Биоцид

Наш мир всегда представлялся сосредоточением неиссякаемой злобы. Нескончаемых потоков лжи, запаха серы и помоев. Квинтэссенция капризов — мы бы хотели жить лучше. Слова мне не принадлежат, они общие, используемые во благо и во вред; и для оправдания. Наши сердца бьются с Создателем, только мы этого не замечаем. * — Бездарная попытка, — я сдавливаю виски шершавыми пальцами. Кровь шумит в ушах, булькает, бьется о стенки, накатывает волной. Невозможно слышать, если ты уже мертв. — Мы ищем смысл там, где его быть не может. На помойках, в барах, за цветастыми обоями, у раковины, на коленях перед унитазом после жуткой попойки. Дом коптится на палящем солнце, в нос бьет аромат обугленных костей. Дышащий, ощущающий каждое прикосновение, живущий в чужих воспоминаниях и собственном величии. — Занятная позиция, — Мэйбл, тело которой нещадно изодрано ветвями, еле стоит, покачиваясь на ветру. — Помнишь ту сказку? Речь шла о жизни и смерти. Но я совершенно позабыл начало. «Мир наш…», а? Ее тонкие губки искривляются в бьющем презрении, крючковатые пальцы трутся друг об друга, угрожающе скрипят деревья. — Люди так любят думать, будто мир целиком и полностью принадлежит им. Любят чувствовать себя в безопасности. И полагать, что иные разумные формы жизни задолго до них сгинули. Облагораживаете свой род, твари дрожащие. Сестрица скалится, словно дикий зверь, обнажая пожелтевшие и обросшие налетом зубы. Человеческий организм чересчур слаб и недолговечен. — Не подавись домыслами. Пожухлые листья крошатся, образуя узоры на рыжем ковре выгоревшей травы. Наш мир. Мэйбл старательно изображает крайнюю степень изумления, земля под ее ногами исходит жаром. — Не воспринимай мои слова всерьез, мальчик. Не растрачивай силы на пустую болтовню. Сделай пару шагов, войди и впусти дом в себя. Я пячусь назад, тихо смеясь над самим собой. Кроны клонятся, собирая мусор и тщетно силясь обрести свободу. Свинцовый небосвод опускается ниже, начиная давить на грудную клетку, дробя ребра. Все это создает ощущение ложной реальности, ненастоящей, иллюзорной, непостоянной. — Всегда будет тот, кто осудит. Тот, кто попытается втоптать в грязь. Кто первым пришел и кто первым уйдет. Но для человечества главным было и будет одно — выжить. И мы с этим чертовски хорошо справляемся. Секундная заминка стоила некоторым существованием. Однако мне подобное совершенно точно не грозит, ибо заминки — сущая глупость. Я срываюсь с места, из-под ног летит рыхлая земля, сердце стучит в висках. Страх ползет по спине мелкими пауками, разбегаясь по телу, острыми лапками совершая множество надрезов и забираясь под кожу. Я бегу на грани сил и возможностей, перепрыгивая через рвы и балки, несусь, не видя и половины пути, не оборачиваясь, а в голове звенит: ОБЕРНИСЬ И ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА, ОБЕРНИСЬ. Механический голос, ловко управляющийся с нервами, дробь, шипение, скрежет, повтор. Липкая паника связала руки и выжгла глаза. Я цепляюсь ногой о поваленный ствол, зарывшись носом в сырую землю, втягивая затхлый, отдающий червяками воздух, я качусь вниз, в обрыв. Хруст — ветки, кости? Лес мешается, пестря ржавчиной, тучи опустились, не собираясь являть поддержку, намереваясь раздавить. Семь минут тошнотворного мелькания местности. Четыреста двадцать секунд тяжкого и невыносимого ожидания. Семьдесят лет жизни. Я ошибся. Там, ниже уровня возможности бежать от самого себя нет земли. Там топь. * - Знаешь, Диппер, мне осточертело просыпаться несколько раз за ночь. До стоящей в горле комом тошноты. Хватит. Со следующей ночи я переезжаю в подвал. Я тяжело дышу, не в состоянии смириться с зудящим телом, покрытым испариной, встаю и направляюсь в душ, тайно надеясь успокоиться. Я медленно, но верно лечу в пропасть, переставая отличать реальность от вымысла. Ледяная вода трезвости не дает. Только холод. Родной, практически не ощущаемый, холод. Минувший декабрь. Только начинается?