в трубку, как скучает по папочке. Кастиэль тоже скучает по своей Пчелке и еле сдерживает горячие слезы облегчения, когда Наоми, взяв трубку у девочки, уверяет, что с ними все хорошо, и они далеко от Ло-Энда       — Спасибо тебе, Наоми... — шепчет Кастиэль, жалобно хлюпая носом, на что женщина лишь смеется: наигранно, но довольно искренне.       — Все хорошо, Кастиил. На то и нужны друзья, чтобы спасать и выручать в трудной ситуации, — и желая приятного вечера (в Лондоне именно он), она вешает трубку, не дожидаясь ответных любезностей.       И вновь тяжелый вздох, и радио трубка выскальзывает из ослабевших пальцев, опадая на мягких ворс ковра. Кастиэль откидывается на спинку вычурного дивана, устало прикрывая глаза рукой: его крылья шуршат невесомостью за спиной, свисая с подлокотников бесформенной перьевой массой. …И лишь иногда, некоторые перышки, словно тронутые легким ветерком, подрагивали.       Легкие, чуть пружинистые шаги раздаются за спиной и в следующее мгновение Новака-младшего заключают в кольцо теплых рук, а колючий, еще не бритый подбородок с лаской трется о обнаженную, нежную шею.       — Доброе утро, Кассик, — хриплым со сна голосом, шепчет Габриэль, жмуря свои медовые глаза. Впервые за эти дни Кастиэль видит не привычно нахмуренные брови и потухший взор карих глаз, а веселье, скользящее в каждом жесте.       — Ты в хорошем расположении духа, Габриэль, — с тихим смешком вместо ответа, подмечает Кас, разворачиваясь в уютных объятьях старшего брата и улыбаясь до того открыто, что у Трикстера что-то щемит в груди от этого.       «Сердце это, дубина», — ехидно подмечает голос его воспалённого, извращённого до шалостей, разума.       — Как видишь, братец, как видишь, — со смехом подмечает Габби, отпуская несносного младшего и с, воистину, королевским размахом, падает в широкое, мягкое кресло так, что часть туловища оказывается предсказуемо на полу, но Гейба это не смущает и он с удобством устраивается, ерзая и перебирая короткими ногами, подобно псам.       Уютная тишина наполняет гостиную, нарушаемая лишь редким ленивым шуршанием темных крыльев. Габриэль, подобно и дню назад, и двум, и трем, берет гребень, что всегда теперь имелся на стеклянном кофейном столике и проводит его зубчиками по одному из крыльев, что по-хозяйски было закинуто на колени старшего. Полукруглый, явно старинный, гребешок был вытесан из темного дерева, своей формой напоминая переплетенные ветки с вкраплением зеленых изумрудов вместо листьев. Его извилистые, похожие больше на ветки, зубчики, были искусно выделаны, подогнанные один под другой. Весь гребешок был не большим, примерно сантиметров семь-девять. Являясь парой к гребню, что хранился в одной из старинных шкатулок Кастиэля, гребешок имел так же и подпись мастера – алый рубин в центре переплетенных ветвей, как символ бескорыстной, чистой любви к обладателю сея произведения.       — Единственное, что осталось от малышки Мэгги… — с грустью произносит Габриэль, вновь и вновь проводя по крылу и распушая перышки, что так и ложились под ласковую руку.       — То проклятье не пощадило ее тело, Габби, как и душу… — качает головой Кастиэль и закусывает губу, ощущая предательский комок в горле.       Он и сейчас помнил тот день, ту смерть, что буквально дышала им в затылок, взмахивая полумесяцем косы.       Он помнил и малышку Мэг, в ее синем платье ниже колен и высоких, ездовых сапогах.       Он помнил и шляпку, запачканную в крови Мэгги, что так рьяно (впрочем, как и всегда), ринулась его защищать.       Он помнил и смерть, что омыла его руки, сжимающие тонкий ангельский клинок искусной работы его брата Михаила.       А еще он помнил маленькое тельце синей птички, что застряла меж ветвей многовекового дуба и билась, расплескивая остатки жизни по крупицам.

Ольденбург. Германия. 1785 год.

      Летом 1785 года Ольденбург был как никогда прекрасен. Его пышная, буквально «дышащая» природа, радовала глаз как простого люда, так и искушенных дворян. Окруженный лесами и озерами, городок, пусть и не большой, но довольно миролюбивый, был приветлив с приезжими людьми, раскрывая перед ними двери своих лучших трактиров. Многие, кто побывал тут хоть раз дивились той строгости убранства города, и мягкости, приветливости его жителей.       Яркие, сочно-зеленые луга, служившие пастбищами для скота крестьян, были вечным вдохновителем поэтов и художников, что, не тратя ни сил, ни денег, ни тем более лошадей, устремлялись вон из города, туда, где полуразвалившиеся дома бедняков теснились с вычеркнутыми поместьями Баронов, что утопали в помпезной роскоши.       В этом году лето вышло знойным и изнуряюще жарким. Редкие дожди, что, словно благословление Свыше, орошали засушливую почву, пугая людей неурожаем. Молитвы в строгих, подчас пугающих соборах, не утихали ни на минуту, призывая всех без исключения, замаливать свои грехи, дабы Бог простил их и пролил на землю капли воды, дабы полить так и не взошедшие всходы. Простой люд то может и слушался, с трепетным страхом взирая на сухого мужчину в темной рясе, но дворяне… Они редко посещали мессы, пребывая в праздном безделье, от чего церковь часто назначала «штрафы» им за то, что не посещали лоно веры. По этим «штрафам», каждая голова в семье дворян обязана выплатить в Папскую копилку по три серебряника. Но, как известно…       Ольденбург пусть и был небольшим городком, но жизнь тут била ключом. Дворяне, уподобляясь более большим городам, устраивали приемы и балы, приглашая весь свет городка. Маскарады, что так полюбились в этом городе, устраивал почти каждый уважающий себя носитель «голубой крови», а как вы понимаете, таких было не мало.        Яркое солнце было в зените, когда ворота городской крепости, что кругом окружала Ольденбург, раскрылись, пропуская в город богатую карету. Возница, высокий, страдающий излишней худобой и носящий смешной цилиндр, натянул поводья лошадей, ставя их почти на дыбы. Узкая, бархатно-черная карета с золотым теснением вокруг окон, представляла собой четырехколесный крытый экипаж с полукруглым навесным козырьком над сиденьем кучера.       Звонкое цоканье копыт гнедых кобыл, запряженных в карету, смешивался с городской какофонией звуков, не выделяясь ничем особым. Люди, давно наученные уступать дорогу транспорту, благоговейно отходили в стороны, пропуская экипаж вперед, давая ему беспрепятственно скользить через город. Дети, широко разинув рты, выбегали близко-близко к грязной дороге, чтобы, по привычке, уставиться на приезжающих мимо них и восхищенно галдеть, прижимая ладошки к груди и животу. Но возница не обращал ни на кого внимания, упрямо гоня лошадей дальше – через весь город. Его задачей было не на людей смотреть, а везти важных людей дальше – к поместью местного герцога, где те должны прогостить неделю.       Небрежно сдвинув шелковую шторку с окна набалдашником искусной выделанной трости, мужчина с пронзительными зелёными глаза мимолетом скользит взглядом по толпе, презрительно кривя при этом губы. Весь его вид, от кончика начищенных сапог, и до цилиндра на голове, словно кричит о том презрении к обычным людям, что сейчас таилось в глубине его пронзительных глаз. Казалось, еще немного и он, достав ажурный, надушенный дорогим парфюм платок из рукава дорожного камзола, приложит к носу, дабы не чувствовать смердящий запах нечистот городишки.        Тяжелый вздох вырывается из рта зеленоглазого мужчины, и он опускает шторку назад, не отрывая взгляда от улицы. Но вот, резкое движение вперед и пальцы до боли сжимаю голову льва, что венчала трость. Шторка так и покоится на месте, приоткрывая вид на улицу.       «Этого не может быть», — с непонятным страхом, паникой, неуверенностью уверяет себя мужчина и резко задергивает многострадальную штору, от чего карета вновь погружается в полумрак, нарушаемый, разве что, блеклым свечением нескольких свечей.        Откидываясь назад, на мягкий бархат сиденья, зеленоглазый мужчина невольно задевает сидевшую рядом даму, которая, словно кошка, морщит свой прелестный носик. Она качает головой, прикрывая густо-накрашенный рот ажурным веером, кончиками тонких пальцев касаясь локтя мужчины, словно доказывая себе, что он еще тут, рядом с ней.       — Дин, все хорошо? — спрашивает достопочтенного джентльмена его брат, сидевший напротив них и заполняющий очередные страницы в своем Дневнике, что разложил на своих коленях.       — Все хорошо, Сэмми… — как-то не очень убедительно отвечает Дин, мазнув по долговязой фигуре брата отстраненным, отрешенным взглядом, — Челядь. Одна челядь, да грязнокровки в городе, что славился своими полями и лесами. Вот и все, — врет он, неестественно улыбаясь. Но, если приглядеться, можно увидеть, что мужчину этот факт не очень-то и волнует. Взгляд его зеленных глаз напряженно скользил по обитой темным бархатом, стене кареты, словно ища ответы на что-то. И Сэм, благо не дурак, понимал это.       — Все хорошо… — вновь повторяет Дин, отмахиваясь от навязчивой заботы и опять отодвигает шторку в сторону, вглядываясь в толпу людей, чтобы вновь увидеть то виденье, что мельком привиделось ему.       Но ничего. И никого. Ни единого следа того, кто умер так давно, что его голос, лицо – все, что было им, успело стереться из памяти. И лишь голубые, как самые яркие топазы на подвесках царицы Савской, глаза не исчезали из памяти. Запрятанные в самый уголок, они неосознанно грели очерствевшую душу, возрождая в душе давно забытые чувства нежности и любви.       Или это всего лишь его неприхотливая фантазия, что преобразилось в виденье? Дин не знал, да и знать не хотел.       «То, чего ты желаешь больше всего, но ни когда не увидишь» — с некоторой ехидной звучит в голове ненавистный голос и Дин недовольно морщится, с силой задергивая шторку, отчего натянутая веревочка, на которой она висела, рвется, и легкая, непрозрачная ткань складками опадает на пол.       …а где-то там, в толпе, шел мальчик лет десяти-двенадцати, с копной непослушных, темных, словно сама чернота, волос. Его голубые глаза, обрамленные густым веером угольно-черных ресниц, задорно блестели, а алый, пухлый рот был похож на плод спелого граната – до того сладко-греховными казались пухлые, тронутые влажной слюной, губы. Легкий румянец тронул еще пухлые щечки, выделяясь яркими пятнами на бледной, алебастровой коже. Все было прекрасно в этом невинном создании.        Невысокий, тонкокостный, с длинными ногами и руками, мальчик был красив именно той невинной, непорочной красотой, что восхвалялась в богемных вечерах. Его кремово-белый сюртук, с алыми нитками вдоль линий кромок, выгодно подчеркивал аристократичную бледность лица, оттеняя большие, голубые глаза. А темные, небольшие крылышки, что прикреплены к бархату одежды, создавали эфемерный, почти нереальный образ ангела, который, оставив небеса, спустился на землю.       Кастиэль Новак – тот самый мальчик, которого увидел Дин Винчестер, проезжая в своей карете.       Кастиэль Новак – давно умерший не только в реальности, но и в сердце Дина Винчестера.       Кастиэль Новак – переродившийся, но не умерший.       Кастиил – сын Луны и Архангела, которого изгнали, разорвав в клочья все его крылья, часть из которых подарили демонам.       

***

Небеса сотрясаются, Сверкают молнии. Я излечусь, если ты сохранишь мне жизнь. Не бросай меня. Ты видишь меня? Я сияю. Я так ждал встречи с тобой. Shine (оригинал Years & Years)

      Время неутомимо, когда ускоряет и замедляет свой ход, не давая людям прийти в себя после потерь и приобретений. Время – безжалостная сука, что преследует свои эгоистичные цели. И сейчас, стоя посреди бального зала поместья Милтонов, Дин Винчестер думал, что Судьба с Временем объединились в одно целое, решив сыграть с ним в игру.       Прошло около пяти лет с его последнего визита в Ольденбург. Тогда он был с Элизабет и Сэмом, приезжали так, мимолетом – навестить давнего друга, но на деле же, найти редкие травы для зелья ведьмы. Окончилось ли это успехом или нет, Дин понятия не имел, его это не очень-то и интересовало, но город, пусть и не чистый, провинциальный – запал ему в сердце непонятной, жалобной нотой, что тянула ожиданием чего-то важного, потерянного. Но сегодня, стоя посреди оживленной улицы, по которой он проезжал еще вчера в экипаже, Винчестер ощущал какое-то радостное предвкушение от чего-то непонятного, сакрального.       Сжав сильнее голову льва, что служила набалдашником трости, мужчина медленно направился вперед, к небольшой пекарне и книжной лавке рядом с ней. Какофония запахов и шума смешивались в своеобразный коктейль, заполняя все пустое пространство в пределах допустимого. Но это не мешает, даже наоборот, придает сакральное очарование этому гиблому месту с его гиблыми, немытыми людьми. Хотя почему сразу «людьми»? Вся Европа грязна и смердит, опорожняя свои ночные горшки на головы прохожих, от чего смердящий запах аммиака забивает ноздри, не давая дышать полной грудью.       Дин, воспитанный в другое время и эпоху – эпоху, где твое тело было твоим храмом и достопримечательностью, терпеть не мог налет грязи на безупречной оливковой коже с россыпью веснушек. Принимая ванну каждый день, Винчестер повергал в благоговейный, богобоязненный шок и страх своих слуг, создавая шепотки за своей спиной. Как же так, он не боится Бога, раз смотрит на свое обнаженное тело, касается его, позволяет другим касаться себя, скользя губкой по плоскому, твердому животу и груди. Но Дину Винчестеру было начхать на это. Ему было плевать на мнение каких-то зевак, что перекрещивались при виде его и его семьи, что состояла лишь из трех составляющих:       Элизабет Линфор – Элизанаэль в далеком прошлом. Эффектная брюнетка, вечная спутница Дина, куда бы он не пошел или не поехал. Красивая, статная, за парочку веков научившаяся держаться, аки Королева. Ее глаза цвета самой темной ночи таили в себе все грехи человечества, а тонкие, бледные пальцы обещали сладострастную смерть от падших утех. Но мало кто знал истинное лицо этой женщины. Ее ядовитую душонку, что вскипала от гнева и ревности, стоило только Лизе увидеть Дина с кем-то другим. О, сколько она испробовала на нем приворотных зелий и заклятий! Сколько перевела ингредиентов, истребляя волшебных существ, но все без толку. Ведьме никогда не удавалось привлечь Винчестера-старшего в плане любовном. Лишь плотские утехи связывали их жизни, и одна вечность на двоих. Вечность, на которую сподвигла Дина именно Элизанаэль, обманывая, запутывая, искушая. Доводя своей ядовитой любовью до коллапса(3).       А еще был Сэмми с его острым, холодным рассудком ученого. Его глаза, как самый холодный арктический лед, не выражали ничего, кроме жестокости и вселенской скуки, что томной дамой преследовала Сэмюэля. Младший Винчестер никогда не любил, в отличии от брата и его… «фаворитки» показываться на публике, предпочитая шуму бальных залов полумрак своей комнатки, где он спокойно мог бы заполнять и дальше свои воспоминания, так тщетно стараясь не потерять себя в этих однообразных днях, что в последствии, складывались в вечность.       Семья. Какая ни какая, но семья. Пусть рваная, битая и эгоистичная, переполненная ядовитым маслом и построенная на желании любить, но семья… Ибо другого им теперь не дано.       Ни Элизанаэль с ее безумной одержимостью Дином.       Ни Сэму, который продал душу в надежде сохранить все те чувства и воспоминания к Габриэлю.       Ни Дину, который предал человека, что был дороже жизни ему и которого любил он без безумия похоти и плоти…        И что было бы, если бы тогда, в Микенах, он не переступил черту Безумия… Если бы не отдался бы во власть тех Богов, алтари которых прячут в подвалах заброшенных домов…        Но, переходя размытую вчерашним дождем дорогу, Дин Винчестер глубоко вздыхает и трет переносицу. Он никогда не любил рассуждать на тему, что могло бы быть, если бы он или они… Это пройденный материл. Он прошел и его не изменить. Даже Смерть не понаслышке знала этот факт. Ничего нельзя было изменить, ибо Вечность расписала все на многие года и столетья, надеясь повеселиться, наблюдая за этим неумелым, явно любительским драматическим спектаклем с рейтингом 18+.       И вновь тяжелый вздох, и вновь шаг за шагом, но вот, юркая, как звезда, падающая с неба, фигура неспециальное сбивает Винчестера с ног, от чего тот, не удержав равновесия, делает полукруг всем корпусом и приземляется на тротуар. Цилиндр падает на землю, пачкаясь, как и плащ, в грязи. Дин злобно чертыхается, с силой сжимая трость, желая лишь одного – этой самой тростью хорошенько преподать наглецу урок хороших манер. И он бы так и сделал, если бы не рука, затянутая в кипельно-белую перчатку, не оказалась перед его носом, а только ломающийся голосок не произнес:       — Сэр, простите, сэр! Я… я не заметил Вас, — и Дин, фыркнув, грубо отталкивает руку невольного виновника, чтобы в следующее мгновение встать самому. Пусть он и испачкан с ног до головы в грязи, но его поза, осанка… Все так и кричало о том презрении, что выражал Дин Винчестер этому «доброму самаритянину».       — Смотри куда идешь, сопляк, — так и выплёвывает Дин обидные слова, тщательно отряхивая безвозвратно испорченное одеяние.       — Я… я… простите… — и вновь этот голосок. Этот человек что, не понимает, что нарывается?!       — Послушай ты… — начал Дин, поднимая глаза на юношу и замирая на полуслове. Его руки мелко подрагивают, а пальцы сводит непонятной судорогой.       Глаза. Такие голубые и бездонные, как океаны, в глубине прозрачных вод которых поблескивает жемчуг. Эти глаза… столь знакомые и незнакомые одновременно… Они, как отражение прошлого, сейчас смотрят на Дина Винчестера столь невинно и потерянно, что хочется засмеяться. Засмеяться над всем: над насмешкой Судьбы, что сводит их вновь и вновь, не давая покоя ни одному, ни второму; над самим собой и своими глупыми мечтами, что снова пробуждались под взглядом этой голубой бездны. Но Дин молчал, взирая на свой Визави.       — Ты… — и вновь шепот, что больше похож на скрежет по стеклу. Мужчина сглатывает вмиг образовавшийся ком и облизывает губы, не отрывая взгляда от юноши, что смущенно потупил свой взор.       Этот мальчишка… Он, как ожившая картинка из прошлого, что не хотела его покидать никогда. Только там, в том прошлом он был в тонких шелках и тяжелой парче поверх одеяния востока, с радостным блеском в глазах, а тут…       «Так близко…» — растерянно думает Дин и уже хочет протянуть руку, что бы убедиться, что это не сон. Но он вовремя одёргивает себя, хмуря русые брови.       — Я? — недоуменно смотрит на него голубоглазый юноша, указывая тонким пальцем себе в грудь. Он склоняет голову чуть в бок и приоткрывает пухлый ротик, от чего сердце Дина щемит в груди от столь знакомого жеста.       — Кастиил… Ты… ты же Кастиил? Да? — и вновь скрипучий хрип вырывается из горла, неприятно нарушая реальность сюриалистичностью момента.        Дину очень хочется верить, что это именно он, его ангел в белых шелках, как тогда, сто с лишним лет назад, нашедшийся так внезапно в диковинном саду. И легкий кивок, служивший ему ответом, подтверждает его опасения. Но опасения ли это? Даже самому себе боясь признаться в желании вновь увидеть Кастиила, Дин, из-за дня в день гнал от себя эти мысли и чувства, уперто пытаясь забыть место, где был похоронен человек, что умер от его руки. Забыть и улыбку – нежную, как бутон розы, и столь же сладкую на вкус, как кусочек коричневого сахара.       «От… Откуда вы меня знаете? Мы… Мы раньше встречались, да?» — было ясно, что ни капельки страха не было в этом пусть и юном, но смелом существе. Да, наивен, да, невинен, но никак не трус. Вон как его руки свободно болтаются вдоль тела – ни намека на напряженность.       «Столь невинен, что аж смеяться хочется» — мелькает в голове Дина и тут он понимает одну истину. Истину, что приятной истомой греет его сердце и душу. Кастиил, который стоит перед ним, Кастиил, что в этом времени, ничего не помнит о прошлом, и вряд ли что-то вспомнит вообще. А это значит…       «А это значит, что я никому не расскажу о его нахождении. Не расскажу, не покажу и не убью.»       «И ты сможешь все исправить, Дин Винчестер. Все то, что натворил и мог бы натворить», — словно шепчет ему кто-то, и мужчина понимает, что да, это шанс. Шанс все исправить. Шанс выбраться из клоаки, в которую сам и влез. Шанс….       — Ты меня, скорее всего не помнишь, Кастиил, — взять себя в руки, дежурная, обаятельная улыбка и легкий поклон – Дин быстро, по привычке меняется, превращаясь из холодного, лощенного сноба в добродушного, старого знакомого семьи. И плевать, что это не так просто, ему нужно это чертово доверие Кастиила! Нужно и все тут.       — Да… Скорее всего… Вы мне знакомы, но я не могу вспомнить, где и когда я видел вас, Господин…?       — Дин. Дин Винчестер, Кастиил. Можешь звать меня так, — и легкая улыбка касается пухлых, чувственных губ, а зеленые глаза предвкушающе горят потусторонним огнем ада.       И никто из них не знал, что история, как и судьба, ведет свой счет, что каждый танец, что будет подарен впоследствии на балах Дину Кастиилом, будет отнимать по части белых перьев, в маленьких крыльях, прикрепленных вечно к сюртуку. Что каждое прикосновение этих двух людей, будет рождать еще больше злобы в агатовых глазах, и в последствии все это закончится тем, что истерзанное тело Кастиила найдут на старом кладбище, заботливо положенного в гроб. И на его безымянном пальце будет кольцо, с гравировкой, которую никто не сможет прочесть. А маленькая птичка, окровавленная, со спутанными синими перышками, будет бездыханной куклой лежать рядышком на подушке, как символ еще одной ушедшей души.       И никто не пойдет дальше, за склеп, чтобы увидеть мужчину, что с силой держал за пояс умирающую женщину, не давая ей выдернуть из живота клинок, блестевший в свете луны. Зеленые глаза мужчины медленно потухают, но он все так же уперто будет не выпускать ведьму из своих рук, не давая ей восстановиться, чтобы жить дальше и искать Кастиила вновь и вновь. Дин не позволит этого снова. Не позволит никому навредить его мужу в будущем. Пусть он перестанет быть самим собой там, через множество веков, но его любовь не умрет, навсегда оставшись с Новакам.       Вы, наверное, спросите меня, как же получилось так, что Кастиил и Дин поженились? Как вышло, что умерли они ровно через месяц, после своего тайного венчания. Рассказать я могу Вам, но будете ли Вы слушать, дорогой мой читатель, ведь рассказ этот, долог, как и сама жизнь. Начну, пожалуй, я не с того, как они сблизились, ведь и так понятно, что эти двое, связанные самой жизнью и смертью, могут преодолеть все, чтобы это ни было.       Жизнь, как красивый пазл, складывалась для них, как по нотам. Первая встреча через столь долгое время расставания; желание вновь узнать друг друга; прогулки и невинные прикосновения к рукам, хотя плоть так и кричала о сдерживаемом порыве прижаться друг к другу и утолить первостепенный голод; наконец, первый поцелуй под сводами раскинувшегося тополя; а дальше… дальше первая ночь, проведенная в постели Дина. Он тогда был нежным и неторопливым, и, говорить по правде, не лишил бы Кастиила невинности, если бы тот сам не пришел к нему во время своей первой течки. А потом, на следующий день, было тайное венчание, на котором были лишь Дин и Кастиил.       Никто из их семей не знал о том, что они вновь встретили, и что Касси, малыш Касси, вспомнивший все, был счастливее всех на свете, ведь его любовь была тут, рядом с ним. Но счастье было не долгим.       Элизанаэль. Элизабет. Лиза. Красивая и полная яда, как гадюка. Она узнала все, как бы Дин не скрывал Кастиила, как бы не прятал его. Она узнала и отомстила, призвав из самых глубин ада Аластора себе в помощь. И тот помог, создав колдовской мешочек вместо сердца Дина. Помог убить Кастиила и Мэг, что выпрыгнула, как черт из табакерки на них из самого ада, как и он. Но не спас Лизу, которая, проткнутая ангельским кинжалом, была прижата к умирающему Дину и не могла спасти себя.       «Пусти меня, ублюдок!» — шипела она, вырываясь из сильных рук, но жизнь все же медленно уходила из ее ослабевающего тела. Он держал ее до конца, пока она не умерла, застыв поломанной статуэткой в вечности кладбища.       А потом умер и Дин, уже не видя, как высокий, сухой человек, что управлял их каретой, подходит к нему и с размаху проникает в его грудную клетку, с хрустом ломая ребра. Он неаккуратно вынимает сердце и сжигает его в адском пламени, заменяя ведьмовским мешочком. Это решит множество проблем в будущем. Таких, как пресловутая любовь. Теперь Дин будет верной собачкой для них. Верной блохастой тварью, управляемой им и этой ведьмой. А Кастиил… Пусть живет. Пока. Его последнее перерождение не за горами.

***

«Я рисую черной краской На стене тупое слово - Для меня оно не важно, Для тебя оно не ново; Для меня оно напрасно, Для тебя необходимо. Я рисую черной краской - Я рисую криво-криво Пуля в сердце Мозг на дверцу Нимб и крылья Одеваем Белый плащик» T.A.T.U. - Белый плащик

Наше время.

      Выныривая из неприятных воспоминаний, Кастиэль невольно касается своего плоского живота и вздрагивает. Он до сих пор помнил, как Элизанаэль наносила удары ритуальным кинжалом в его обездвиженное наркотиком тело; как кричала, что ненавидит его и его отродье, засевшее в юное тело мальчишки. Кастиэль помнил это все, и даже больше.       Когда появилась Мэг – было поздно, он был на последнем издыхании и ангельский клинок, блестевший в окровавленных руках, вот-вот должен был упасть из рук. Но Мэг не позволила. Она прекрасно понимала тогда, на что идет и не жалела, когда опасное проклятье настигло ее, ломая все кости, как тонкие спички. Но Кастиэль тогда успел привязать душу к птичке певчей, что попала в лапы коршуна. Успел привязать, но не спасти саму Мэг, обрекая демоницу на вечность в животном теле. Но девушка не возражала, она прекрасно все понимала.       — Касси… — тихо зовет его Габриэль, проводя пальцами по спутанным волосам. Средний брат был одним из немногих, кто знал правду о том перерождении Кастиила и причине его смерти. Он был не глуп, и не слеп, да и старшие братья замечали, но, то ли следили так, то ли Кас был хорошим конспиратором, но ничего не заметили они.       — Нам надо пойти в его дом, Габриэль. Нам надо спасти его, понимаешь? — закусив губу, прошептал младший Новак, сглатывая вязкую слюну. В его сознании опять все померкло, перепуталось, встало с ног на голову.       Столько воспоминаний, столько сил, что аж тошно становилось от этого. Но это его бремя, его ноша, которую он будет нести, даже если лишится ног. Кастиэль обязательно спасет Дина, как когда-то тот спас его от Элизанаэль.       — Ох…. Мой маленький Кастиил… — с нежностью произносит Габриэль и качает головой. Он с неохотой встает, чтобы взять свой мобильный и написать Сэму короткое SMS с просьбой о двух приглашениях на предстоящий прием в замке Винчестеров.       Кастиэль с благодарностью смотрит на брата, когда тот отвечает на незамедлительный звонок своего… любовника(?) и порывисто обнимает, шепча:       — Спасибо, мой милый архангел… спасибо тебе, — и впервые за всю жизнь, окрашенные в черный, крылья Кастиэля, что были спрятаны под широким пледом, стали покрываться серебряной дымкой, словно сама Луна благословляла его.       — Будь осторожен, мой ангел… Они… они захватили всех в этом городе. Нам не на кого надеяться, ведь мы одни, мой милый Касси. Сегодня вечером решится все, ибо тянуть больше нельзя.        Время пришло. Финальный аккорд в этой музыке. И все решится уже скоро. Завтра вечером, если быть точным. Огромный зал встретит гостей прекрасным оркестром, а тяжелая люстра с изумительными свечами вместо лампочек, будет бросать ярко-желтые блики на гостей.       Это будет бал-маскарад, который посетят все жители этого проклятого городка. Их алчные лица будут скрыты за атласом богатых масок, а тучные, изнывающие по плотским утехам, тела, будут затянуты в парчу маскарадных костюмов.       И Кастиил будет тут. В нежных шелках востока, как тогда, в прошлом. Его голову будет венчать венок из нежно-розовых роз, а крылья, огромные, черные, будут украшены золотом, как любил когда-то делать Люцифер в прошлом.       Рядом же с братом будет Габриэль, и его три пары крыльев будут сверкать в свете свечей. Он не будет больше прятать свою омежью сущность, источая сладостный запах. Его темный камзол будет выгодно гармонировать с золотом тяжелых крыльев. Но никто не обратит на них внимание. Ведь это маскарад.       (4) Humanity \ До свидания,       Auf wiedersehen \ Человечество,       It's time to say goodbye \       Пришла пора прощаться.       The party's over \ Окончена игра,       As the laughter dies \ Умолкнет смех       An angel cries \ И плачет ангел...       А там, в самой нише будет стоять Люцифер. В ожогах по всему телу и с подрагивающими руками. Темная, как сама ночь, маска, будет закрывать его лицо, но безумные глаза будут внимательно следить за братьями, что бы ни один ублюдок не смел коснуться их, ведь он не зря продал себя, как и свои крылья.       Его никто не заметит, даже младшие братья, ведь Люцифер давно мертв. Он лишь на время смог завладеть телом мальчишки Самадриэля, но потом пришлось уйти, ибо столь слабое тело не могло выдержать больше его – сгорело бы, как и его собственное сейчас.             Humanity \ Человечество,       It's au revoir to your insanity \ Конец вашему безумию,       You sold your soul to feed your vanity \ Вы продали душу ради тщеславия,       Your fantasies and lies \ Фантазий и лжи.       Михаил, милый старший Михаил. Он тоже был тут, но в качестве шоу, забавы от Аластора. Прикованный за белоснежные крылья, он будет гвоздем программы. Возвышаясь на кресте, он будет свисать и его кровь окропит алтарь Богов, дабы насытить их пресвятым. Но это будет потом, а сейчас…       Сейчас медсестра, красивая, с темными волосами и раскосыми глазами, кажется ее звали Руби, вводила ему лекарство внутривенно, алыми, наманикюренными ноготками скользя по его сильной руке. Она что-то говорила Новаку-старшему, но тот уже не слышал ее, погружаясь в сон и болезненно ощущая, как его переворачивают на живот и оголяют спину, позволяя вырваться двум белоснежным крыльям на свободу.       You're a drop in the rain \ Вы - капля в ливне,       Just a number not a name \ Вы - лишь цифра, а не личность,       And you don't see it \ Но вы этого не видите!       You don't believe it \ И не верите!       At the end of the day \ В конце концов,       You're a needle in the hay \ Вы - иголка в стоге сена,       You signed and sealed it \ И вы подписались под этим!       And now you gotta deal with it \ А теперь вам жить с этим!       Humanity \ Человечество,       Humanity \ Человечество,       Goodbye \ Прощай!       Goodbye \ Прощай!       Маленький Сэм Винчестер. Сэмми. Сэмюэль. Вечно ищущий знания там, где не надо… Он сожжёт все свои дневники и вновь попробует отказаться от самого себя, дабы быть с тем, кто дороже ему, чем ум и сила. Но выйдет ли у него это, ведь, в отличии от брата, у которого нет сердца, он не имеет души как таковой. И это никак не исправить.       Когда он будет спускаться по винтовой лестнице вниз, к гостям, он сразу заметит своего визави, и что-то в груди потеплеет, но в тоже время там, внутри него, будет все холодное и заледенелое. ОН НЕ УМЕЕТ ЧУВСТВОВАТЬ. И не научится. Никогда.       Be on your way \ Идите своим путем,       Adios amigo there's a price to pay \ Прощайте, вот цена       For all the egotistic games you played \ Всех ваших эгоистических игр,       The world you made \ Ваш придуманный мир       Is gone \ Исчез!       Дин. А что Дин? Ему все равно на праздник. Ему все равно на жену. Ему все равно на все. Он, стоя на балконе, будет выкуривать одну сигарету за другой, всматриваясь в небо, где будет висеть жёлтый диск луны. И что-то в этот момент в его душе перевернется, только он сам этого не поймет. И выбрасывая очередную сигарету, он заметит ангела с черными крыльями…       И презренно усмехнется, подумав, что было бы не плохо ощипать эти перышки, или же оторвать к чертовой матери эти крылья и повесить над камином, чтобы смотреть, любоваться ими в темные ночи ожидания его. Обладателя той безграничной синевы, что виделась Дину везде.       You're a drop in the rain \ Вы - капля в ливне,       Just a number not a name \ Вы - лишь цифра, а не личность,       And you don't see it \ Но вы этого не видите!       You don't believe it \ И не верите!       At the end of the day \ В конце концов,       You're a needle in the hay \ Вы - иголка в стоге сена,       You signed and sealed it \ И вы подписались под этим!       And now you gotta deal with it \ А теперь вам жить с этим!       Humanity \ Человечество,       Humanity \ Человечество,       Goodbye \ Прощай!       Goodbye \ Прощай!       Но ничего не происходит просто так. Ни одно событие не пройдет так просто, без вмешательства иных сил. Луна, лишенная себя, все же спустится, приняв вид юной девы, как делала ранее. Ее поступь будет легка, как падающий снег, а ее взор синих глаз печален. Она не сможет войти в дом, где проходит бал, ибо блоки, стоящие там, не пропустят никого лишнего. А стоящий рядом с ней не высокий, неряшливого вида мужчина с взъерошенными, чуть кудрявыми волосами и с аккуратной бородой, мягко возьмет деву за руку, прошептав:       — Наш сын справится, Луна… Он сильный и смелый. Он справится, — и заберет деву с собой, мягко и благоговейно обняв ее за плечи.       Run and hide there's fire in the sky \ Бегите и прячьтесь, ведь небо пылает!       Stay inside \ Одумайтесь,       The water's gonna rise and pull you under \ Вода поднимается, вас накрывает,       In your eyes I'm staring at the end of time \ В глазах ваших вижу конец света.       Nothing can change us \ Ничто нас не изменит,       No one can save us from ourselves \ Никто не спасет нас от нас самих...       А братья… Братья Новаки, стоящие в зале и взирающие на эту толпу стервятников, будут понимать, что это последний раз, когда они видят их всех. Это последнее, что они видят. Что это конец. После этой ночи ничего не будет, как прежде. Либо они умрут, либо… А что "либо"? Все давно решено. И Кукушка, которая ведет отсчет, давно остановилась на своей отметке, ожидая хода ангелов.       "Моя малышка Клэр, запомни, папочка очень любит тебя… " — было последнее, что прошептал Кастиил, перед тем, как отослал дочь из Ло-Энда. Это было последнее, что он сказал ей по телефону перед тем, как войти в замок Дина Винчестера. Это было последнее, что Кастиэль сказал своей дочери, Клэр Новак.       You're a drop in the rain \ Вы - капля в ливне,       Just a number not a name \ Вы - лишь цифра, а не личность,       And you don't see it \ Но вы этого не видите!       You don't believe it \ И не верите!       At the end of the day \ В конце концов,       You're a needle in the hay \ Вы - иголка в стоге сена,       You signed and sealed it \ И вы подписались под этим!       And now you gotta deal with it \ А теперь вам жить с этим!       Humanity \ Человечество,       Humanity \ Человечество,       Humanity \ Человечество,       Goodbye \ Прощай!       Goodbye \ Прощай!       Goodbye \ Прощай!       Goodbye \ Прощай!