Мир, которого нет

«Этот мир страшен, как грех,

и почти так же восхитителен.»

      Мир никогда не изменится. Он никогда не станет таким, каким бы мы хотели его видеть. Он не подстроится под нас, как бы мы того не хотели. Мир – не более, чем творение безумного мастера, который водит потрепанной кистью по мировому холсту, в хаотичном порядке располагая, разбрасывая ярчайшие краски вечности на нем. Банки, пыльные от времени и с зеленоватый налетом на стеклянной грани, наполнены до отказа этой самой краской — только обмакни самый кончик мягкой глади кисти и вуаля, маслянистые капли опадут яркими гранатовыми зернами на старинный пол мастерской, срываясь от своей тяжести с кончика кисти. И искусный рисунок, штрих за штрихом, будет появляться из первобытной тьмы, ложась неравными линиями на шершавую поверхность. Но ты не поймешь и не узнаешь этот рисунок. Даже не увидишь. Для тебя и меня он будет лишь неаккуратно кляксой, как те, что опали гранатовыми зернами на пол.       Рисунок Вечности… Так назовет свое творение неизвестный автор, а потом исчезнет, как и его имя в руинах истории. Исчезнет навечно, затерявшись в рукописях старцев и летописях. Творец уйдет, а может и умрет — кто знает, но его рисунок, его шедевр… Он вечен, как и пыль на нем.       Рубиновые капли гранатовой краски никогда больше не опадут на пол пыльной мастерской. Краски со временем иссохнут в своих стеклянных сосудах. Превратятся в цветной порошок, что рассыпается при порыве ветра, хлынувшего из раскрытой настежь двери. И холсты, что ждали своей очереди, сиротливо сгруженные у стены, больше никогда не почувствуют на себе нежный, любящий взгляд своего мастера.       И когда эту мастерскую найдут, обнаружат — все исчезнет, как исчезает свет во тьме. Все разобьется, разрушится. И новые краски — грязные, наполненные запахом пресловутой серы и гниения, заполнят грубо сколоченные полки мастерской. И киски сломаются. Их мягкие глади облезут в разные стороны, оголяя, обнажая пустую суть прошлого. И демоны будут смеяться, смотря на все это. Меняя привычный уклад на адскую муть.       Мир – полотно мастера со старинными руками творца. Мастера, который давно покинул свою мастерскую, отдав ее во власть другим, более злобным, завистливым сущностям, тварям. И сейчас холст, на котором когда-то цвели ярчайшие краски, смешиваемые рукой безумца, пустовал, спрятанный в кладовую Вечности и накрытый атласной тканью. И никогда более его никто не достанет, чтобы вернуть те забытые краски миру. Но, нет незаменимых вещей. Демоны создали свой холст, капнув на него новой краской — темной, как сама суть ада.       Они создали новый мир на руинах старого. Но не учли, что невозможно создать новое, пока не уничтожили прошлое, так что… Не было ничего нового — лишь забытое старое.       Мир, который никогда не изменялся. Мир, который пылится забытым холстом в кладовой оскверненной мастерской. Мир, который…       Этот мир забыт, брошен своим создателем.       Этот мир отдан на стол в качестве главного блюда демонам.       Это мир – Мир, которого нет.

***

«Нельзя мне сдаваться, Но нет сил сражаться. От судьбы своей не спрячусь… Ты будь со мной, молю!»

      Бушующий огонь, подобно добродушному псу, стелился по полу, яркими языками пламени скользя по многовековому антиквариату. Сгорай в этом жаре, мой ангел. Сгорай и теряй свои золотые перья. Пусть твой святой венец невинности, венец принадлежности к высшим чинам, расплавится в этой первобытной стихии. Так же, как и мы с тобой, все погибнет в этой комнате. Все сгорит, истлеет, превратится в прах вечности. И даже Михаил, что так рьяно стремился защитить свою семью не смог ничего изменить.       Я предугадал все, любовь моя. Мой Габриэль. Я нашел все выходы, все лазейки и все, все они вели к этому мгновению. Мгновению, когда ты, пораженный, с опавшими крыльями, упадешь в мои объятья. И пусть сейчас, и пусть мы умрем, сгорев дотла в этом священном огне цвета небес, но я рад, что ты со мной. Я счастлив, что наконец получил то, что желал больше, чем свою жизнь, душу.       Ну что же, что же ты молчишь, мой ангел?! Или ты умер уже? Невозможно! Немыслимо! Нет-Нет-Нет! Я не верю, что это правда, Габриэль! Ты не мог уйти раньше меня! Не мог бросить, оставив в этом пламени, что жаром жжет мои руки. Нет, не уходи, молю! Не уходи, мой Габриэль, не оставляй меня наедине с моим безумием. С самим собой.        Провожу холодной рукой по твоему влажному лбу, сглатываю комок в горле. Ты мертв, и тебя не вернуть, но я не огорчен и даже не глотаю сухие слезы, что встали комом в горле. Я счастлив, ведь впервые за века могу тебя обнять. Я не Дин, не мог просто так подойти к своему безумию. Не мог подойти к тебе и сказать: «Хей, Габриэль, давай создадим семью, и ты нарожаешь мне кучу миленьких ангелочков без души, ибо у меня ее нет!»       Липкий страх вместе с огнем подбирается к нашим телам. Я не вижу мертвого Михаила, что лежит рядом. Я не вижу ничего, кроме тебя и твоих горящих крыльев. Мягкие перья вспыхивают, как бумага, как сухие поленья в камине, и столь же быстро сгорают, оставляя после себя лишь крохотные частицы пепла.       Знаешь, мне впервые страшно, Габриэль. Впервые я жалею о том, что совершил, но… Нет! Хах, нет, не жалею. Я ведь получил то, что заслужил? Получил тебя. Не так ли? Получил твою любовь, твой взгляд с нежностью ко мне. Ко мне, человеку, которого лишили всего: выбора, души, себя самого, тебя, в конце концов.       Поднимаю глаза к потолку и впервые молюсь. Не знаю, кому и зачем, но того требует что-то внутри. Это что-то… Оно горячее и тяжелое, как огонь, обжигает все внутри. Нет-нет, Габриэль, это не сердце. Я знаю это.       Как же горячо, мой архангел! Как же горячо… Я горю заживо, не умирая, как ты. Кто-то очень любит тебя, раз дал заснуть на веки и не почувствовать ту боль от сгорания. Я горю, Габриэль, горю и не сгораю, как феникс. Только не возрождаюсь. Я не заслужил этого. Но вот ты… Хах, хотя, кого я обманываю? Ведь мы прекрасно знаем, что, куда бы ты не последовал, я всегда пойду за тобой. Не важно, куда и зачем. Не важно, когда – я везде тебя найду.       Крепче обнимая твое пустое тело, я смотрю на свои ноги. Они все в огне, как, в прочем, и наши тела. Но я ничего не чувствую: ни боли, ни желания бежать. Я впервые счастлив, держа тебя в своих руках. Ты ведь не убежишь, да, Габриэль?       Невольный вздох вырывается из моего рта, когда кожа на лице начинает покрываться волдырями от высокой температуры в зале. Скоро конец, я знаю, но… Мне не жаль, что я так много ненавидел. Мне не жаль, ведь я ненавидел не тебя, а Дина. Дин-Дин-Дин… Все время он! Даже ты говорил про него, хотя должен был говорить про меня! Ведь лишь я был у тебя! Лишь мне принадлежал ты! Я… я ненавижу своего брата до такой степени, что позволил демонам забрать его. Позволил Лизе забрать его. А знаешь почему?! Просто он заслужил это. Заслужил страдать над своей «любовью» к Кастиилу. Ведь именно я направлял брата в те города, где был этот долбанный омега! Именно моими руками вершился самосуд над невинным! О, если бы Дин только знал, Габриэль… Только знал…       Безумная усмешка змеится по моим губам, и я смотрю последний раз в окно – на сад, где стоит Дин и желаю лишь одного, что бы он умер! Умер и не вернулся! Я ненавижу его! Ненавижу эту мразь, отнявшую у меня тебя!        Я горю так медленно, что становится смешно и страшно одновременно. Но куда же еще больше, спросишь ты меня? Но конец близок – я чувствую его, как и смерть, что стоит позади.       А нет, не смерть – Люцифер. Он ужасен, если честно. Хотя, я, наверное, не лучше. Обугленный, обожжённый… Его крылья потеряли оперенье и кожа, натянутая меж костями и суставами, кое-где порвалась, не выдержав. А глаза… Сколько в них ненависти! Истинный ангел мести! Пардон, демон.       — Привет, — с хриплым смешком киваю ему и замечаю брезгливость в его взгляде. Наверное, он ненавидит меня. Не знаю. Я, наверное, сам себя тоже бы ненавидел, если бы умел, но… Вся моя ненависть ушла к тебе, мой дорогой брат.       Рука Люцифера – обожжённая, со свисающей кожей, касается моей щеки и я чувствую, как короткие ногти впиваются в нее, стремясь проникнуть глубже, а шипящий голос ядом льется в мои уши:       — Ты не умрешь, Сэмми, ибо дыба ждет тебя в твоем персональном аду. — А потом… потом наступает тьма, которая не пройдет никогда.       Когда Люцифер распахивает свои сломанные крылья и уже хочет подхватить за шкирку бессознательное тело младшего Винчестера, кто-то останавливает его, касаясь обжигающе-горячей рукой его плеча.       — Оставь его, брат, — шепчет невредимый и живой Михаил, и встряхивает свои крылья, отчего отмершие перья мертвым грузом опадают прямо в огонь.       — Почему же, Михаил? — с рыком восклицает Люцифер. Он совсем не удивлен тому, что его близнец жив. Даже напротив, кажется разозленным.       — Он тут ни при чем. Такая же пешка, как и мы, дорогой мой брат, — морщится старший и складывает белоснежные крылья за спиной, чинно выпрямляясь, — Он должен сгореть тут, как и мы. Ты прекрасно знаешь это, Люцифер. Иначе, ничего не выйдет. Иначе…       — Да-да, знаю, — картинно закатывает глаза младший из близнецов и небрежно бросает тело Сэмюэля Винчестера в огонь, туда, где горел Габриэль, — Иначе нам не выбраться из Уробороса (1) .       — Именно, — кивок и Старший Новак трет переносицу. Им остается лишь смиренно ждать, когда же огонь, насытившись всем остальным, перейдет к ним, чтобы пожрать. Что бы убить. А как известно, ожидание — самое страшное, что есть на свете.

***

«Мне страшно всегда жить наедине с самим собой. Тебя я люблю, себя — нет. Мне хочется быть иным, лучшим, чем сейчас, хочется вновь и вновь начинать все сначала, меняясь, как змея меняет кожу. Я сам себе надоел. И тем не менее вынужден оставаться собой не день, не месяц, на всегда. Мысль об этом ужасает меня.» © Бернард Шоу. Назад к Мафусаилу

      Кастиилу не надо говорить о пожаре. Кастиилу не надо показывать, что горит и кто горит. Он уже знает. Знает и… нет, он не не верит; как маленький не мотает головой из стороны в сторону; не вытирает хрустальные слезы белоснежным рукавом шёлкового одеяния, оставляя на нем размытые влажные следы. Нет, Кастиил не расстроен. Он ожидал чего-то подобного, ибо… Ибо по-другому не выбраться из этого круга.       Аккуратно ступая босыми ногами по сочной, покрытой ночной росой, траве, Новак слышит легкую песнь ветра, что шелестит в листве многовековых деревьев. Этот сад, как отражение прошлого, так же манит к себе, таинственно поблескивая разноцветными цветами. Как воспоминания, которые, по сути, должны померкнуть с годами, словно старинные фотографии в альбомах дедушек и бабушек. Акации, белоснежными гроздями свисают с кустарников, склоняя их ветви к самой земле, насыщая ночной воздух своим непревзойдённым ароматом. Лилии, небольшими клумбами устроенные в каком-то немыслимом порядке, гордо пестрят бутонами, которые, вопреки законам природы, раскрыли свои лепестки, тянясь тычинками к ласковому кругу луны. Кустовые розы, расположенные полукругом у кованной скамейки, нежно-розовыми бутонами манили неискушенные взгляды своим нежным видом. Фиолетовые георгины, нарциссы ярко-желтого оттенка, синие гортензии и незабудки, что завершали этот по истине величественный ансамбль.       Кастиил ступает не спешно, наслаждаясь ночной прохладой, что росой оседает на лепестках цветов. Он не видит того, кто стоит на балконе и неспешно курит, наблюдая за ангелом. Кастиил не видит или не хочет видеть. Его голубые глаза влажнее обычного, а крупные слезы утраты устремляются по бледным щекам вниз, желая опасть на землю. Желая слиться с росой.       — Что же мы наделали… — тихонько шепчет Кас, поднимая глаза к небу. Его крылья распростерты за спиной и украшены золотом заботливым Габриэлем. Габриэлем, которого теперь нет…       Вглядываюсь в небо, Кастиэль не замечает, как к нему подходит мужчина. Его походка плавная, с ленцой. Скользит так, словно хищник, вышедший на охоту ради забавы, а не еды. Это мужчина… Весь его образ несет, кричит о затаенной где-то внутри опасности. Как и все гости, он одет в бархатно-черный сюртук, но, в отличии от других, он идет ему. Статно, величественно подчеркивая подтянутую, сильную фигуру. Вопреки остальным, лицо его не скрывает кружево маски. Да и зачем это, право? Дин никогда не любил эту вульгарную традицию. Он же не оргию устраивает. Ведь нет?       Шаг, еще и вот они стоят напротив друг друга, ничего не говоря. Молчат. Но молчание намного лучше, намного важнее слов, считает Кастиил. В молчании больше граней, больше ответов на незаданные вопросы. Глядя друг другу в глаза, ни один из них не делает шага на встречу. То ли страх, то ли… Кастиил не знал, да и знать не хотел. Дин не изменился, разве что щетина стала более заметной, что придавало его лицу более… сексуальный вид. А так… Так, как и всегда: привычная презренность и легкая брезгливость во взгляде, смешанная с затаенным интересом. И да, отвечая на ваши вопросы, которые, как я уверена, появились у вас, во взгляде Дина не было и толики узнавания ангела. Да и должно ли быть, спрошу я вас? Ведь помнят лишь свободные — рабам не дано такого счастья.       Не замечая жадности к глубине колдовской зелени, Касси делает опрометчивый шаг вперед — навстречу неизбежному. Его крылья вздрагивают и еще больше пушатся, словно недовольные, но что они могут сделать против своего владельца? И… это действие не ускользает от внимательных глаз Дина. Мгновение и Новак кричит: истошно, на взрыв. Его глаза широко раскрыты, и в них плещится океан страха. Винчестер небрежно, с каким-то садистским наслаждением схватил его за крылья, пальцами зарываясь глубже в перья, неаккуратно царапая тонкую, нежную кожу, словно желая продырявить ее. Да, и в целом, ему не надо прилагать усилий. Нежная кожа, подобно тончайшему папирусу, рвется от давления, окрашивая все в багрянец. Кастиил дергается, кусает губы, стонет раненой птицей, но тем самым причиняет себе еще больше боли. По мозолистым пальцам Дина течет бордовая, горячая кровь и демону хочется ее слизнуть, но он терпит, ибо самый сок впереди.       — Вот ангелок и попался… — шепчет Винчестер и его раздвоенный язык скользит по порозовевшей скуле мальчишки. — Бегал-бегал и попался в капкан к злому охотнику.       «Ты знал, что это будет, дорогой Кастиил. Знал и все равно пошел на это. Так что, терпи, дорогой ангел», — издевался внутренний голос над Новаком, пища противно, как будто бы кто-то засел внутри. Кто-то посторонний, противный, злой…       — Дин… — хрипит Кастиил, ощущая, как Винчестер по одному вырывает перья из крыла, — Дин, прошу, хватит… Очнись! — молит ангел, трепеща от боли в сильных руках. Он никак не сопротивляется, так как знает, чем это чревато для него. Его крылья неподвижны, обездвиженные каким-то заклинанием. Не пошевелиться, не вырваться из этой пытки.       — О нет, мой милый ангел. Не рыпайся, иначе, — и как бы нечаянно, Дин «неловко» дергает руку на себя, все так же, не выпуская перьев и вот, целый ворох черного пуха в его руке. Кое-какие перышки были выдернуты с корнем, с кусочками кожи, — Упс. Какой я неловкий, Касси, — делает обманчиво невинное выражение лица Винчестер и небрежно бросает перья себе под ноги, брезгливо вытирая руку о белоснежное одеяние Новака.       — Д…Дин, — со всхлипом, хрипит Кас и жмурится на мгновение, сдерживая слезы. Адская боль резкими толчками разносилась по израненным крыльям.       «Прекрати! Прекрати! Прекрати!» — кричат глаза Кастиила, но Дин, словно слепой, не видит, или не хочет видеть этого. Он методично, перо за пером, вырывает черный шелк из крыла. Заклятье, крепкое, сильное, подобно веревке, сковывает ангельское тело, дозволяя творить с ним, что в голову взбредет. Но и Кастиил не сопротивляется. Он лишь смиренно ждет, выжидает момента, когда Дин пересытиться, когда ему надоест мучить его черные крылья, ломая их, выдергивая перья, дырявя тончайшую кожу аккуратными пальцами с перстнем вместо обручального кольца.       «Это скоро пройдет», — уверял себя Новак, закусывая губу до крови и ощущая, как горячая струйкой течет из уголка рта вниз, по подбородку. Но она не успевает опасть на сочную, орошённую росой траву — Дин языком ловит янтарную каплю, слизывая и языком размазывая по алебастровой коже.       Глаза в глаза смотрят с небывалой жадностью, стремлением к единению. Тело к телу плотно прижато, что не вдохнуть и не выдохнуть воздуха. Становится больно. Не пошевелиться. Ловушка, которая так сладка. Пытка, которая приятной истомой растекается по сломанному телу. Кастиэль сам себе удивляется. Когда он успел стать таким? Когда он успел научиться получать удовольствие от боли, что приносил ему Дин?       Ответ прост. Он всегда был таким. Он изначально получал удовольствие от унижений, боли и страданий, что приносили ему краткие встречи с этим вероломным альфой. И сейчас был апогей. Плевать на крылья — пускай ломает, искромсает, отрежет и уберет куда-нибудь! Только… пусть его руки не отпускают никогда.       — Неужели ангелок проникся нашей игрой? — шепчет свистящим шепотом Винчестер в пухлые, раскрасневшиеся от смазанной крови, губы.       «Ты одержимый, Кастиил Новак!» — со смехом, продолжает издеваться внутренний\чужой голос. — «Ты гребанный мазохист-извращенец, одержимый сучкой-Винчестером! Винчестером-подстилкой-демонов!» — смеется противный голос, и Новак морщится, плотнее прижимаясь к своему обидчику, неосознанно ища защиты, и… О Боги! Дин дает ее, рукой накрывая его плечи, а второй крепко держа за израненное крыло.       — Чей ты, Кастиил? — хрипло шепчет Дин, сам не понимая своего порыва. Только что, буквально мгновение назад, он был готов убить его, разрезать на части и преподнести сердце бессмертного ангела на блюдечке Лизе, своей супруге, но сейчас… Сейчас это стало не важно. Все ушло на второй план, оставив лишь знакомое чувство пустоты, потери. Чувство того, что он лишился чего-то важного. Чего-то определенного. Как будто бы он лишился самого себя, и сейчас, стоя тут, в обнимку с пернатым, эта пустота, как ни странно, заполнялась.       — Я…я твой, — смиренно хрипит Новак и шмыгает носом, ощущая, как чужие губы касаются его.       Поцелуй не глубокий, даже не страстный. Так, просто прикосновение губ к губам. Долгое, отчаянное, словно во весь этот целомудренный поцелуй они пытаются вложить всех себя. Стоит им оторваться от губ друг друга, как они вновь тянутся вперед и вновь целуются, но в этот раз — отчаянно, с непонятным порывом. Руки Кастиила, свободные от пут заклятья, с силой вцепляются в плечи Винчестера, сминая дорогую ткань пиджака. Но Дину все-равно. Его желание, его надежда. Его забытое воспоминание — стоит прямо тут, перед ним. Трепещет в его руках, предлагая всего себя взамен лишь требуя любовь.       Но заклятье ведьмы сильно. Оно полностью заменило Дину сердце и все чувства, что тот так тщательно берег. Мешочек, расположенный в груди, жжется, приказывает отойти от Кастиила и немедленно убить врага. Но, как известно, Дин не был бы Дином, если бы слушал все и всех, что ему приказывали.       От Кастиила он отрывается с видимой неохотой, но лишь для того, чтобы взять его лицо в ладони и внимательно вглядеться, рассматривая каждую черточку так, словно силясь что-то вспомнить. Дин понимает, что эти синие глаза, похожие на глубинные воды мирового океана; эти темные, всклоченные волосы, как ночное небо, поглотившее свет звезд; эти губы, как два лепестка от целого бутона — они до безумия родные ему… Кастиил был не просто знаком. Весь он — от макушки и до пят, вызывал те чувства в груди, от которых становилось больно. Невыносимо. Тяжело. И… до исступления легко.       — Что ты творишь, Дин Винчестер! — резкий, истошно-истеричный крик жены врывается в это волшебное забытье, как кинжал в сухое полено. Лиза зла, даже очень. Весь ее вид так и пышет жаром гнева и ненависти. Еще чуть-чуть и она сорвется. И сорвется не на Дина. Нет-нет, он тут не при чем. Все это проклятый Кастиэль! Со своими невинными глазами и пухлыми губами!       «Ненавижу!» — с ненавистью кричат агатовые глаза жены Дина, впиваясь ядовитыми шипами в хрупкого мальчишку.       — А что я делю не так, Элизабет? — с наигранностью интересуется Дин, медленно поворачиваясь к жене и вскидывая тонкую бровь вверх. Он так и не отпустил Кастиила, хотя все внутри так и кричало, так и рвалось вон от этого существа. Но упрямство и внутреннее противоречие не позволяло ему этого.       — Отойди. От. Него. — Опасные нотки скользят в женском голосе и Кас вздрагивает, замечая, как демоны, что были в доме, начинают медленно выходить, желая увидеть шоу, что им покажут сейчас. Глаза их черны, как сам ад, а улыбки не предвещают ничего хорошего ни для кого из них. Но Кастиил не отступит. Не сдастся. Не сейчас, когда он стоит тут.       Времени нет и не будет, чтобы что-то исправить. Лишь… Лишь смерть расценит всех их, простив и пожалев в своем мертвом мире. Кастиил понимает, что вернуть Дина не получится у него. Что никто не даст ему этого сделать, ведь… Кому это выгодно будет, что бы у этой истории случился счастливый конец? Это не сказка, и даже не романтическая история. Это жизнь. Жизнь, где все может решить лишь смерть.       — Дин, — голос Аластора Кастиил узнает из тысячи. Он… он обволакивающий, как кокон. Обещает спасение и любовь, а на деле предлагает вечные мучения. Новака передергивает, и он видит как высокий мужчина в рясе священника подходит к Лизе, крутя в руках золотое, длинное перо. Он так небрежно его рассматривает, что становится немного смешно, и демоны, столпившиеся голодной толпой вокруг них, с жадным вожделением смотрят на руки своего повелителя.       Ангелы лучшее лакомство для их голодающей пустоты внутри.       — Сожри его, Дин, — слишком спокойно, слишком уверенно произносит демон, не поднимая глаз от золотистого пера, словно уверен, что тот его послушает. Что и слова поперек не скажет.       Кастиэль не уверен, либо это игра его сознания, либо реальность, но от Лизы, подобно змеям, устремляются острые нити, что опутывают Винчестера, связывают. Но тот, словно и не замечает этого и Кас хотел уже было крикнуть, что бы тот отошел, сбросил с себя путы, но… Но поздно. Дин, словно кукла, безвольная, сломанная, поворачивается к Кастиилу. Зелень его глаз потухает медленно, выцветая, превращаясь в глубинную тьму мирозданья. Но Новаку не страшно. Он был готов к этому. Ведь за этим и шел он сюда, показав всем свои крылья.       — Чего ты медлишь?! — истерично кричит Лиза и, как опытный кукловод, дергает за нитки, от чего Дин рычит и поворачивается к ней. На его лице нет ни грамма прежних эмоций. Лишь злость вкупе с гневом. Недовольно помахивая упругим хвостом, Демон приближается к Элизабет, с легкостью разрывая ее нити. Девушка не до конца верит в то, что видит перед собой. Дин, ее Дин, который был приворожённым ее заклятием; который был ее рабом … он даже не пытается сопротивляться магии, что, по идеи, должна подавлять его. Он с легкостью преодолевает ее, перешагивает, как мусор.       — Ты… ты! Убей чертового Кастиила Новака, Дин Винчестер! Я приказываю тебе! — кричит истошно Лиза, и ее руки трясутся от эмоций, как у последнего наркомана. Но Дин лишь вскидывает бровь и скалит рот в противной ухмылке.       Наклоняясь чуть вперед так, чтобы касаться пухлыми губами уха Элизабет, Дин скользит по нему кончиком раздвоенного языка, вызывая в женском теле невиданный трепет и страх. Его черные глаза не выражают ничего, что бы она желала там увидеть.       — Ты мне приказываешь, Элизанаэль?- шепчет Дин, острыми клыками прикусывая ракушку и чуть надавливая на нее, от чего тонкая струйка крови стекает прямо в рот. — Кто ты такая, моя дорогая ведьма, чтобы приказывать мне? Кто ты такая, чтобы сковывать меня в моем в собственном теле? НУ же, ответь мне, Элизанаэль.       Лизе страшно. Ей нужно, необходимо, чтобы кто-нибудь ее спас, и она оглядывается назад, словно ища поддержки у Аластора, но видит лишь мужчину, валяющегося на земле и терзаемого адскими гончими, которых натравил на него никто иной, как Дин. Демоны, кучкуясь, тщетно пытаются спастись, видя, что стало с их лидером. Кто-то кидался в ноги к Винчестеру, моля о спасении, о его благословении. Но никто не мог сбежать от того, чего не видно. Собаки, призрачные, с капающей слюной и горящими адом глазами, настигали каждого, вгрызаясь в глотки, упиваясь горячей кровью и сочной плотью.       — Что… Что ты такое?! — истошно кричит она и отступает назад, слыша собачее рычание и жадные чавканья плоти, что противно отрывается от демонов. Брейден тяжело дышит, поглядывая иногда на Кастиила. Но того эта вакханалия будто бы обходит стороной. Он, как стоял на своем месте, так и стоит, словно вновь скованный невидимыми путами. В его небесных глазах отражалось столько боли и сострадание к тем, кто, по сути, хотел его сожрать, что Лиза не выдерживает и смеется, ощущая, как по щекам текут слезы.       — Я? — иронично вскидывает бровь Дин и в его руке материализуется меч. Тот самый, которым он впервые убил Кастиила. — Я Демон, моя дорогая. Не обращённый, как вы думали. Истинный. Созданный из крыльев Люцифера. Я тот, кто поглотит Небо и Землю, возродив ее в чреве падшего ангела.       С каждым словом глаза Лизы расширялись, ведь осознание того, кто стоял перед ней. Кто все это время был рядом, водя за нос не только ад, но и небеса…       — Чертов… чертов сукин сын! — кричит она и выбрасывает руку вперед, тщетно пытаясь поставить блок. Но меч с легкостью проходит через него, разрубая силу пополам.       — Прощай, Элизанаэль. Ты была прекрасной игрушкой, — довольно произносит Дин и лезвие точнехонько проходит в центр груди ведьмы, убивая ее и не давая вернуться.       Тело девушки небрежной, поломанной куклой опадает на сочную траву дивного сада, в котором все цветы давно покрыты кровью, как заключительным штрихом. Никого не осталось в живых в этом саду, и лишь сытый перелай и жадное рычание слышалось в тишине. Кастиил стоял ни жив, ни мертв, широко распахнув глаза и смотря, как Дин (а Дин ли?) медленно приближался к нему, небрежно поигрывая мечом, словно не им только что убил свою супругу.       — Не бойся, Кас, — фыркает Винчестер, подходя вплотную к юноше и вонзая оружие острием в землю рядом с ним, — Я же обещал, что найду тебя, где бы ты ни был, — голос мужчины обманчиво-спокоен, когда он ведет пальцами по бледным скулам ангела.       — Где она, Касси? Где наша малышка дочь, что ты прятал от меня так искусно все эти годы? — шепчет Дин и жестко хватает Новака за подбородок, вздергивая его голову к верху. — Где это маленькое отродье, что ты посмел родить от меня? — темные глаза все так же не выражают ничего, хотя в голосе скользит гнев и ненависть.       Кастиил упрямо смотрит в лицо напротив, отказываясь что-либо говорить. Ему надо продержаться еще немного. Еще чуть-чуть и все закончится. Все пройдет. Но, толи у Кастиэля все на лице написано, толи Дин применил что-то, что вполне вероятно, но щелчок пальцами и рядом с ними появляется Клер. Она хлопает большими глазами, непонимающе оглядываясь по сторонам и лишь потом, словно случайно замечает Кастиила.       — Папочка? — шепчет девочка, делая неровный шажок к нему и Касу хочется закричать во все горло, что бы она не подходила, что бы бежала прочь, как можно дальше из этого места, но он не может. Тело словно онемело. Словно не его. Будто бы кто-то перехватил пульт управления, встал у руля, вытеснив Кастиила на второй план.        — Ну-ну, милая, все хорошо, — шепчет «Кас», улыбаясь не своими губами. И Клэр верит, делая порывистые шаги вперед и со всех ног бросаясь к папочке. Но… Как то бывает в плохих романах, прямо перед желанной целью, вырастает преграда в лице Дина Винчестера. Малышка врезается в него со всего маха и больно падает на землю, ойкая от боли. Ее глаза в миг увлажнились, и Кастиилу хочется закричать, что бы этот ублюдок отошел от его дочери, но ничего. Рот не открывается, руки-ноги парализованы. Он, как красивое изваяние застыл посреди хаоса смерти и триумфа зла.       — Мама не учила тебя не бегать, да, Клэр? — шепчет довольно Демон, наклоняясь над ребенком и обманчиво нежно гладя ее по пуховым волосикам. Девочка сглатывает и пытается посмотреть на папочку, но не выходит, Дин больно хватает ее за светлые волосы и приподнимает над землей, вырывая из девочки истошные крики боли. Клэр инстинктивно хватается маленькими ручками и тянет мысочки, тщетно пытаясь достать до земли, но не выходит, демон крепко держит, не отпуская.       — Па… Папочка, спаси…! — плачет малышка, протягивая ручки к Кастиилу, но… они столь же резко опадают, как и взметнулись вверх. Из приоткрытого рта выплескивается кровь, а рука Дина пробила хрупкую грудину дочери. С силой сжимая хрупкое сердечко, Винчестер его резко вырывает и отбрасывает юное тельце в клумбу роз, чьи шипы тотчас впиваются в еще теплую кожу ребенка.       — Упс! — смеется Дин и давит сердце в руке, бросая его себе под ноги, чтобы потом пройти по нему к Кастиилу. Но тот… тот никакой. Даже учитывая, что он обездвижен, все напряжение ушло, вместе с душой покинув сосуд. Лишь пустая оболочка, которая еще дышит и потухшие глаза, что видят.       — Ну не огорчайся, мой маленький, — смеется Дин, подходя к нему вплотную и приобнимая вмиг «отошедшего» от заклятья, Кастиила, — Родишь мне еще детишек. На этот раз, под моим чутким руководством, — шепчет он и губами касается его плеча, затянутого в легкий шелк восточного одеяния.       Огонь за спиной Винчестера давно пожирал величественный особняк, сжигая его до тла, погребая под собой следы совершенного преступления. Маленькие искры, отбрасываемые величественным пламенем, легко поджигали тела демонов и бутоны цветов, истлевая их в своем жадном стремлении уничтожить. Но Дину было все равно. Он добился того, чего желал больше всего. Кастиил, сломанной куклой, был в его руках. А все остальные… мертвы. Да и какая разница? Винчестеру не было их жаль. Даже своего брата. Ведь, по сути, он сам виноват.       …, но Дин и сам совершил единственную ошибку, на мгновение отвернувшись от Кастиила. Этого хватает, чтобы юноша, вскинув полный ненависти взгляд на мужчину, достал свой клинок и напал. Дин не успевает отразить атаку и бубновое лезвие входит в горло, медленно перерезая голосовые связки и перекрывая поток кислорода.       Винчестер хрипит и дергается, пытаясь поймать Каса, но тот держит крепко, обняв рукой демона за пояс, что бы не вырвался. Дин рычит, ощущая, как смерть медленно подбирается к нему, но он не сдастся просто так! Не сдастся!       — Что… яйца отрастил… а?! — хрипит с трудом Винчестер, пошатываясь и оседая на землю. Он харкает кровью на траву и заходится в кашле, ощущая, как асфиксия медленно поражает его разум.       Еще немного и приходит конец. Трепыхающееся, как бабочка в паучьем капкане, тело, медленно застывает, а черные глаза светлеют, принимая свой истинный цвет. Черное облачко вырывается из открытого рта и хочет рассеяться, исчезнуть, но что-то не выпускает его из плена сада, что давно объят пламенем ясного цвета.       Дин умер и Кастиил счастлив этому. Наконец, этот человек обрел долгожданный покой.       Взмахнув рукой, юноша материализует рядом с собой пять тел, что накрыты белоснежными простынями. Тут все, кто погиб сегодня тут, в этом проклятом месте. Габриэль. Сэм. Михаил. Люцифер. Клэр. Все они тут, под белоснежными покрывалами, что теперь служат вечными одеялами их остывающим телам. Уложив русоволосую голову Дина себе на колени, Кастиил грустно улыбается и смотрит в небо, туда, где нет ни луны, ни звезд.       Вот и конец, думает Кастиил и задумчиво гладит голову возлюбленного, который, до банальности оказался одержимым.       Вот и все, думает Кастиил, смотря на тела любимых им людей.       Вот и все, думает Кастиил. Уроборос замкнулся, как и говорили старшие братья.       Вот и все, улыбается Кастиил, закрывая глаза и отдаваясь на волю священному огню.       Уроборос разорван. Цикл прерван, и они теперь могут вздохнуть спокойно. Смерть больше не побеспокоит их семью.

«Запомни слова о том, что Короткой дорожки к мечте нет. Все — сплошные кровь и пот, А жизнь — это то, что получается на выходе.» Broken Bells — October