С небес на землю

От автора: да делайте мне харакири, да х) Но извините меня, пожалуйста, за столь большую задержку, у меня были некоторые проблемы, да и идеи тупо отсутствовали. Потом они появились, но совсем не по теме. Прода...хм... ну в общем, я не вместил всё, что хотел, потому что Верочку наказали за то, что она расхирачила модем ._." Поэтому я решила выложить продолжение пораньше, потому что я не знаю, когда мои родичи сжалятся. И да, опять не бечено х) Ибо моя бета свалил в другой город х3 Так что устраиваем мне харакири и за ошибки, и за сюжет, и за ожидание х3 Особая благодарность моей королеве и всем тем группам, которые здесь упоминались. Только из-за них я написал эту туфту. И да, кто не заметил, то я изменил чуток графу "Персонажи". Но будет ХЭ, ибо его заказывали, а засадить в тюрьму, убить и свести с ума героев я смогу и в других фанфиках

__________________________

Я ничего не слышу Я затыкаю уши Я ничего не знаю И мне никто не нужен!

Evanescence. Hurt. September Mourning. Песни сменяли друг друга, но ни одна из них не подходила под мое настроение. Только вот какое к черту настроение? Хочется, чтобы музыка, вливающаяся через маленькие вакуумные наушники, прямо-таки оглушала, отгоняя все мысли, оставляя одну «Выключи это, прошу». Хочется, чтобы разум плавился под напором криков солистов. Как там такую музыку называют священники? Музыкой дьявола. Отлично. Мне подходит. До чертиков подходит. Сжимаю пальцы в кулаки, а потом разжимаю. Руки до сих пор в крови. Чужой крови. Не моей. И лицо тоже, кстати. Противно ли мне? Тошно мне? Омерзительно ли мне? Ненавижу ли я себя? Не знаю почему, но мне было приятно задавать себе подобные вопросы, ища в себе ответы и не находя их. Пусто. По сути, я должен биться в истерике, что-то там у кого-то узнавать, жив ли Руслан, но мне совершенно неохота. Мне нравится вот так вот сидеть на лавочке, запрокинув голову на спинку, и вглядываться в безоблачное небо, не скрывая следов крови на своих щеках. Если Бог есть, он явно позабавился сегодня. А мне опять-таки это даже нравится. Мне нравится эта мысль о том, что кто-то за всей это хренью наблюдает оттуда и смеётся, откровенно так. Будь я на его месте, то бы тоже от души позабавился, а что? Бегают себе людишки там, внизу, спешат куда-то, жаждут любви и привязанности, хотят быть слабыми, хотят подчиняться или доминировать. Смешно. И где, мать вашу, смысл этой гребанной жизни? Встаю. Зачем? А мне-то откуда знать? Я просто хочу прогуляться, хочу, наконец, ощутить себя живым. Но лучше не стоит, наощущался сегодня. Накидываю на голову капюшон, пониже опуская его, чтобы глаза видели лишь асфальт и ноги идущих мимо людей, а руки засовываю в карманы. Но я слишком высокий, по крайне мере, мамочки, гуляющие с детьми в этом парке (Я в парке?), сразу же бросаются в сторону. Ну да, я же похож на маньяка. Улыбаюсь. Люди оглядываются. Люди не понимают. Люди пытаются обвинить. Люди смотрят прямо на лицо, а потом в глаза, их взгляд спускается всё ниже и цепляется за руки и испачканные в грязи и крови кроссовки. Люди пугаются. Люди торопливо уходят, парочку раз оглянувшись на прощание и кидая до смехоты полный презрения взгляд. А вроде утро. Никто не должен быть в этом парке. Наверное. Мозг как-то заторможено работает, уже выбросив за борт абсолютно все мысли, подкидывая мне какие-то обрывки песен, стихов, рассказов. Вот никогда бы не подумал, что у меня в памяти отложилось столько всего. Пытаюсь выровнять до того сбившиеся дыхание. Вдох. Выдох. В голове всплывают отрывки песен, рассказов, стихов, но никак нет мыслей. Выдох. Вдох. Нанизаны звуки на тонкую нить. Ты можешь связать меня, можешь убить. Меня это вовсе не будет смущать, я, может быть, даже не буду кричать.* Вдох. Выдох. Слезами и тоской заплатишь ты судьбе. Мне грустно... потому что весело тебе. ** Выдох. Не спеши. Вдох. В силу наших пристрастий или предубеждений мы не способны извлекать урок даже из самых очевидных вещей. *** А в ушах Three days grace. Точно. Она самая. Но нужно понять, куда я иду. И куда же я иду? Торговый центр. Точно. Загляну туда, смою со своего лица и рук пятна крови. Будет легче. Только сейчас замечаю, что несмотря на то, что я нахожусь на свежем воздухе, а ветер обдувает мое лицо, унося все неприятные запахи, меня все равно тошнит. Тошнит от того, что я чую кровь. Буэ. Нужно как можно быстрее добраться до раковины. Не важно где, главное поскорее. Хуже всего приходится совести, которая до этого тактично молчала. Ну как молчала, она просто спряталась в дальний угол, не желая будить рассудок, когда это нужно было, а сейчас, когда можно поболтать, полакомится моей виной, моими сомнениями, моей душой, она выползла, нашептывая мне всякие «святые истины». Как я посмел оторваться на Руслане? Очень просто. Но разве он заслужил это? Отчасти. Нечего было ко мне лезть. Но я мог остановиться! Мог, не спорю, но эта сволочь смотрела мне в глаза, смотрела мне в душу и ухмылялась, пока, наконец, не отключилась. Нефритов до потери сознания считал себя выше меня, выше человека, хотя сам богом не является, он его даже отдаленно не напоминает. Похоже, ему было все равно, что с ним будет. Руслана не волновало его состояние, умрет он или нет, он просто смотрел мне в глаза, наслаждаясь всем штормом моего океана чувств. Батюшки, как мы пафосно заговорили. Я прям млею. Виноват ли я? Виноват, я не отрицаю. Даже если меня посадят, я слова не скажу против, потому что это будет правильно. Довольно трудно судить в подобной ситуации, особенно когда на тебя смотрели с вызовом, будто бы ты слабак. А я разве не слабак? Слабак. Не буду опровергать. Чувство вины, страх и зависть – вот, что может довести человека до саморазрушения. Я не хочу бояться того, что меня ждет. Все равно. Разве может быть что-то хуже? Вина? Навряд ли она распространится. Единственное, что у меня есть, так это я сам, а каким-то чувствам я не собираюсь доканывать себя. Пусть я сгорю в аду из-за подобного равнодушия. Может, позже будет хуже как в моральном плане, так и в физическом, но пока этого не произошло. Пока я чувствую эту приятную дымку безразличия, которая отгораживает меня от прочих мыслей и эмоций. И я бы не прочь, чтобы она была как можно дольше. Как-то выбрался из парка, который вообще вижу впервые. Город я знаю отвратно. До жути отвратно, поэтому я даже удивился подобному чуду, но ненадолго. Уголки губ дрогнули в непонятной от чего возникшей улыбке, и почему-то мне захотелось хохотать. Подавил этот странный порыв, который, как оказывается, часто возвращался, раздражая и одновременно веселя. Дебилизм. Вот я чем страдаю – дебилизмом. Толпа сгущается, значит близится «муравейник». Надеюсь, что все снова заняты собой, поэтому не заметят моих великолепных полос на лице. Не хочу, чтобы на меня ещё и пальцем показывали, а потом шарахались, как от ненормального. А, ну я же есть ненормальный, или все же нет? Можно ли человека, который избивает другого человека из-за того, что тот, пытаясь его изнасиловать, пробуждает в нем давно зарытые эмоции, назвать слетевшим с катушек? Вот говорил мне Сашка, нельзя прятать в себе чувства. Цесарский… В сердце больно кольнуло, будто бы напоминая, что это запретная тема. Сука… Вот кто он. Сердце застучало быстрее, тонко намекая, лучше побыстрее забыть. Да к черту всё! Он был единственным человеком, которым я дорожил. Ни братьями, ни отцом, ни Ксюшей, ни Сергеем, а именно Сашкой. Помнится, из-за чего я так сильно возненавидел Нельнова? После того, как он прикоснулся к моему самому драгоценному, что у меня было. Сашка несколько недель лежал в больнице, а у меня так и чесались руки, чтобы намылить этому ебаному Сергею шею. А Цесарский отговаривал. И тут мне пришло озарение. Он знал. Он знал о том, что Сергей меня любит, но не сказал и слова. Он– человек, которому я доверял, из-за которого я был готов душу дьяволу продать, только чтоб Сашка был счастлив. Только для того, чтобы на его лице не затесалось и искорки грусти. И он скрыл от меня такой немаловажный факт. Хотя что в этом такого? Ну, скрыл, и что? «Дим, ты многого не знаешь, и, думаю, не захочешь знать, поэтому оставь его…» - всплыло в голове. Сашка весь перебинтованный лежит на больничной койке со сломанными руками и ногой, а вокруг него крутится Денис, который уже, бедный, измотался, волнуясь за брата и пытаясь угодить ему. А Цесарский как в прострации, повернулся к окну и намыливает его взглядом, не желая замечать ни его, ни меня. Ему явно было хуже, чем мне сейчас – именно такой вывод накрыл меня с головой. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Злость. И что я такого натворил, блять, что он ко мне задницей повернулся? Даже не позвонил, а теперь ещё и это. Почему он молчал? Почему? Неужели Нельнова защищал? И это друг? ЭТО друг, я вас спрашиваю? Этого человека, который теперь стер меня из своей жизни, даже не позвонив, не предупредив, который прикрывал одного из самых ненавистных мне людей, я считал лучшим другом. Подло. Нет, бесчеловечно. И почему же люди стали такими жестокими? Врал. Можно ли это считать предательством? Вполне. Не было у меня лучшего друга. Его просто не могло у меня быть. Это же я. Хотя Сашка останется самым ярким воспоминанием за всё моё короткое и ничтожное существование, и это никакое предательство не сможет изменить. И сам факт, что я был в него когда-то влюблен, тоже. Вот так что-то меняется к лучшему, а что-то к худшему. Одним чертовым воспоминанием. Одним ебаным воспоминанием. Воздуха стало катастрофически не хватать. Мне жутко захотелось ударить что-нибудь. Вот, например, ту колонну из шести, поддерживающих массивное здание торгового центра. Хочу ощутить физическую боль, исходящую от костяшек до локтя, а потом резко набрасывающуюся на все тело. Просто для того, чтобы почувствовать, что я жив. Что помимо душевной боли, есть ещё и физическая. Thousand Foot Krutch – Wish you well. Хуже. Хуже просто некуда. Как мой плеер любит меня добивать своей проницательностью. Судорожно переключаю, нажимаю на кнопки. От этой песни прямо-таки веет Сашкой. Это его песня. Знаете, людей можно сравнивать с музыкой, можно подбирать им стихи, можно отрывки из рассказов, они возникают тогда же, когда вспоминаешь о человеке. Но есть ещё кое-что, что ещё противней. У людей есть свой собственный вкус, и ощущаешь ты его, когда человек становится тебе либо врагом, либо другом. В принципе, от этого и зависит этот самый вкус. А теперь, когда я вспоминаю о нем, я сразу чувствую сладость, будто бы у меня сейчас на языке не привкус крови, а шоколада. Приятный, нежный вкус. Я помню, как мы однажды в шутку поцеловались. Только потом я еле сдержал себя, чтобы не наброситься на него… А он был, как мне показалось, не против. Но мне только показалось. Однако я этот поцелуй никогда не забуду… Нежное прикосновение моих губ к его, я тогда как будто просил разрешение на этот весьма не дружеский жест с моей стороны. А он лишь удивленно на меня посмотрел, вытаращив свои огромные карие глаза с зелеными крапинками, которые я просто обожал, от которых я сходил с ума. Но не отпрянул, не оттолкнул, хотя рот и не приоткрыл. Не помню, что тогда произошло, однако я не смог сдержаться и, набравшись наглости, прошёлся своим языком по его губам, словно прося, нет, умоляя, хотя бы раз ощутить на вкус его поцелуй. Сашка закрыл глаза и, обхватив мою шею руками, притянул к себе. Моей радости не было предела, и приятное чувство, затуманивая мой мозг яркой пеленой ощущений, разлилось в моей груди, отходя от самого сердца и распространяясь далее по телу. Сашка слегка приоткрыл рот, вроде бы и не разрешение, но и не отказ. Хотя его руки, пальцы одной из которых зарылись в моих волосах, переплетаясь с ними, а ладонь второй как-то двусмысленно находилась чуть ниже моей шеи, именно там, где находился воротник моей кофты, были красноречивее всяких слов. И, что самое интересное, он не пьяный, да и я тоже. Проведя языком по кончикам его зубов, останавливаясь на маленьких клыках, я приобнял его за талию, ожидая, что Сашка сейчас отпрянет и посмотрит на меня с ахуем в глазах, но такого не произошло, более того, он мне ответил. Я…я… я тогда чуть не задохнулся от нахлынувших эмоций. Если бы я знал… Я сглотнул подступивший к горлу ком. Это было в мае. Пару лет назад. Но даже спустя такой огромный срок, я все равно помню тот непонятный мне ураган чувств, закрутившийся в моём теле, засасывая душу, и притупляя работу мозга. И этот человек меня предал. Вот… Мысли снова с трудом складывались в непонятные мне предложения, а потом и вовсе исчезли, поняв, что лучше меня сейчас не трогать. И опять пусто. Пусто, одиноко и грустно. Forever alone блять. «Мне нужно срочно в туалет!»- пронеслась у меня единственная ясная мысль. И правда, я чувствовал, как к горлу подступил неприятный ком, а голова наполнилась тяжестью, тонко намекая, что сейчас мне точно будет не слишком хорошо. Я освободил руку из бездонного кармана и прижал ко рту, но от этого рвотные позывы усилились. Ну конечно, этот противный специфический запах крови ударил мне в ноздри, отчего волна недовольства моего желудка пронеслась по пищеводу. Не знаю как, но я успел добежать до туалета на первом этаже торгового центра, и я был жутко рад, что оказалась свободная кабинка. Одна. «Как же мне повезло»,- подумал я не без иронии и забежал в неё. Теперь вонь белизны и освежителей унитазов ударила мне в нос, смешиваясь с запахом крови, подарив удивительный эффект на мой и без того уже решивший освободиться от ненужного желудок. А ещё было лучше обниматься с унитазом, на крышке которого виднелись засохшие капельки мочи. И эта какофония видов и запахов просто заворожила все мои внутренности, заставляя чертыхнуться. Чувствую, что сейчас соседи мои, слушая прекрасные рвотные звуки, корчатся от омерзения, явно безжалостно думая, что кто-то напился, вечер же… Вечер? Пока я знакомил свой завтрак с унитазом (они были не очень рады встрече), кто-то уже успел смыться, а кто-то даже предложил свою помощь явно с надеждой, что я откажусь. Ну, я и отказался, правда, потом эту, как оказалось, девушку саму затошнило, по крайней мере, её лицо окрасилось в неприятный бледно-зеленый оттенок. В следующий раз буду обязательно стирать с губ остатки рвоты. И когда меня осенила эта просто чудесная мысль, я вновь услужливо дал встретиться уже, похоже, вчерашнему ужину с городской канализацией. Наконец, меня отпустило, хотя поднимать руки к лицу, чтобы вытереться тыльной стороной ладони, я не рискнул, прекрасно помня, как мой желудок относится к подобному проявлению нежности с запахом крови. Да и вид тоже, знаете ли, не вдохновлял. Засохшая алая уже не жидкость приобрела коричневатый оттенок, от вида которой мне снова захотелось проблеваться, но вот незадача – нечем, хотя позывы были. Кое-как добравшись до раковины, я заметил, что в моей голове снова отсутствовали мысли. Умылся, помыл руки, наблюдая, как в водосток медленно сползает вода, которая смешалась с грязью и кровью. Вытер кроссовки одноразовыми салфетками и придал себе пародию на божеский вид. Теперь можно со спокойной душой валить куда-нибудь подальше от такого огромного скопления людей, шумевших за дверью туалета. Этот гам просачивался даже сквозь плотное одеяло звуков, созданное наушниками и плеером. А вот теперь мне становилось как-то не по себе. Медленно расползался этот странный туман безразличия, услужливо, но с сожалением разрешая, отчаянью схватиться за моё сердце. Что мне делать? Куда бежать? И бежать ли? Кому звонить? Навряд ли правоохранительные органы снисходительно отнесутся к моей выходке, да и отец Руслана… Если бы я был на его месте, то давным давно прикончил ублюдка, посмевшего тронуть моего сына. Но, похоже, наша логика все же отличается, чему я безмерно благодарен. Может, у меня есть время прийти к нему и все объяснить? О, я уже вижу эту прекрасную картину: «Здравствуйте, я тот человек, который избил Вашего сына, но не из злого умысла, а лишь потому, что эта скотина хотела меня изнасиловать, а после не желала закрывать глаза и продолжала смотреть на меня, как на низшее существо». Просто великолепно. Я со злостью ударил дверь туалета, та распахнулась и ударилась об стену, отчего последовал характерный звук. Хотел засунуть руки в карманы легкой куртки, да вспомнил, что там остатки крови. Что за черт? На улице же холодно, а перчаток у меня с собой нет. Только сейчас заметил, что с моего плеча постоянно спадает сумка. Я с грустью подумал о том, что в университет я больше не вернусь. А может, и вернусь, откуда мне знать? Теперь бы побыстрее дойти до дома и насладиться уютной обстановкой. Было бы неплохо нарисовать здания, изготовить новые чертежи… Однако что-то подсказывало мне, что навряд ли подобное произойдёт. Моя квартира, только моя, осталась для меня в тех прекрасных моментах моего прошлого, что и Сашка. Нет, это не было шестое чувство, это была логика. А может, вполне присущий мне пессимизм. Во всяком случае, зародилось такое ощущение, что мой дом остался в прошлом. Будто бы по щелчку пальцев это чувство возникло и снова опустошило меня. Догадки мои подтвердились, когда я только начал подходить к высокой многоэтажке, где я все это время жил. Толпа людей с каждым метром сгущалась, а женский и детский плач становился все громче и до того противнее, что я интуитивно потянулся к плееру, чтобы сделать музыку погромче. Из-за угла показалась пожарная машина, лестница на которой была протянута высоко вверх… к моему окну, точнее к окну моей кухни, в которой мы с Русланом совсем недавно целовались. Интересно, как я выглядел в тот момент, когда осознал, что пожар был в моей квартире. Именно в моей. Пожарные что-то кричали нам, наблюдавшим за тем, как клубы черного дыма зловеще поднимались из окон квартиры, а красные языки огня касались наружной стороны стен дома. Я же стоял, будто бы мои ноги вросли в землю, а руки прибили гвоздями к туловищу, отчего я не мог ими даже пошевелить. Пожар в моей квартире. Там, где я любил прятаться. Там, где я считал, что это самое безопасное место. Но самое важное, что именно там мы в последний раз с Сашкой сидели и строили планы на будущее, как мы с ним встретимся, как будем работать в одной больнице, тогда я ему ещё сказал, что он наивный, ибо с моими знаниями я даже труп отправлю повторно на тот свет. И там, мы с Русланом целовались. Как забавно, если окажется, что огонь возник именно на кухне. Я не любил свои чертежи, не любил свои рисунки, но я не хотел, чтобы их встретила подобная смерть. Не хотел, чтобы они погибли вот так, не от моей руки. Навряд ли бы любой человек с радостью отнёсся, если бы все его переживания и воспоминания сожгли. Вот и я так же. Мои переживания и воспоминания были запечатлены в незамысловатых линиях домов, выдуманных мною же. И это похоронено под грудой обломком, это стало пеплом, который унесется ввысь или же останется лежать там, где он и лежит, пока рабочие не выгребут этот уже никому ненужный мусор. А вот теперь возник и страх. Он начал тихо подступать к моему горлу, начиная душить. Это из-за того, что я избил Руслана? Но кто это сделал? Нельнов? Я ошарашено начал озираться по сторонам, напоминая самому же себе маленького напуганного котенка, которого сейчас хотят поймать огромные псы и разорвать так, для забавы ради. Но сейчас это на забаву не походило. Это походило на… на что же это походило? Как будто я перешел дорогу одному из самых влиятельных людей этого города. Возможно это так, ведь я не знаю, кто отец Руслана. Существенное упущение с моей стороны. Хотя и я не собирался избивать Нефритова, так? Да, так. Тот удар на улице, когда мы втроем шли в университет был заслуженным. О! Это же было сегодня утром! Представляете? Сегодня утром. Ни вчера, ни позавчера, ни год, ни десять лет назад, а сегодня. Кажется, будто бы это действительно произошло утром, но одновременно как-то с трудом в это верится. - Дмитрий Семенов? Эй! – только сейчас я заметил, как рядом со мной возник какой-то человек в милицейской форме, и, похоже, он давно пытается докричаться до меня, но он до сих пор не заметил наушники у меня в ушах. Я наконец смог сфокусировать взгляд на нем, но он все равно как-то немного расплывчато виделся мне. Мои ошарашенные и перепуганные глаза явно удивили его, и тот немного растерялся. Сняв наушники, я стал ждать, пока милиционер мне что-нибудь скажет. - Дмитрий Семенов? – спросил он, стараясь придать голосу более холодный тон. Я осторожно кивнул, пытаясь угадать, подтвердятся мои догадки или нет. – Вы арестованы за избиение Нефритова Руслана Аркадиевича, Вы имеете право… Подтвердились. *** Однако я увидел не то, что ожидал. Меня затолкали не в тюремную камеру или хотя бы что-то отдаленно напоминавшее подобное место, а в какую-то затхлую каморку, в которой ни то чтобы окна, тут даже кровати не имелось. Здесь вообще ничего не было, кроме пола, четырех стен, двери и полнейшей темноты. Кстати говоря, тут было довольно холодно, из чего так и напрашивается вывод, что это подвал какого-то здания, но какого я не знал. Дышать тут было ещё противнее, чем находиться. Хотелось выбежать отсюда, и каким-то невообразимым образом достать через горло легкие и почистить их зубной щеткой, чтобы они навсегда забыли «чудесный» аромат этой комнатушки. Плеер оставили, явно думая, что навряд ли он мою шкуру спасет, тем более заряд его не долговечен, а вот с телефоном я попрощался навсегда. Когда я рухнул на грязный, испачканный в земле, пыли и откуда-то взявшейся старой блевотине пол, железная дверь с неприятным, царапающим слух звуком закрылась. У меня создалось впечатление, что она так со мной попрощалась. Темноты я никогда не боялся, а вот неизвестности, что со мной могут сделать, даже очень. Быстро встав на ноги, я, окрыленный страхом и паникой, начал метаться по комнате, в надежде найти хотя бы что-нибудь, что могло помочь мне выбраться или скрасить пребывание здесь. Если бы я остановился и логично подумал, засунув непонятное мне состояние в задницу, то понял бы, что все это бесполезно. Навряд ли мои похитители (?) оставили мне какой-нибудь подарочек. Однако об этом я не думал. Мои ладони, испачканные прекраснейшим коктейлем земли и блевотины (но это я заметил намного позже), пытались нашарить в стенке какой-нибудь выступ, рычаг, который, как в фильмах про шпионов, открыл бы мне потайной проход – путь на свободу. А вот фиг тебе, Кировский, такой большой красивый с длинными пальцами фиг. Орать, чтобы меня выпустили, я не стал, знал же, что не поможет, ведь охранники не как Элла из фильма «Заколдованная Элла», не выполнят, что им прикажет их «заключенный». Поэтому все, что я мог, так это успокоиться и попытаться найти более или менее чистое место для моего пребывания. Однако эта задача оказалась практически невыполнимой. Я выкрикивал матерные слова, ударял кулаками железную дверь, и каждый раз на прощание пинал её, делая вывод, что это не поможет, а потом через минут десять снова начинал. Не сдамся, достану всех там, но не сдамся. Ко мне в голову даже не заскакивала мысль, что может быть, там никого нет, я просто стучал. Я орал. Чего я только не делал, только не думал и не сопротивлялся собственной панике. Хотя подобное состояние вполне логично, особенно после того, как ты избил парня, увидел, что твою квартиру подожгли, и тебя схватили неизвестные тебе люди. Я очнулся, ощутив, что страх притупился усталостью, а паника сменилась на полнейшее понимание происходящего. Такие вопросы как «Что со мной будет?», «Меня хотят убить?», «Зачем они это делают?», надолго не задерживались в моей голове, потому что я их поспешно выбрасывал, энергично поворачивая из стороны в сторону головой. Ответов не было, поэтому я не видел смысла доканывать и изматывать себя ещё и ими. Мне вполне хватало того, что я знаю. Каморка. Темнота. Грязь. Я. Облокотившись о стенку, я медленно сполз вниз по ней и отключился. И все было бы ничего, я даже рад вот так уснуть, если бы мне не начал сниться кошмар. В принципе, вполне логичен подобный исход, но я ожидал увидеть во сне комнатушку эту или кромешную тень, но никак не отца. Мы снова стоим в дорого обставленном зале, который успел полюбиться мне, даже гобелен с изображением меня, моих братьев, Ксюши и отца не был так омерзителен. Только на этот раз все куда хуже. Я стою на персидском ковре, но мягкости его не чувствую. Опускаю голову и замечаю, что я в тех самых кроссовках, на кончиках которых виднеется кровь и, как я понял, это была не моя, а Руслана. Похоже, мне в этом сне двадцать один год и - о небеса! – мой отец будет отчитывать меня за мой проступок? Вот это действительно кошмар. Двери, ведущие в кабинет моего любимого родителя, распахнулись. Отец, как подобает хозяину, зашёл в зал своей королевской походкой, навевая на слабохарактерных людишек страх и понимание его превосходства. Власть. Вот чем он обладает. Он смотрит на меня, поджав губы, но в его глазах были именно то презрение и та боль, которую я видел в последний раз, когда он обнаружил меня живущим у Ксюши. Отец слегка опустил голову, как будто готовясь к прыжку, чтобы растерзать свою добычу. Это должно меня испугать, но не пугает. Сейчас меня ничего не может страшит сильнее той комнатушки со спертым воздухом и блевотиной на полу. «Так что это еще не самый плохой сон, который я видел», - подумал я, переминаясь с ноги на ногу. Когда знаешь, что ты спишь, кошмары не так страшны. - Что ты наделал? – грозно спросил меня отец, чем-то напоминая мне Ивана Грозного. В руках моего родителя находилась массивная трость, которая и привлекла моё внимание. На конце её находился череп, сделанный из золота. Ва-а-ау. - Я? Что именно тебя волнует? То, что я переспал с твоей женой, или то, что я чуть не убил человека? А возможно то, что я гей? Либо то, что я чуть не испортил всю твою жизнь? – совершенно серьезно и без нотки иронии или сарказма произнёс я, заглянув в глаза отца. Тот даже не шелохнулся. Довольно правдоподобный сон. А вдруг это правда? Может, это отец меня выкрал? Да ну нет. Сон. Определенно сон. Отец качнулся, но благодаря трости смог удержаться на ногах. Он устало и болезненно прикрыл глаза, разрывая визуальный контакт. - Ксюша мне всё рассказала. Она так плакала, - последний аргумент его действительно убедил. Ксюша не плачет по пустякам. Ксюша всегда улыбается. Ксюша сильная женщина. Ксюша всегда его поддержит. Ксюша любит его детей. Именно в таком амплуа предстала перед ним его новоиспеченная жена. Я покачал головой, вспоминая настоящую Подольскую. Умная сука, заставившая меня лечь под неё. Никогда не забуду, как она меня позвала в свою комнату за тем, чтобы я помог ей, уже не помню в чем. Тогда я не хотел куда-то идти, я знал, что это плохо кончится. Это же Ксюша. Та самая Ксюша, которая терроризировала меня своими домогательствами. Та самая Ксюша, которая так любила деньги отца. Та самая Ксюша, которая вышла за него замуж, лишь бы заполучить всё наследство. Та самая Ксюша, которая не пожалела мою психику и затащила меня к себе в постель. - Сыну ты не веришь, правильно? Тебе легче поверить какой-то стерве, - я не кричал. Я не мог уже кричать, потому что сколько бы я его не умолял поверить мне, он мне не верил, считая, что я такой же, как и все мои братья, хотя на самом деле, они довольно неплохие, они замечательные. Только почему-то у отца всегда складывалось неправильное впечатление о людях. Не знаю, как он сумел стать знаменитым архитектором и не прогореть со всеми своими открытыми потом ресторанами и отелями, не понимая человеческую сущность, не умея её разглядеть. Удача. Чудо. - Но ты был на той видео-записи, - напомнил мне он и вывел из раздумий. Правильно, видео-запись. Но отец посмотрел её не всю, только пару секунд, а потом пошла «магия» Ксюши. Ей было легко убедить во всем мужа. Настолько легко, что мне стало непередаваемо больно. А я поверил ему, я поверил в него, похоже, не стоило. Мама говорила, что ему нельзя верить. - Я и не спорю, - ответил я, - я никогда не спорил с этим. Но ты никогда не посмотрел ни её начало, ни её конец. Видео-запись. Обычная пленка, состоящая из нескольких миллионов кадров, которые сменяют друг друга каждую долю секунды. То видео длилось сорок три минуты и пятьдесят три секунды, из которых он посмотрел лишь тридцать вторую минуту, начиная с девятой секунды. А потом через какое-то время плёнка куда-то подевалась, но отцу этого хватило для инфаркта. - Я и не хотел смотреть, как мой сын насилует мою жену, - холодно ответил он, поднимая свои глаза. Темно-серые. Они напоминают глаза рыси, только вертикальных зрачков не хватает. - Зря, ты бы много о своей жене узнал, - так же холодно, но с толикой медленно нарастающей ярости произнёс я, сверкая своими никак не рысьими глазами. - Теперь ты чуть не убил человека, - оповестил меня отец, сложив ладони на черепе, - твои руки в чужой крови, твой… - Замолчи, - проорал я, согнувшись пополам, - замолчи, ты ничего не знаешь и никогда не хотел узнать. На этом сон прекращается. Точнее его прерывает скрип железной двери. Я распахнул свои глаза, перед которыми были лишь густая, непроглядная тьма. Попытка унять крупную дрожь, нахлынувшую на меня, то ли из-за холода, то ли из-за сна, увенчалась провалом. Все ещё не совсем понимая, где и что со мной, я попытался распознать в госте спасителя или мучителя. - Ты когда-нибудь читал «Архипелаг Гулаг»? Некто дверь не закрыл, наоборот, оставил её нараспашку, поэтому в комнату заструился свет, который начал сначала царапать мне глаза, привыкшие к темноте. Теперь я уже видел ту лужицу блевотины, в которую я так неграциозно упал. Руки теперь неприятно пахли, отчего меня опять затошнило. Раздался тихий скрип настрадавшейся не только от моих ударов двери. Мужчина стоял передо и надо мной, как каменное изваяние, он ждал моего ответа, хотя я так и не понял, причем тут какая-то книжка. Я смаковал в памяти его голос, его неприятный, колющий интересом тон. А ещё меня раздражало, что он полуголый. Это пугало. - Нет, - тихо ответил я и хотел, было, потереть ладонями глаза, да вот вовремя вспомнил, что лучше этого не делать. Губы моего «дорогого и горячо любимого» гостя растянулись в торжествующем оскале. Он явно пришёл сюда не для того, чтобы меня спасти. Я нервно сглотнул накопившуюся во рту слюну, стараясь не думать о том, что со мной он сделает. Страх плотно закутал меня, и я вжался в стенку ещё сильнее, ожидая, что она меня прикроет, спасет. - Если целые сутки капли воды будут равномерно падать тебе на темечко, ты сойдёшь с ума. Так было написано в «Архипелаге Гулаг». И знаешь, это правда. Нет, не смотри на меня такими глазами, - он усмехнулся, - я не собираюсь тебя так сильно мучить. Поверь, ты не так сильно провинился. Живот скрутило. Руки онемели. Язык не хотел даже шевелиться. Я понял, зачем он здесь. Понял. - Если хочешь, можешь назвать меня Андрей. Я здесь, чтобы показать тебе, как было твоему другу, когда ты его избивал. Разница будет в том, что ты будешь это чувствовать, пока не сдохнешь здесь, в богом забытой кладовке. Во мне что-то хрустнуло, что-то очень дорогое мне, что-то, что есть в любом человеке. Надежда. Именно она. Надежда, тонко переплетенная с мечтой. Почему-то при виде этого бугая, после того, как я услышал его слова, я был уверен, что так оно и будет. Я здесь умру. Я буду мучиться здесь. Можно больше не надеяться на спасение… Меня никто не найдет, никто и никогда. - Встань, - приказал Андрей, делая шаг ко мне. Шорох его джинс заполз мне в уши и начал корябать перепонки. Эхо от его шагов отскочило от стены, заполняя всю комнатушку. Шаг, ещё шаг и вот теперь он склоняется надо мной, плотоядно ухмыляясь, - не смотри на меня такими глазами. Наверно твой друг так же на тебя смотрел, а? Теперь ты будешь смотреть так на меня, бумеранг, так сказать, все возвращается. Я не знаю, как я на него смотрел, правда. Хотя… как может смотреть на вас затравленная собака, которую вы собираетесь сейчас усыпить, а она это знает? Пытался ещё сильнее сжаться в этом проклятом углу, зачем-то барахтав по полу ногами. Страшно. Жутко страшно, я вижу по его глазам, я знаю из его слов, что сейчас меня изобьют… А возможно убьют. Ужас просочился в мои вены, разносясь вместе с кровью по моему телу, и толкал страх, чтобы он тоже что-нибудь сделал, например, тонко намекнул о приближающей опасности, чтобы он, страх, придал мне сил бежать куда-нибудь, в ту же дверь… Она же открыта! Я могу выбраться! Могу! Все, что мне нужно сделать, так это толкнуть его, повалить на пол и выбежать отсюда. Надежда вновь заполыхала, ярко, красиво, вызывающе, что я едва сдержал улыбку. У меня есть шанс, это все, что мне нужно. Однако страх это удалить не смогло, наоборот, пробудило инстинкт самосохранения, который мне тихо нашептывал, что этого делать не стоит, что это, возможно, ловушка, но я никого не слушал. Я напомнил себе чем-то мотылька, летящего на свет, и вот он свет, вот он, за дверью. Я попытался опять с толикой страха и опьяняющей паники посмотреть на Андрея, но тот лишь довольно хмыкнул и, схватив меня за руку, дернул на себя. Сопротивляться я не стал, наоборот, поднялся с пола, только вот зря, последовал сильный удар в солнечное сплетение. Вмиг мои глаза наполнились черными точками, а легкие на минуту взбунтовались, не желая работать. Но я не заорал. Я не охнул. Нет, ни за что, никогда. - Значит, выбраться захотел? Знаешь, ты бы меня удивил, если бы ты не обратил внимания на эту дверь. Хотя, по-моему, начхать на неё может только суицидник, но, как я понял, ты жить любишь, - Андрей усмехнулся, как-то так, что мне стало боязно. Почему-то ко мне закрались сомнения, жуткие такие. Они, словно змий-искуситель, тихонько начали говорить, что ничего не выйдет, все бесполезно, отсюда нет выхода. – А ты знаешь, что ещё ни один человек не выбрался из этой комнаты? Андрей снова ухмыльнулся и ударил куда-то в бок, как я понял, по почкам. Ещё хуже. Вдохи и выдохи начали мне даваться с трудом, но пока ещё вполне терпимо, меня избивали и похлеще. Я закашлялся, поднимая свой взгляд на мучителя, а тот лишь искренне улыбнулся, а в глазах блестело какое-то странное безумие, оно прямо-таки засасывало, не давая глянуть куда-то в сторону. - А знаешь, что я тебя выпущу? – он говорил это серьезно, без искорки юмора, и от этого у меня забилось сердце чаще. Что? Выпустит? Он же… - Если ты доползёшь до двери. Если ты доползёшь до двери, я даже тебя в больницу отвезу на собственной машине и признаюсь во всем полиции. Обещаю. Его глаза словно искрились честностью, и вот это пугало. Это было похоже на то, как маньяк клятвенно обещает тебя убить. Но даже при этом… Если доползу. А я доползу. Обещаю, клянусь, доползу. Разве может быть иначе? Я не могу тут умереть, я же… - …столько не сделал в жизни, много чего не достиг, не влюбился, об этом ты думаешь? – Андрей усмехнулся, увидев ответ в моих пропитанных удивлением глазах. Я попытался вырваться, дернув руку к себе, приложив все силы, которые у меня были, и вот это как раз разозлило и в то же время раззадорило моего личного мучителя. Он отпустил мою руку, но тут же я почувствовала, как ладонь Андрея легла мне на горло, слегка сжав его. - А ты знаешь, что в Китае или Японии, я точно не помню, людей пытали с помощью бамбука? Он может расти даже сквозь человеческую плоть. Улавливаешь суть? Честно признаюсь, из-за того, что в голове отдавался лишь стук сердца, отгоняя мысли от мозга, как собака от своей миски, и я ничегошеньки не уловил. Только смотрел ему в глаза, надеясь увидеть хоть отблеск чего-то человеческого, хотя бы злости, но кроме водоворота боли и сумасшествия ничего там не было. Я даже цвет не смог понять, точнее увидеть. В такие моменты оттенок глаз это нечто такое несущественное. А мне хотелось кричать, нет, не о помощи или о том, как мне больно, а о том, что рядом со мной сумасшедший. Удар под дых, сильный смачный удар кулаком. Я зажмурил глаза от накатившей боли, стиснув зубы. Дышать я ещё мог, что безмерно радовало. Мои ноздри раздувались и снова сужались, иногда подобное происходило со щеками, когда совсем не хватало воздуха. Я должен добраться до двери. Обязан. Ради самого себя. Разве нельзя назвать собственную жизнь вполне неплохим аргументом, чтобы стремиться выбраться отсюда? Андрей довольно кивнул, вспоминая про что-то. - А знаешь, что если мой подопечный выживает первую неделю, то на вторую я пытаю его? Их крики утопали в этой комнатушке, и после первой недели никто уже не думал об этой двери, - рука Андрея взметнулась вверх, указывая на выход из этой кладовки, - но ты, думаю, ты захочешь жить. А знаешь почему? Потому что ты ещё молод. У тебя есть силы, чтобы жить. Но, поверь, я помогу тебе сломаться. Его острое колено вонзилось мне в живот, отчего у меня в глазах снова потемнело. Я хрипло вздохнул, снова едва удерживаясь от того, чтобы вытереть тонкую ниточку крови и слюны на уголке рта. Я попытался ударить Андрея в солнечное сплетение, но ничего не вышло, он перехватил мою руку и заломил ее за спину, сильнее надавив на моё горло, сжал его своими толстыми, как сардельки, пальцами. Воздуха с каждой минутой становилось все меньше и меньше до тех пор, пока его стало катастрофически не хватать. Я уж подумал было, что на этом и прервется моя жизнь, даже рад был этому. Перед моими глазами не проносилась вся жизнь, враньё это. Перед моими глазами пронёсся лишь один образ – ночной берег какой-то речушки, располагающейся в никому неизвестном лесу. А на небе рассыпаны звезды, ярко освещая тихие волны и отражаясь на глади воды. Луна… Пальцы разжались, а Андрей снисходительно дал мне осесть на пол, но ненадолго. Сердце неприятно ёкнуло, оповещая о том, что это плохо кончится. Да ладно! Меня всегда веселили подобные мысли, особенно их своевременный приход. Я поднял глаза и посмотрел на своего мучителя, который поглаживал свой огромный кулак. Далее последовали его ноги. Он ударил меня в живот, а потом как бы случайно задел по лицу. Боль уже не знала, где в первую очередь возникать. Она, словно очаг возгорания, сначала была в одном месте, а потом соединилась с другими притоками и вспыхивала ещё ярче, затуманивая подобной силой сознание. Количество черных точек с каждым ударом становилось все больше, что невероятно осложняло наблюдение за противником. Как-то так получилось, не знаю как, но мои пальцы нащупали нечто железное и холодное, как и сам пол, но это был не он. На задворках сознания закралась надежда, что это ключ от этой двери, но нет. Это было кое-что другое. Волк. Разве это не забавно? Что может придать человеку сил? Какая-то безделица, которая бессмысленно висит на его шее, тяготя его существование ненужными воспоминаниями. Но силы откуда-то берутся не только физически, но, что гораздо важнее, моральные. Я сжал кулак, крепко сжал так, чтобы костяшки побелели. Мне нужен всего лишь один удар. Один. Но сильный. Я открыл до того закрытые глаза, сам не заметил, как веки сомкнулись вместе. Куда бить? Навряд ли я дотянусь до лица, навряд ли мне хватит сил. Куда? Может, в живот? Точно. Ударю туда. Дима, помни, сожми как можно сильнее кулак, да, вот так, умница. Наберись сил, не спеши. Тебе нужен лишь один удар, чтобы отвлечь внимание, а потом резко дернуться с места и побежать. Всего-то. Давай, Дима, ты же сможешь. Я мысленно улыбнулся, ибо на улыбку настоящую у меня просто не было ни сил, ни желания. Не люблю, когда я сам себя подбадриваю, но кроме себя у меня никого не осталось. Один удар. Я посмотрел на Андрея, который замер надо мной чего-то ожидая. Он… насмехается. Подобным ожиданием он смеется мне в глаза, не без садистского удовольствия глядя на сжатый такой маленький по сравнения с его кулачок. Тяжело дыша, я все же решился. Будь, что будет.