Как ни странно

Раньше Чонуну не приходилось особенно задумываться о процессе творения шедевров изобразительного искусства. Глядя на картины в галереях, он просто думал, что вот это круто, а вот это не очень, а вот это вообще непонятно что. Вот на этой картине девушка красивая, на этой у собаки морда страшная, как сама жизнь, на этой виноград выглядит так аппетитно, что аж жрать хочется… И, да, не помешало бы пойти отведать самгёпсалю, чтобы желудок так не заливался. Как студент вокального отделения, Чонун прекрасно понимал, чего стоит одно трёхминутное выступление. Это бесконечные часы репетиций, неудачные попытки, фальшивые ноты, снова репетиции, снова фальшь, истрёпанные самокритикой нервы, круги под глазами... И всё это в конце концов – для нескольких минут на сцене. В академии искусств отделения были разбросаны по разным корпусам, поэтому художники и музыканты пересекались обычно только у ворот, да и то, бросив друг на друга замученный сочувствующий взгляд, просто молча расходились по домам. Чонуну не приходилось наблюдать за процессом рисования собственными глазами до тех пор, пока он внезапно не стал натурщиком для целой группы оголтелых художников, а потом отдельно для Кюхёна. Чонун и раньше замечал, что во время рисования Кю целиком и полностью отключается от всего мира, но одно дело было, когда они с Чо находились по разные стороны мольберта, а совсем другое оказалось, когда Кюхён однажды разрешил Чонуну пойти погулять прямо посередине малевательного процесса. Сказал, мол, у тебя есть полчаса, пока я работаю над фоном, но потом только попробуй начать ныть, что шея затекла или жопа или ещё что-нибудь. Первые минуты три Чонун усердно разминался и что-то жевал, а потом засмотрелся на рисующего Кюхёна и забыл про всё на свете. Это было нечто сродни магии, наверное. То, как на белой бумаге буквально из ниоткуда появлялась грубая ткань покрывала на кровати, её кованая спинка, часть стены – всё было настолько настоящим, что, казалось, только коснись, и почувствуешь, как колется шерсть и приятно холодит кожу металл. В реальность получилось вернуться только с помощью кюхёнова тапочка, которым тот прицельно запустил Чонуну прямо в лоб. - Я из-за тебя когда-нибудь получу сотрясение мозга, - проворчал Ким, потирая пострадавшее место. На самом деле, больно не было ни разу, потому что тапочки Кюхён носил совсем мягкие, войлочные. - Не раньше, чем я закончу тебя эксплуатировать, - ухмыльнулся Кю, потирая ноющее запястье. К доктору сходить все-таки пришлось, но он не сказал ничего, кроме нового непроизносимого наименования мази и совета поменьше напрягать руку, к которому Кю, естественно, не прислушался. Кроме экзаменационной работы по живописи были и другие пары - рукой если не рисовать, то писать точно приходилось. Молодой художник критически оглядел уже понемногу вырисовывавшуюся работу и вздохнул: сделана была, дай Бог, если только половина. Кюхён бросил взгляд на Чонуна, который снова умащивался на кровати, недовольно ворча что-то себе под нос. - А ты на вокальном учишься, да? - Да, где ж ещё. - И что поёшь? - Эстрадный вокал, если ты об этом. - Споёшь? – и через секунду промедления: – Пожалуйста? Чонун удивлённо приподнял брови, но задавать лишние вопросы не стал – сегодня Кюхён был то ли не в настроении, то ли плохо себя чувствовал, и подтрунивать над ним было как-то совестно. - Что-то повеселее или погрустнее? – спросил старший, перебирая в памяти песни, которые помнил от начала до конца. - Да лишь бы не частушки матерные, - пожал плечами Кю. – Давай погрустнее, погода располагает. За окнами уже который день бродили тучи, не ленясь изредка припугнуть людей приглушённым громовым ворчанием, но так и не изливались дождём, что абсолютно не способствовало хорошему настроению. После недолгих размышлений Чонун выбрал песню, которую относительно недавно разучивал: Tried to leave before the sunset Into that scenery of a hill where you and I stood Where, with a heart of children, We dreamed and talked about the world My dear friend, you now have to leave on a journey… Признаться, у Кюхёна рука дрогнула, когда он услышал голос Чонуна: хрипловатый, но сильный и уверенный, завораживающий глубокими бархатистыми переливами. Старый-добрый хит 90-х подходил Чонуну на все сто плюс один процент - так же, как и пасмурному небу за окном. Сказать, что Ким петь умел – это не сказать ничего, он действительно создавал своим голосом какую-то особую обволакивающую вуаль, которая окутывала слушателя словно плед. Еще и текст этот про путешествия и прощания… - Здорово поёшь, - отозвался Кю, когда Чонун умолк. – Тебе хоть прям сейчас на эстраду можно. - Спасибо, но это очень вряд ли, - улыбнулся тот. - Да и я не то чтобы гонюсь за славой, потому что мне не хочется такой жизни, как у знаменитостей наших. Я, наверное, потом пойду в преподаватели вокала, когда закончу университет. - Зачем же талант губить? - Ну, я же не собираюсь совсем бросить пение. Я знаю, говорят, что талантливый человек обязан делиться своим талантом со всеми, но… Для начала, мне не нравится само это слово «обязан», особенно если слышу его от какого-нибудь совершенно левого для меня человека. Я сам прекрасно знаю, что я обязан, чем обязан и кому. И, да, ещё раз скажу, что мне не хочется вести такую жизнь, как у знаменитостей, потому что… ну, наверное, у меня ценности другие. Чонун задумчиво рассматривал потолок, покрытый переплетением тонких трещин, и вслушивался в порывы ветра, который настойчиво, но мягко барабанил в окна. - Мне не нужно внимание миллионов, фанаты, десятизначные цифры на банковском счёте и прилагающиеся ко всему этому скандалы, расстрел за малейший шаг в сторону, постоянный стресс и так далее. Вам, художникам, в этом плане проще. Ваше искусство – результат, а искусство музыкантов – процесс. Результат можно выставить на всеобщее обозрение и отойти в сторону; в процессе, хочешь - не хочешь, надо участвовать самому, тут уже никуда не отойти. - Вау, какая тирада, - улыбнулся Кю, все также скрываясь за мольбертом. – Я не ратую за то, чтобы ты стал звездой и бесконечно радовал миллионы телезрителей, но неужели голос не сходит на нет, если его не использовать по назначению? Впрочем, обучать юных талантов - та еще задачка, возможно, даже более благородная. - И нервотрёпная, - хмыкнул Чонун, вспоминая своих преподавателей по вокалу. – Иногда кажется, что проще убить, чем объяснить. - А на курсе всегда найдётся парочка всезнаек, которые уже считают себя звёздами вокала, ага, - кивнул Кюхён и начал разминать кисть, которая уже нещадно болела. – Наверное, всё на сегодня. - Сегодня раньше, чем обычно, - Чонун встал с кровати и зашёл за спину Кю, продолжавшего нервно массировать свою многострадальную конечность. – Очень сильно болит? - Терпимо, - поморщился тот. – Мази как-то слабо помогают, но врач сказал, что скоро пройдет. Просто перетрудил руку. - Тогда надо взять перерыв. Ты же вроде и так успеваешь, не обязательно рисовать прямо каждый день. Как раз впереди два выходных дня, даже писать ничего не придётся, дашь руке отдохнуть, - Ким взял руки Кюхёна в свои, в очередной раз подивившись тому, какие они холодные, и придирчиво их осмотрел. – Вон, даже видно, что тут запястье немного опухло. Намажь и обмотай прямо сейчас. - Просто хочу закончить картину пораньше, во время сессии ни у тебя, ни у меня на это времени особо не будет, - нахмурился Кю. – Но так и быть, во имя твоего спокойствия два дня работать не будем. Отпускаю тебя гулять по бабам или по чему ты там у нас… «И зачем нужна была последняя фраза?» - Чонун нахмурился, поджал губы и ушёл к своему рюкзаку, висевшему на спинке стула рядом со столом. Зачем-то проверил телефон: две смс-ки от одногруппника, один пропущенный вызов от брата, напоминалка про срезовый тест. - Ну, я пошёл. До понедельника. - Слушай, а девушка у тебя есть? – крикнул ему вслед художник. - Музыка, - фыркнул Чонун. Он махнул рукой Кюхёну и пошёл вниз по лестнице, раздумывая о чём угодно, кроме внезапно неприятных разочарований в людях. - Вот и я подумал, что нет, - вздохнул Кю, втирая мазь в запястье, и покосился на мольберт. – Это я тогда, что, гей получается? Ну, ладно. Нестрашно.