Мир, которого нет

«Пускай все - ложь, Что ты Мне говоришь, Но все равно Ты Мне принадлежишь, А любовь ждет лишь роз, Чтоб лепестками стали капли слез!» The PanHeads Band - Шепот в темноте (Skillet Cover) 1835 год.

       Тяжелые, большие, прекрасные крылья резко распахнулись за спиной, являя себя миру, посылая по телу боль, от которой хотелось закричать. Позвоночник, сломленный нереальной тяжестью, вот-вот обещал треснуть, растеряв все свои позвонки, орошив студеную землю алыми брызгами. Казалось, еще чуть-чуть, и Кастиил, сломленный, но не покоренный тем, кто занес над ним меч, развалится на части. В голове шумело, а из глаз, будто соленые слезы, стекала соленая кровь, окрашивая белый, турецкий кафтан красным.       Крылья… Они могучим, величественным дождем раскрылись за спиной, закрывая Свет Божий от посторонних глаз. Казалось, что еще немного, и их темнота поглотит все на своем пути. Иссиня-черные, покрытые жесткими, острыми, словно бритвенное лезвие, перьями, они воинственно покачивались на весу, угрожающе нависнув над спиной Кастиила. Ни звука не исходило от них. Ни шороха. Они, словно не из этого мира, инородным предметом застряли в гравитации, не имея возможности освободиться. Но это была лишь иллюзия.       Крылья… Черно-синий поток… Опасные в своей невинности, так же, как и их обладатель. Они, медленно сделав взмах, резко закрылись в кокон, пряча скорчившуюся от раны фигуру, отражая тем самым удар меча. Высокий, одетый в черный, богатый камзол, мужчина, грязно выругивается и отскакивает назад. Вовремя. Одно крыло, придя в горизонтальное положение, ребром пытается настигнуть его. Но ничего.       — Сволочь… — довольно рычит мужчина, небрежным жестом большого пальца стирая кровь с нижней губы. Его зеленые, как сочный плод яблока, упавший в саду, глаза с насмешкой смотрят на Кастиила, а полные губы кривятся в полуоскале. Но Новак не дурак. Он прекрасно понимает, что тот немой восторг, который охватил его противника минутой раньше, давно прошел, и теперь в голове у этого больного ублюдка, который преследует его всю сознательную жизнь, есть планы не только на него, Кастиила, но и на его крылья.       — Добей же меня. Хватит. — хрипло шепчет Кастиил, гордо вздернув подбородок. Крылья могучим дождем складываются за его спиной, являя свое мнимое смирение. Но оба мужчины знают, что те в любую секунду готовы ринуться в бой…       …Где-то там, на темном полотне неба, сверкает яркая молния, затмевая своим светом свет поникших звезд. Гром не заставляет себя ждать дольше пары секунд, сотрясая земную колыбель, будто великан, прошедший по ней. В воздухе сильно пахнет озоном, а сильный ветер поднимает ввысь пожухлую листву. Кастиил думает, что это конец. Конец всего. Его неимущей жизни, в которой, словно тень, за ним следует этот упертый, больной на всю голову человек. А человек ли он, раз смог столь долгое время ходить за мужчиной по пятам. Большинство бы давно погибли. Но не он…Кастиилу казалось, что каждый раскат грома, словно молоток судьи, выносил ему вердикт.        «Смерть. Ты не достоин, жить на этой земле. Ты даже не человек, проклятое убожество! Монстр! Сгори так же, как и твоя чертова семья!»        Резкий выпад и вот крыло Кастиила пробито насквозь, вместе с его плечом. Хочется кричать, биться в агонии и рыдать, но он не позволит себе этого. Он не позволит себе доставить этому ублюдку такую радость.        — Ну же, Кастиил, сдавайся, — присев перед ним на колени, произносит зеленоглазый, поигрывая тонким стилетом меж пальцев. Меч, тяжелый, с искусной рукояткой, по самое основание вошел в плечо и крыло, от чего каждое движение доставляло боль, — Тогда, возможно, я помилую тебя и твое милое, искаженное этими прекрасными крыльями, тело. И почему ты мне раньше не показал их? Они ведь прекрасные, — и, как бы в довершение своих слов, он скользит раскрытой ладонью по раненому крылу, принося еще больше жгучей боли, окрашивая холеные руки кровью, будто еще немного, и эти самые пальцы начнут рисовать символы запретного заклятья.        Кастиил морщится и пытается отпрянуть от столь ненавистных прикосновений, но ничего не выходит. Он не может и с места сдвинуться, как бы ни старался. Все напрасно. Меч слишком глубоко вошел, пригвоздив нерадивую жертву к многовековому стволу дерева. Стон, столь ненужный сейчас, прорывается, как воинственная армия сквозь плотно сжатые губы, словно те были ворота в долгожданное царство.        Вновь сверкает молния, небрежной яркой вспышкой озирая темное полотно неба, сгоняя мрак в одно место и заставляя луну ощетиниться. Гремит гром, да так, что в ушах закладывает на несколько секунд, а проклятый рефлекс заставляет зажмурить ясные ультрамариновые глаза. Кастиил проклинает себя и пытается выдернуть меч из дерева, чтобы освободить себя, но сил не хватает, да и чужая нога на богато украшенной рукоятке не способствовала этому.        Руки, как безвольные тряпки, обвисают вдоль худого, тренированного тела, а плечо пронзает острой болью. Еще более жгучей, чем крыло. «Серебро», — понимает Новак, улавливая запах палёного мяса. Для таких, как он, серебро было опасным, даже смертельным.        Тонкие, изломанные многочасовой борьбой пальцы, вновь пытаются вытащить злополучный меч, но сил не хватает даже на вдох, что уж там говорить о том, чтобы освободиться. Зеленоглазый же смотрит на нелепые потуги «птички» с легкой иронией и весельем. Ну, еще бы! Ему и должно быть так весело, ведь он, наконец, достиг этого «неуловимого» призрака. И что, что это больше смахивает на помешательство, нежели на что-то более благородное. Мужчине плевать. Он возжелал эту «птичку» в свою коллекцию. И пусть пройдут дни, недели, месяцы, года, столетия, но Кастиил Новак будет его. Ибо так захотел Он.        — Хватит делать нелепые попытки освободиться. — тягуче, с расстановкой каждого слова, произносит мужчина, приседая на корточки перед своей жертвой. — Это лишь еще больше навредит твоему белому камзолу. А это, как ты понимаешь, лишнее. Ведь он мне столь сильно нравится. Ведь именно я выбирал его для тебя… — горячие, словно паровозный пар, слова льются в чуть заостренные уши Новака. Тот невольно морщится и пытается отодвинуться. Но не выходит. Мешает многое, но в первую очередь этот мужчина. Он везде и всюду. Даже там, казалось бы, где его не должно быть.        — Знаешь, не будь ты столь неведомой зверушкой, я, пожалуй, не отказался взять тебя в жены. Как тебе такая идея? — с издевательской усмешкой продолжает этот тип, прильнув своей грудью к груди пойманного Каса.       Крылья за спиной трепещут, пытаясь выбраться, прорваться через это ненавистное лезвие меча, но Кастиил не дает им этого, понимая, что он в ловушке, что одно лишнее движение и его крылья окажутся отрезаны двумя по-хирургически точными движениями. И плевать, что больно, что кровь вместе с магией покидает его тело, главное, кто Кастиил не сдастся. Ни ему, ни кому-нибудь еще.       ...Где-то там, в темноте многовекового дерева ухает филин, вступая в свои права. Ночь – всегда была его временем. Так же, как и временем Дина Винчестера, охотника, что наконец-то нашел свою «птичку».

***

«Потому что твои глаза рассказывают сказку О предательстве... Я знаю, что кто-то сделал… О, волны времени Кажется, смывают Чувство нашей вины, Но для тебя это никогда не будет концом…» Kristy, Are You Doing Okay? (оригинал The Offspring)

Выписки из неизвестного дневника.

       «Вы, наверное, зададите мне резонный вопрос, кем был на самом деле Кастиил Новак, имеющий пару могучих крыльев? Но даже я, пишущий его историю в своем жалком дневнике, не могу дать полного ответа на этот вопрос….        Мне было не больше тринадцати – четырнадцати лет, когда я повстречал его. Нет, не так. Когда я повстречал Их. Их было четверо. Все, как на подбор. Красивы, совершенны. От них пахло озоном и дождем, а необычный, несвойственный для нашего местоположения, цвет глаз, приковывал к себе каждого. Все они были братьями и оберегали друг друга от зла, что неотъемлемо шло за ними.        НЕОБЫЧНЫЕ. Так прозвали их в нашей деревне за красоту и выразительность. Все они, как на подбор: умны, прекрасны, веселы и добры. Но. Всегда бывает «Но». Был среди них тот, кто выделялся больше всех, и оберегался, как самое дорогое сокровище во всех мирах Вселенной.        Ясноглазый, темноволосый и прекрасный в своем уютном молчании Кастиил, сумел покорить многих в нашей деревне, всего лишь улыбнувшись им. Он никогда не пользовался своим расположением или статусом, предпочитая находиться в саду их небольшого поместья, что досталось им от какого-то троюродного дяденьки. Не знаю, правда это, или нет, но теперь они жили в нашем селении, помогая нам.        Шло время. Семья Новаков все более и более осваивались в наших краях. Через три года они остались на совсем, перевезя в поместье последние вещи. Никто из местных не знал, откуда они прибыли, но и этого не хотелось узнавать. Все шло своим чередом.        Как я познакомился с Кастиилом, спросите вы, мои читатели? Все было до одури смешно и печально одновременно. Я Умер. Да-да, умер, именно так. Упал с клена и сломал шею. А Кастиил вернул меня с того света, даровав второй шанс. Именно тогда я и увидел впервые их. Крылья.        Большие, в размахе достигающие двух метров, они вселяли трепет и желание коснуться. Я не боялся их, так как они были частью моего спасителя. Частью того, кому я был обязан жизнью, пусть и таким странным способом вернувшейся ко мне. Можно сказать, что Новаки тогда посвятили, приняли меня в свою семью, доверив свои тайны.        И с того дня все и началось. Или кончилось. Я не могу сказать точно, что это было, но Это запомнилось мне на долгие годы. Лица братьев Кастиила, что искажены болью и скорбью, когда он приводит меня к ним и говорит, что спас. Лицо Михаэля, старшего брата моего спасителя, когда он, с присущей ему покорностью, принял меня, как ученика своего младшего брата.        И вот тут все началось…

Сэм, 1822 год. Пенсильвания.»

       Габриэль аккуратно, словно сокровище, закрывает дряхлый, с выцветшими страницами, дневник и прикрывает ореховые глаза, откидываясь на спинку темного кресла. Тяжелый вздох вырывается из приоткрытого рта, облачком пара растаивая в холодной гостиной непримечательного домишки вблизи Ло-Энда. Построенный еще во время основания, дом* оставался пустующим все это время, пугая редких прохожих темнотой оконных рам. Высокий фасад и острые шпили крыш придавали заброшенному дому угрожающий, чуть ли не пугающий вид. Поросший диким плющом, с облупившейся краской и поблекшим камнем, дом представлял собой плачевное зрелище и должен был быть наполнен наркоманами и сбежавшими из дома подростками. Но он пустовал, ожидая своего истинного хозяина.        Находясь на самой границе с лесом, дом не привлекал к себе столько внимания, сколь мог бы, от чего, наверное, и сохранил целыми стекла резных окон. Внутреннее убранство, к удивлению многих, было сохранено безжалостным временем. С каким-то непонятным намеком на роскошь, декор дома представлял собой ветхое, но довольно приятное впечатление, давным-давно утратившее свое былое величие. Паутина, пыль, потемневший от времени хрусталь, выцветшие цвета полотен, украшавших стены – не лучшее зрелище для столь величественного места. Но Габриэль любил его. Он любил Свой дом. Любил его мрачность и неприветливость к чужакам. Любил пустые оконные рамы, что отражали от себя свет редких машинных фар. Иногда, непосвященному глазу туриста этого города казалось, что дом наблюдает за ними, если, конечно, этот турист заезжал на столь непривлекательную территорию.        Вздохнув еще раз, Новак встал и прошел по скрипящему от старости паркету, скривив губы в недовольной гримасе. Ему не нравился исход событий. Он не устраивал его. Так не должно было быть. Кастиэль не должен был стать омегой. Не сейчас. Не таким способом. Нет, конечно, Габриэль, как хороший старший брат, предвидел такой исход событий, но… Он, Габриэль, надеялся, что Природа и Судьба смилуется над ними, дав еще чуть-чуть времени, чтобы скрыться из этого проклятого города. И какое же было удивление старшего брата, когда Бальтазар, позвонив ему сегодня утром, сообщает, что, возможно, именно сегодня, в этот чертов день, гормоны Кастиэля проснутся!        Как говорилось ранее, Габриэль не был бы хорошим старшим братом, если бы не предвидел все. Предусмотрительно подумав, что Кастиэль не сможет прибыть домой сам, если гормоны на самом деле решат, что пришло их время, Новак-старший отправился в школу. И, как отличный старший братик, он прибыл туда к тому самому моменту, когда, темные, наполненные величием и первобытным страхом, крылья опадают со спины Кастиэля и тот убегает…        Но, как говорится, у Судьбы свои планы…        И, к счастью или сожалению, удивления Новака-старшего не кончаются на этом. Найдя Винчестера с пробитым серебряным стилетом плечом, а рядом с ним маску, Габриэль хмурится, поднимая ее и изучая пальцами треснувшее выражение… Та самая, что давно была похоронена вместе с ее обладателем... И как бы Габриэлю тогда не хотелось прибить Дина Винчестера на месте, он прекрасно знал, что тот не виноват. Что он просто ребенок, лелеющий свою гордость и амбиции.        Но, как часто бывает, мы ошибаемся. И Габриэль ошибся, опоздав буквально на несколько минут, не застав своего брата; ошибся, не заметив около стены несколько темных перьев, когда покидал это чертово место; ошибся, не заметив и скрытую усмешку в зеленых, словно сочное яблоко, глазах. Он много чего не заметил в тот момент. А когда понял, было уже слишком поздно. Процесс запустился, преодолев свой барьер точки невозврата, а Дин Винчестер, вытащив в последующем стилет из своего плеча, лишь усмехался, смотря в даль и рассыпаясь сочной, зеленой, как его глаза, листвой на грязном асфальте…        ...И лишь где-то там, в глубине многовекового леса, спрятанный за корявыми ветвями, кричал ястреб, надрывая свою глотку и сжимая в своих когтях убиенную тушку небольшой, сказочно-синей птички**, что поймал накануне на охоте...

***

«Жизнь изменилась. Я один, но Искры превращаются в пламя. Ты примешь мои мысли? Ты забудешь меня, когда меня не станет? Ведь будущее уже настало, И я исчезаю…» The Future Is Now (оригинал The Offspring)

       Кастиэль, закусив губу, шел туда, куда не знал. Туда, куда вело его темное, прямое шоссе с росчерками ультра-белой краски на темной поверхности. Сильный ветер, поднявшийся буквально за полчаса, предзнаменовал скоро надвигающуюся бурю с северо-востока. Оттуда, где была Большая Вода, как говорили в прошлом. Безымянное море. Так это называли сейчас.        Редкие машины, проезжающие мимо мальчишки, сигналили и предлагали куда-то подвезти, на что Новак-младший лишь отмалчивался и шел дальше, руками придерживая расписной кафтан. Крылья, что были бутафорскими, давно остались там, около школы, с корнем выдернутые из костюма. Они бесформенной массой возлежали в луже, впитывая в себя маслянистую воду. По ним, скорее всего, уже прошлись несколько опьяневших подростков, своим неровным шагом втаптывая некогда символ невинности и чистоты в грязь.        Ночная прохлада резко сменяется духотой, и, вопреки всем природным законам, на небе отражается яркая гроза, ослепляя на краткий миг глаза Кастиэля. Ему кажется, что это навечно, и, вполне возможно, лучшее из всего, что с ним происходило за последние годы жалкой, никому не нужной жизни. Но слепота проходит, и Кастиэль видит перед собой поле. Большое, нет, огромное. Усеянное сверчками, оно не имеет границ, а Кас стоит посреди него. Но почему-то не страшно. Он знает, что нужно бояться и пытаться убежать, но куда, если так подумать? Да и куда бежать, когда ты стоишь посреди Вечности?        Что и кому сейчас говорить? Кого уверять, что то, что произошло около стен школы, было ошибкой? Кого уверять, что Кастиэль жертва? Что он сам не хотел этого? Что его сучья натура, неожиданно пробудившаяся после столь долгого сна, не попытается взять свое, доказать, что любой кабель, у которого стоит, кинется на нее. Но Кастиэль смеется, откинув голову назад. Его голубые, наполненные тревожностью и болью глаза прикрыты, а руки раскинуты в стороны. Словно крылья… Кадык, четко выделявшийся под тонкой кожей шеи ходит туда-сюда, при каждом звуке голосе.        — Жертва, Жертва, ЖЕРТВА! — с безумием смеется Кастиэль, обхватывая себя руками и начиная плакать от бессилия. Такие, по-девичьи хрупкие плечи трясутся в беззвучном рыдании, а тонкое тело опадает на влажную землю, пачкая белоснежный костюм.        Плечи и спина невыносимо болят, будто на них был невыносимый груз. Но груз чего? Прошлого? Кастиила, что появляется за спиной Кастиэля в матово-белой дымке и с небывалой нежностью смотрит на него?        Кастиилу, склонив по-птичьи голову вбок, хочется коснуться тощего плеча мальчишки. Обнять этого ребенка, успокоить, прижать к себе. Но нельзя. Не сейчас. Это только начало. Начало всего. И как бы трудно не будет, но они должны преодолеть все. Всю эту нелепость, навеянную временами скитаний и безумной ненависти, что повисла в воздухе над городом.        Но… «Нет, мы не умрем сейчас! Будем стоять И драться вечно! Открой глаза!»***        «История всегда повторяется.» — думает Кастиил, все же касаясь хрупкого плеча и позволяя этому ранимому ребенку припасть к нему, как к матери, что никогда не было у него. Тонкие, алебастровые пальцы зарываются в темную густоту волос Кастиэля, перебирая их и всматриваясь в даль. Там, словно призрак из прошлого, стоит тот, кого Кастиил Новак ненавидит. Тот, кого презирает за всю ту злобу и ненависть, которую вселил в невинные сердца. Кулак против воли сжимается, а за спиной, словно по велению судьбы, раскрываются два крыла, угрожающей массой нависая над Новаками.        Взгляды синих, как шторм, и зеленых, как зелень травы, глаз пересекаются, и тогда Он все понимает. Им не скрыться друг от друга. Они так и будут кружить по кругу времен, убивая и возрождая. Как когда-то сказал Люцифер: «Ваша связь огромна». И в правду. Их связь огромна.        Ветер, несущий в себе запах соленого моря и тревог, завывает над головами Новаков, мрачной стихией прорываясь сквозь темные перья крыльев. Он, словно призрак, завывает и несет холод, будто пытаясь доказать кому-то, что до сих пор живой. Что его не должны забыть. Совсем как они.        Кастиил знает, что Он не сделает шага к ним. Не посмеет. Не сейчас. И он прав. Тень, что притаилась меж деревьев исчезает, оставив после себя лишь несколько светлячков. Как напоминание о прошлом. Кастиэль же, прижимающийся к груди Кастиила, шевелится и поднимает заплаканные глаза на него. В них нет ничего: ни страха; ни боли; ни интереса. Пустота. Кастиил прекрасно знает это ощущение и чувство. Когда внутри тебя все умирает. Когда ты уже не ты, и не знаешь, кончится ли это вообще. И это пугает. Так как все, что будет в будущем, оставит свой отпечаток в этой пустоте. И неизвестно, в какую сторону все это обернется.        Покусывая губы, Кастиил поднимается на ноги и аккуратно подхватывает тонкое тело на руки. Кастиэль не шевелится, и кажется, что не дышит. Но Новак знает, что это не так.        Вскинув крылья вверх, призрак прошлого, которого не должно было быть уже давно, исчезает с легким шелестом, оставив после себя лишь запах озона и пару темных перьев. Гроза, будто спутник его, озаряет небо яркой вспышкой и через мгновение крупные капли дождя орошают сухую землю поля.        Габриэль стоял около камина, когда в комнате раздался шелест. Резкий разворот, и вот он видит перед своими глазами того, кого не видел долгие годы. Совсем как тогда, перед смертью, он одет в узкое пальто и костюм тройку. Ноги его босы, как и всегда, а голубые, подёрнутые смертью, глаза смотрят с небывалой нежностью.        — Кастиил… — шепчет ошарашенный Габриэль, делая неровный шаг в его сторону. По пухлым губам пришельца ползет улыбка и уже в следующее мгновение он оказывается заключен в крепкие объятья, — Кастиил… Господи, это и правда ты, брат мой! — в восхищении восклицает Габриэль, широко улыбаясь и чуть щуря ореховые глаза. Он отпускает брата и отходит на крохотный шаг назад, что бы рассмотреть его. И запомнить.        — Да, это и в правду я. — мягко подтверждает Новак, кивая в качестве доказательства головой. — Я с Кастиэлем. Он в своей комнате, Габриэль. И думаю, что совсем скоро он узнает все. История повторяется.        Габриэль, тяжело вдохнув спертый воздух, кивает и вновь крепко обнимает младшего брата. Когда-то, давным-давно, они были братьями, еще до того чертового убийства. И сейчас прошлое вновь вернулось к нему, пусть и ненадолго.

***

       За окном вновь идет дождь, как и тогда, когда он впервые стал писать свой дневник. Одинокая свеча, стоявшая на грубо сколоченном столе, скудно освещает смятые листы пожелтевшей бумаги. Чернильница и перо, лежавшие рядом, кажутся потрепанными, но Он любит их, и ни за что не променяет на новые, современные штучки, как бы ему не предлагали.        Осень в этот раз выдалась дождливой и холодной, мысленно отмечает Он, тонкими, длинными пальцами беря перо и обмакивая в темные, как сама тьма, чернила. За все те годы, что он живет в Ло-Энде, такая осень бывала всего несколько раз, от чего ее можно было пересчитать по пальцам. Нет-нет, это не была какая-то мистическая погода, что вы! Просто погода, которая захотела показать, кто босс в этом городе, да и во всем мире, если уж на то пошло.        Аккуратные завитки начинают вырисовываться из-под кончика пера. Он никогда не пользуется промокашкой, так как не боится что-либо запачкать. Он пишет это не для кого-то, а для себя, чтобы не забыть. В последнее время у Него стало плохо с памятью. Хотя и не скажешь, что Он старик. Хотя, если смотреть со стороны возраста… Тонкие губы растягиваются в беззлобной усмешке, а потом по небольшой комнатке раздается хриплый смех. Хоть Он и выглядит на лет 18-20, но на самом деле он старше, намного старше, чем многие могут подумать.        Текст аккуратно ложится на шероховатую поверхность бумаги, складывая буквы в слова, слова в предложения, предложения в рассказ. Все Его мысли будут изложены на бумаге, а потом, листочек за листочком будут пришиты к Книге. И когда Он забудет хоть что-нибудь, он просто откроет ее и прочтет. На листах в той книге нет дат и подзаголовков. Нет ни подчеркиваний, ни выделений. Нет даже восклицательных или вопросительных знаков. Сплошной текст, понятный лишь одному ему. Да и кому еще Это стоит читать? У каждого из Них есть свои такие Книги. С мыслями и эмоциями, что бы они ничего не забыли. Что бы они не забыли, что значит быть людьми. У кого-то тоньше, у кого-то толще. У кого-то аккуратнее и красивее, у кого-то нет. Книга – это отражение их внутренней сути. Того, что может потеряться в любой момент. И из-за этого они бесценны. И если хоть одна пропадает, то ее владелец вполне может сойти с ума.        Проходит час, а может два, когда Он наконец откладывает перо и откидывается на спинку шаткого стула. Аккуратные ряды букв мельтешат перед глазами, и Он вновь улыбается, вставая, чтобы размяться. Чернилам не нужно много времени, чтобы высохнуть, достаточно просто шепнуть пару магических слов и вуаля.        Подхватив с одного из стеллажей толстую, неаккуратно-сшитую книгу, Он кладет ее на стол и раскрывает на последней странице. Меж пальцев сверкает иголка с продетой сквозь ее узкое ушко белой ниткой. Листы, лежащие поверх друг дружки, в несколько несложных стежков оказываются пришиты к друг другу, а потом к книге. Для проформы, Он подергал их несильно, проверяя, не вывалятся ли они.        Часто, непосвящённые в тайны Книг называют их простыми Дневниками. Вполне возможно, что это было так. Но, чем старше был Владелец, тем нужнее и важнее для него становилась Книга. Ведь она не просто исписанная бумага со множеством клякс. Дневник – отражение своего Хозяина. У Него он толстый и неаккуратный на первый взгляд. Но если взглянуть внутрь, в самое сердце книги, то можно увидеть аккуратный почерк владельца. Ни одной кляксы. Даже вначале.        Убрав книгу обратно внутрь стеллажа, Он ставит на нее чернильницу и перо, что бы никто не смел тронуть. Да, конечно, никто не посмеет тронуть, но все же…        Глубоко вздохнув, он выходит из комнаты, и, как только дверь закрывается за ним, все те годы, что отражались в той комнатушке исчезают, и вот, посреди просторного коридора стоит юноша лет 14-15, с длинными, по плечи волосами и озорными серо-зелеными глазами. Будто не было минутой назад крепкого, высокого мужчины с обреченностью в глазах. Мистика, да и только.        — Сэмми! — слышится веселый крик снизу и торопливый звук шагов раздается на лестнице, — Сэмми! — повторяет он.        — Уже иду, Дин! — кричит в ответ юноша, привычным жестом откидывая волосы назад и устремляясь навстречу брату. Тот не любит, когда его не слышат.

***

       Время идет быстро. Его ход никогда не будет понятен, сколько бы лучшие умы не бились над непосильной для нашего рода загадкой. Времена года, подчиняясь непонятным стрелкам времени, сменяют друг друга. Иногда раньше, иногда позже. Но никогда они не сбиваются. Будто время живое. Вполне возможно, что это так.        …Михаил не знал, сколько он пробыл в коме, да и не понимал, очнулся он или нет. Он слышит голоса, видит людей, что к нему заходят, чувствуют, как ему в вену вводят трубку, по которой льются «лекарства». Ему хочется сесть и отсоединить все эти трубки от своего тела. Хочется наорать на медицинский персонал, что они идиоты, и не знают, кто он. Что их лекарства скорее убьют его, чем то, что было реальной причиной его комы. Но, сколько бы не пытался мужчина, он ничего не мог сделать. Его тело, будто бы теперь не принадлежало ему. И ничего не оставалось больше, как лежать, и смотреть в белый потолок небесно-голубыми глазами и ждать, когда Габриэль сможет найти источник проклятья…        …Люцифер, вечно взбалмошный, грозный в своем безумии, старший брат. Его жестокость поражала во все времена. Помешанный на своих братьях, он делал все, чтобы досадить им и защитить. Предатель. Так часто звал его в сердцах Михаил, когда брат доводил его до белого колена. И вот он пропал. И не известно, почему и как. Михаил знает своего брата. Он знает всех своих братьев. И не один не смог бы просто так пропасть, если, конечно, это не…        Звук открывающейся двери отвлекает Михаила от мыслей, и он хочет повернуть голову, чтобы посмотреть, кто там, но не может. Тело не слушается его. Будь Новак-старший обычным человеком, то его открытые глаза давно бы высохли. Но Михаил не человек, ему и дышать то не обязательно, что уж говорить о моргании…        Неосторожный хлопок и вот, нежданный визитер легкой, словно хищной походкой, проходит к койке. Только… он дублируется, словно он не один…        Михаил прислушивается.        Шаг. Еще шаг.        Они идут синхронно. Нога в ногу.        Нет, ему не показалось. Их двое. Медсестры в такое время уже не делают обход. Слишком поздно. Они предпочитают время до 22:00, чтобы потом спокойно заняться своими делами.        «Кто ты!?» — хочется крикнуть Михаилу, но он не может. Даже мысленно не может крикнуть. Его блокируют, иначе бы он давно бы связался с Гэйбом, чтобы помочь ему с поисками. Тем более сейчас, когда время делает свой последний виток перед тем, как перейти к эпицентру.        — Ну-ну, старший братик, не переживай так, — раздается хриплый, насмешливый голос над ним и Михаил улавливает зелёный блеск в темноте, — А то раньше времени подохнешь, — и довольный смешок следует за мерзкой репликой.       Михаил хочет поморщится от излишнего пафоса, что скользит в самодовольных нотках, но не может. Он теперь ничего не может, даже самого простого – защитить свою семью. Тело, некогда крепкое и полное многовековой силой теперь не более, чем кусок мяса. Не правда ли, ирония? Тот, кого боялись в прошлом теперь сам немощен, как младенец.       Тонкие пальцы чужой руки касаются гладко выбритой щеки, и резкая боль пронзает сознание. Палату, в мгновение ока наполняет запах женой плоти, забивая нос и легкие им. Тело, парализованное древней магией, горит в агонии невидимого огня, что, жадными языками, облизывает бледную кожу. Слишком густой, пряный от лекарств воздух нагревается до своего предела, от чего стекла на окнах начинают плавится. Приборная панель аппарата искусственной вентиляции легких отключается с характерной вспышкой электричества. Винчестер смеется, закинув голову назад. Михаилу кажется, что нету больше того нелепого, еще не до конца сформированного подростка. Перед ним стоит взрослый, хорошо сложенный мужчина.        Вдох-выдох через трубку, обжигает гортань. С великим трудом, Михаил пытается заставить себя дышать без помощи, но организм не слушается его. Спазм проносится по нервам, заставляя испытывать жгучую боль. Перед глазами все плывет, а комната наполняется запахом озона, как и всегда, когда кто-то колдовал. Уж Михаил, как никто другой, знал это.        — Бедный, старший братик, которому сковали крылья. Интересно, Гавриил и Кастиил будут сильно оплакивать твои белоснежные крылья, когда я их сломаю и повешу над камином, как трофей. Туда, где висят черные крылья. Ах да, не Гавриил, а Габриэль… Прости покорно…        Новак-старший хочет зарычать и прикончить наглеца, но все, что он может делать, это сверлить его яростным взглядом и молча ненавидеть. Он больше не тот воин, что лишь одним взмахом руки обрушивал горы, превращая их в цветущие равнины. Этот человек, этот Колдун… он перехитрил его. И пока заклятье не спадет с этого бренного тела, Михаил ничего не сможет сделать. Ни спасти семью, ни самого себя от угрозы, что нависла над этим проклятым городком.        Сильный порыв ветра бьется в створки наглухо закрытого окна, пытаясь ворваться в палату. Его завывания пугают, вызывают толпу мурашек, но, кажется, никто не замечает этого. Три взгляда скрестились меж собой, сверля, обещая убить. Но дальше этого никто не рисковал больше заходить. Духота, словно ее и не было, резко проходит, а аромат женой плоти исчезает вместе с внезапными визитёрами. Кардиоаппарт восстановлен и мерный писк разносится по помещению. Глаза Михаила вновь прикрыты, и он видит лишь тьму перед собой.

***

«Она из воздуха и льда. Дотронешься едва ли. Её прозрачные глаза, меня не отражали.»

Би-2 - Ангелы

       Время шло. Кастиэль, после неприятного инцидента в школе, по настоянию (по приказу) Габриэля, переходит на домашнее обучение. Причиной, для школьной комиссии, что выносила решения, послужило то, что скоро Новаку-младшему «уезжать» по причине своей особенности, и Гейб хотел провести с ним побольше времени перед разлукой. Конечно, мало кто поверил в этот откровенный бред. Но кто они такие, чтобы идти против семейства Новаков? В городе еще помнили колкий, неприятный нрав среднего брата, и его «шутки».        Зима, словно стая стервятников, налетела на город, погребая его под белым слоям холода. Люди, кутаясь в теплые куртки и пуховики, с нетерпением ждали приближения Рождества, словно очумелые, снося все на своем пути в трех торговых центрах города. Кто-то, более умный, ехал в большие города и там закупал все, но, как известно, таких было единицы, так как не все любили преодолевать снежные покровы. Кастиэль был дома уже почти два месяца. Два месяца запретов и строго контроля. Габриэль, как и ожидал Кас, не обратился ко врачам, лишь кинув весточку Бальтазару. Но и тот, как показалось Новаку-младшему, не проявил никакого-либо живого интереса. Лишь сделал забор крови на анализы и выписал таблетки, которые, после его ухода, сразу же полетели в унитаз с легкой руки Габриэля. Как подозревал Кастиэль, без легкого «жеста доброты» от Габриэля Новака тут не обошлось. Ведь, как известно, его старший брат был слишком своенравен и не доверял никому, будь то даже близкий друг семьи.        Иногда Касу казалось, что он стал какой-то статуэткой из дико-далекой династии какого-нибудь правителя какой-нибудь страны. Ведь не просто так Гейб держал его взаперти, сопровождая каждый раз, когда Кастиэль хотел выйти в сад или просто прогуляться. А еще этот настороженный, вечно неспокойный взгляд ореховых глаз, что метался по периметру их поместья, будто выискивая кого-то.        С того случая в школе прошло без малого два месяца. Кастиэль ничего не слышал о Винчестере, да и не хотелось как-то. Пару раз, под ручку с Габриэлем, Кас наведывался в школу, чтобы забрать свои скудные пожитки, но Дина он не видел, лишь слышал его терпкий, как море, запах. Может, это и было к лучшему, а может и нет, Новак не думал об этом. Все его существо сократилось до территории поместья, огороженной проржавевшей, покосившейся кованной оградой. Ранее излюбленное место с поросшим прудом и небольшой, еле заметной за ветвями столетних деревьев беседкой стало недоступно Касу по приказу старшего брата, после того, как они, в один из дней ноября навестили Михаила в больнице. Врачи предсказывали смерть и предлагали отключить аппарат жизнеобеспечения, как понял из разговоров Новак. Но… Но Габриэль отказался, веря, впрочем, как и Кас, что брат очнется, вернется к ним. Особенно сейчас. В тот вечер мальчишка впервые видел, как всегда веселый, по шутливому неряшливый Габриэль плакал, стыдливо прикрыв глаза ребром ладони.        А время все идет и идет, ни на минуту, не замедляя свой ход. Смешиваясь с белыми хлопьями снега, оно оседает на земле, медленно тая со временем, забываясь, стираясь из памяти до того момента, пока новый снег не выпадет с небес, чтобы вновь смешаться с ним. Через один день Рождество, в честь которого семья Винчестеров, по многовековой традиции устраивает прием для влиятельных жителей города. Джон Винчестер, отец Дина и его младшего брата, как всегда весь в заботах и не факт, что он почтит своим присутствием гостей. Но не многие, по правде, и огорчатся то. Прием, не более, чем повод похвастаться перед друг-другом достижениями, властью, семьями. Новаки, до того момента, как пропал Люцифер и Михаил слег с неизвестной болезнью, всегда посещали такие приемы всей семьей. Четыре брата, которые рано остались без родителей – поистине любимейшая сплетня горожан, если, конечно не считать судачества про Кастиэля. Но после вывода из строя старших братьев, ежегодный прием стал посещать лишь Габриэль, оставляя младшего дома. Но в этот раз, как подозревал Гэйб, Кастиэля придется взять с собой по определенным причинам. Да и не пойти, как думал изначально мужчина, они не могли. Ведь, как ни крути, они были «потомками Кастиила Новака».        Громко чертыхнувшись, Гэйб отбросил толстое одеяло на пол и сел в кровати, недовольно буравя взглядом в стене дырку. Чертовы Винчестеры с их чертовым приемом. Чертов город, из которого они не могли теперь уехать. Чертова мертвая петля, которая, словно замкнутый круг, соединила свои концы, заставляя проезжаться по опасному пути раз за разом, пока либо вагончик не сойдет с рельс, либо пока рельсы не разойдутся. Но вывод один. Все ведет к катастрофе.        — Чертов ублюдок, — бурчит под нос Новак-старший, не понятно к кому обращаясь и неуклюже слезая с постели. Принюхиваясь, он пытается услышать запах Кастиила и удовлетворенно ворчит, уловив его, косолапо ковыляя в сторону смежной со спальней ванны. Ему хватает ровно пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок и зачесать назад непослушные волосы, фиксируя их гелем.        Габриэль, невысокий, плотный по телосложению, больше похожий на омегу, чем на альфу, спускается в столовую как раз в тот момент, когда домработница накрывает на стол. Кастиэль уже там, нервно кусает губы, скользя взглядом по фигуре старшего брата. Его тонкие, похожие на паучьи лапки, пальцы, нетерпеливо мнут белоснежную салфетку. Габриэль не может не дотронуться до плеча младшего брата, чтобы успокоить его, вселить уверенность в защищенности. Но он не делает этого, лишь обеспокоенно замирает около спинки своего стула. Цепкий взгляд ореховых глаз скользит по напряженной фигуре, отмечая малейшие детали.        «Плохо спал»        «Проснулся от очередного кошмара»        «До крови искусал свои пальцы, вон, следы присыпки на рукаве фланелевой рубашки»        Глубокий вздох, рывок и вот теплое кольцо рук обвивает Кастиэля, заставляя вздрогнуть и постепенно расслабиться в таких знакомых объятьях. Легкий аромат конфет окутывает его естество, успокаивая и даря чувство защищенности. Даже по запаху Габриэль похож на омегу.        — Ну тише, тише, пацан, — шепчет он, улыбаясь и перебирая темные пряди волос, — Это всего лишь сон, помнишь? Все, что там происходит – не настоящее. Если ты так боишься, давай как в детстве? Спать вместе, м? — с улыбкой произносит Гейб и губами прижимается к влажному виску брата. Так раньше делал Люцифер, когда, в своей жестокой манере пытался доказать, что они все ему дороги. Тогда щека была более колючей и пахла совсем по-другому. Не было сладкого запаха конфет и шоколада, лишь горечь, смешанная со свежестью, как и у Михаила.        Слабый кивок и Гэйб садится на свое место напротив Кастиэля и накладывает им зеленого горошка с жаренными яйцами и овсянку. Места во главе стола пустуют и будут пустовать, пока братья, или один из них не вернется домой. Завтрак проходит в полной тишине, нарушаемой лишь жадным потрескиванием поленьев в камине. После, Габриэль просит Каса не уходить к себе и дождаться портного, который привезет им костюмы для вечера. Легкий кивок служит ему ответом, а после младший брат, несмело улыбнувшись, уходит в одну из галерей поместья, чтобы прийти в себя и успокоить расшатанные нервы. Ночь и правда вышла неспокойной.        Высокие, арочные окна, выходящие на спящий, усыпанный белым, сад, всегда нравились Кастиэлю в этой части поместья. Небольшая, с закруглёнными углами, комната, больше напоминала заброшенное место, нежели жилое помещение. Белые чехлы, покрытые слоем годовой пыли, укрывали почти всю мебель, не давая за своей бесформенностью определить ее очертания. И лишь небольшое, потрепанное временем массивное кресло, придвинутое к окну, было «свободно». Забравшись в него с ногами и подняв с пола теплый плед, Кастиэль посмотрел в окно, кутаясь, словно птичка.        Под подушкой этого кресла, надежно завернутый в старую ночную рубашку, лежал тот самый дневник. Лежал он там уже давно, с того самого инцидента. Кастиэль, в силу своего страха, не касался его, боясь непонятно чего. Но сегодня.... Сегодня его тянуло открыть его. Написать в нем. Изложить все-все-все, что с ним произошло за эти два месяца. Тянуло написать о той тоске, что поселилась в его груди. О том щемящем чувстве, когда он думает о Нем. Нет, нет, нет, дорогой читатель, не о Дине, мать его, Винчестере. А о Михаиле. В тот раз, когда они навещали его, Кастиэль, не понятно от куда, подумал, что его брат не просто все слышит, но и видит, и плевать, что его глаза были закрыты. Это же Михаил! Он всегда мог то, чего не могли другие! «Живи!» - подавшись моменту, прошептал тогда Кас в лицо брата. И ему показалось тогда, что пальцы, которые он держал тогда в руке, дернулись, и пульс подскочил тогда на датчиках. Но это был всего лишь миг желания потерянного ребенка, что бы его родитель очнулся. И не более того.        Порыв. Необдуманный. Несущественный. И вот толстая тетрадь с замком лежит на коленях. Она все такая же. Аккуратная в своем величии, как и тот, чье имя написано на ее корешке. Замок поддается легко. Шуршание страниц, такое забытое и родное…. Тонкие пальцы скользят по шероховатой поверхности немногочисленных записей и останавливаются на угловатых, выведенных красной пастой, буквах, чуть наклонённых влево. «Если бы ангелы твои оставили меня Там, где в тихой пустоте нить держит тонкая. Если бы ангелы смогли однажды рассказать Сколько лун не назови, я буду ждать»****        Стая мурашек пробегает по хребту, а волосы на руках становятся дыбом. Кастиил знает этот почерк. Знает так же хорошо, как и свой…        Дневник выпадает из рук, раскрытой душой падая на пол. Новака бьет крупная дрожь, и он кричит, обхватывая свою голову руками. Из его широко раскрытых глаз градинами падают слезы, впитываясь в плотную ткань пледа. Мощная волна энергии, эпицентром которой является Кас, бьет по комнате, выбивая стекла и ломая мебель. Минутный порыв, но Габриэль уже тут. Кастиэль не видит его, лишь размытый, невысокий силуэт, перед тем, как провалиться во тьму, пальцами так и продолжая сжимать свои волосы.        Когда Кастиэль приходит в себя, он не помнит ничего, что произошло в галереи, а Габриэль не стремиться ему напомнить. Тот лист с записью Новак-старший удачно вырывает и сжигает в огне, уничтожая любое упоминание о том, что произошло, а дневник прячет под ту же самую подушку кресла, завернув в ткань той самой ночной рубахи, что была на Касе в момент ночного визита Винчестера. На вопрос брата, что случилось, Гэйб просто врет, что тот от недосыпа упал в обморок. Кастиэль, вроде как, верит, но старший не уверен. Да и какая сейчас разница!? Не об этом стоит беспокоится. Но когда Гейб, со всей серьезностью и обеспокоенностью, объявляет мелкому, что они никуда не едут, тот словно с цепи срывается. В тот момент он испугался, что сила, что дала уже о себе знать, вновь проявит себя, и он соглашается все же поехать, но при условии, что они пробудут там не больше часа, ведь Кас «не в порядке от недосыпа».        Ровно в три приезжает портной и привозит два костюма. Матово-черный для Кастиэля и с зеленым пиджаком для его брата. Новак-младший тогда прыснул в кулак, увидев это. Его брат никогда не отличался безупречным чувством стиля, в отличии от старших, но вся одежда, подобранная им, смотрелась просто великолепно, выгодно подчеркивая достоинства и скрывая недостатки, которых, по мнению Габриэля, у него не было. «Ведь я идеален!» — главный аргумент в любом споре.        Длинные стрелки каминных часов нестерпимо приближались к отметке «V». Прием был назначен на семь вечера, но Габриэль, правильно рассудив, что лучше они выйдут пораньше, в пол шестого уже загружал своего брата в «Porsche» и садился за руль сам, игнорируя его вечную нелюбовь к его машинке. Да и как можно не любить этого стального красавца!?        До поместья Винчестеров им было ехать ровно час тридцать. Находясь в другой части города оно было более ухоженным и приятным на вид, чем имение Новаков. Окруженное лесами оно больше напомнило дворец, чем поместье. Высокие шпили светлых башен, массивный фасад, к которому вела подъездная дорожка, и огромный фонтан. Дворец, а по-другому и не назовешь, вызывал восхищение у всех. Аккуратные лужайки для прогулок; лабиринт, сохранивший свой первозданный вид; декоративный пруд со скамеечками и лодками для прогулок – идеальное место для туризма, о чем, в принципе, и подумали Винчестеры. Летом, когда все цвело и поместье приобретало свой истинный облик, они разрешали проводить экскурсии для особо любопытных. Габриэль, в силу своей эксцентричности, считал это напыщенностью и неуважением к своему жилищу. Одно дело гости, а совсем другое - не иссекающие потоки людей, которые своими жадными ручонками лезут все потрогать.        Было двадцать минут восьмого, когда «Porsche» Новаков притормозило перед парадным входом. Валет, паковщик машин, резво подбегает к ним и открывает дверь со стороны пассажирского сиденья, помогая Кастиэлю выбраться из душного салона. Народа на террасе уже было много, а ведь это только начало. Кинув ключи ловкому пареньку, Гейб усмехается и хлопает брата по бежевому плечу – опять он схватил этот дурацкий плащ – и жестом предлагает пройти внутрь.        Шаг. Еще Шаг. Ноги, словно деревяшки, двигаются сами по себе, неся его в том направлении, что указал брат. Массивные двери приветливо раскрываются перед ними, стоит лишь подойти ближе. Яркий свет резко бьет по ушам, так же, как громкие голоса по барабанным перепонкам. Кас морщится и не замечает, как толпа подхватывает его брата и оттаскивает от него, оставляя одного. Один из прислуги настойчиво, но деликатно трогает его плечо, намекая, что было бы не плохо, снять плащ, и, когда цель достигнута, он сливается с толпой себе подобных. Кас вновь морщиться, замечая, как все на него пялятся, будто бы он диковинка на этом празднике жизни.        Проходя по периметру большого, бального зала, Новак ищет своего брата, но все, что ему удалось, так это наткнуться на парочку своих бывших одноклассников, которые не забыли посчитать своим долгом поддеть Каса издевкой на тему его несостоятельности. Да и чего еще ожидать от тех, кто незаметно для родителей, подливает в свой напиток водку из фляги деда? Легкая улыбка касается губ Кастиэля от этих мыслей, но нервозность и страх не проходят. Они словно только и ждали этого момента, во всю свою силу навалились на него, пригвождая, не давая думать.        — О Господи, Спаси и Сохрани… — с отчаянием шепчет мальчишка и, чтобы его больше никто не заметил, прячется за одной из колонн. Габриэль, как хорошая ищейка, найдет его, ведь не зря в детстве, когда они играли в прятки, тот его находил? И сейчас найдет.        Кивая сам себе, Кас прислушивается к шуму, разговорам, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый голос. Но ничего. Он вновь один. Хотя это не может не радовать. Воровато оглядевшись по сторонам, Кастиэль протягивает тонкие, цепкие пальцы к высокому бокалу с выдохшимся шампанским. Ему нестерпимо хочется выпить этот «игристый» напиток. Да как можно побольше влить его в себя, чтобы пузырьки ударили в голову, отключая всю ту тревогу и переживания. Но, видать, судьба рассудила иначе… Пальцы замирают и резко сжимаются в кулак, а Кас вжимается в холодный камень колонны. Запах. Терпкий, с примесью удушающей резкостью, наполнил помещение, не давая спокойно вздохнуть. Это был Джон Винчестер. Он был тут. Стоял на изогнутой лестнице со своими сыновьями, с наслаждением взирая на всех со своего места. Наслаждаясь тем, как все смотрят на него, завидуют ему.        Кастиэль морщит, а потом и вовсе зажимает нос, чтобы не чихнуть. Это Альфа был слишком… пахнущим. В тот же момент, на его плечо ложиться легкая рука и блаженный аромат сладостей окутывает мальчишку. Он не может сдержать улыбки, ведь Габриэль все-таки вернулся, не бросил его…        — Не смей думать, что я по своей воле сбежал! — обидчиво шепчет старший брат, на что младший тихо хихикает и разворачивается к нему, не скрывая счастья. Кулак медленно разжимается и больше не страшно. Ведь есть тот, кто может его защитить.        — Я и не подумал. Ты обо мне слишком плохого мнения!        — О, Касси, я о тебе как раз-таки просто охренеть какого классного мнения, задница ты депрессивная! — в свойственной ему манере восклицает Гейб и тянется к брату за объятьями, но резко замирает, широко распахнув глаза. Его запах усиливается, а дыхание становится судорожнее. Кастиэль чувствует это и прослеживает взгляд брата, в надежде узнать, что такого он увидел.       — …прошу любить и жаловать! Сэмюель Винчестер. Мой младший сын. Он только три дня назад вернулся из Англии. И, как я надеюсь, уже навсегда, — пламенная речь и поднятый бокал за сына.       — Конечно, папа.