С небес на землю

От автора: нет, я не ленивая скотина, точнее, половину сентября я был ленивой скотиной, но потом у меня проснулись остатки совести. Однако оставшуюся часть месяца меня преследовали мелкие неудачи, в числе которых смерть моей зарядки от ноутбука (ну ещё бы, столько раз об неё спотыкаться, из её уже чуть ли не все провода торчали), короче говоря, я что успел написать, то и выместил, потому что не знаю, когда мне предоставиться возможность нормально попечатать (чувствую, октябрь будет тяжелым). Я тут видел, что некоторые штурмуют прослушку Диминого плей-листа, и я решил вам подбросить ещё парочку песен, его любимых песен, ага (под них ещё глава писалась): Bullet For My Valentine - Your Betrayal Breaking Benjamin - The Diary Of Jane Hurts - Illuminated Hurts - Silver Lining Innerpartysystem - Don't Stop Red - Pieces Кстати,ребят, хотела у вас поинтересоваться, что насчёт названия? Подходит оно к фанфу? Стоит ли менять? Если да, то прошу предложить свой вариант, окда? А то у автора, как вы уже заметили, с этим туговато И да, спасибо всем, кто не жалеет времени и пишет отзывы! *___* Пасибки

________________________________________

В глазах Андрея отразились яркие лучи лампочки, которая соблазнительно светила свободой. Вызывающе так, будто бы насмехаясь и, в то же время, утверждая, что мне никогда не выбраться. Противная лампочка. Мы ещё посмотрим кто кого. Я замахнулся и со всей силы ударил Андрея в живот, только, по-моему, мои пальцы пострадали намного сильнее, чем солнечное сплетение моего личного мучителя. Не успев даже подумать или хотя бы испугаться, я резко встал и дернулся в сторону, в то время как Андрей отшатнулся от меня. Всего каких-то пару секунд, пара шагов меня отделяют от заветной свободы. Представляете? А ведь такая мелочь может оказаться целой пропастью. Огромной, бесконечной пропастью, которую не преодолеть, даже если бы у тебя были крылья. Возможно, в тот момент, я просто забыл, что такое трезво оценивать ситуацию. Хотя если бы я задумался над сказанными Андреем словами, то понял, что выбраться отсюда не так уж и просто. Я не первый и я не последний. Но, знаете, как только я выберусь из этого подвала, то обязательно сделаю все, чтобы сюда никто больше не попал, чтобы я был последним, и чтобы этого противного Андрея больше ни одна мелкая сошка не увидела на этой земле. Но мою уверенность все же подкашивает несколько до боли противных факторов: во-первых, это реальность, жгучая, омерзительная реальность, в которой все не так уж и элементарно. Во-вторых, когда тебя хватают за волосы, оттаскивая от заветного выхода, а потом швыряют на землю, ставя ногу прямо тебе на голову, давя на неё и будто бы желая, чтобы твоё лицо отпечаталось на холодном полу. Навряд ли после такого останется вообще какая-нибудь уверенность в чем-либо. Андрей явно не был в детстве любителем белых и пушистых кроликов, которых лелеял день ото дня. Скорее всего, он этих кроликов сам и убивал, издевательски насвистывая какую-нибудь знаменитую колыбельную. Возможно, он все же их холил, кормил, приручал, но только для того, чтобы вдоволь насладится теми писками, которые они издавали, когда он растягивал их на каких-нибудь приспособлениях для пыток. Мне сразу же представился блаженно улыбающийся Андрей, держащий охотничий нож, а перед ним на доске лежит все ещё живой кролик, который даже не боится, ведь это его любимый хозяин, который ни за что его не обидит. Никогда. Ведь это то существо, спасшее его из зоомагазина, кормившее его… Кролик смотрит на него своими преданными глазами, с любопытством ожидая своей дальнейшей судьбы, даже не подозревая о том, что этот человек может причинить ему вред, не то, что убить. И тут его голову рассекает нож, но не полностью, а лишь на четверть, чтобы животное успело издать последний писк, писк, который так полюбился Андрею за всю его жизнь. Ему нравился этот секундный зов о помощи, сожаления… секундная просьба о пощаде. Я не знаю почему, но именно это пришло ко мне в голову, когда Андрей вдавливал ногой моё лицо в пол. Такой милый, пушистый кролик с белой шерсткой, доверчиво смотрящий на моего мучителя. Даже боюсь представить его чувства, хотя нет, представляю, и это оказалось куда хуже, ведь я его совершенно не знаю, а кролик знал и любил. О чем я только думаю? О кроликах? Ну да, самое время подумать именно о них, когда мою голову пытаются впечатать в пол. Хотя о чем ещё? О боли, разрывающей все моё лицо? Нет, что-то не хочется, ещё хуже становится, особенно лицу. О свободе? Помечтать о ней сейчас? Что за глупость? Как можно думать о чем-то подобном в такие минуты, когда твой нос чуть ли не сплющился, и ты едва поглощаешь нужное количество кислорода, который, кажется, испарился из этой комнаты, оставляя душащий углекислый глаз и неприятный запах блевотины? Навряд ли мне станет легче. Или же о чем-то приятном? Что-то это «нечто приятное» никак не хочет вспоминаться, вспоминаются кролики, которым, как мне кажется, было куда тяжелее, чем мне. Кролики, кролики, кролики. Не хотел бы я быть кроликом. Громкий стон пронзил тишину комнаты, отпугивая её омерзительным эхом, он будто бы впитывается в мозг, раздаваясь не только в комнате, но и в голове. Я даже удивился, поняв, что это был именно мой голос, а не чей-либо ещё. Вроде как стон облегчения – Андрей добродушно убрал ногу и начал созерцать тушку, распластавшуюся перед ним. Ему хорошо, ясное дело, а мне вот как-то не очень. Например, потому что меня только что вернули с небес на землю, толсто намекая, что «хрен ты отсюда выберешься, придурок». Так и хотелось прохрипеть «за что мне это?», как вспомнил о Руслане, и все желание мигом испарилось, оставляя вместо себя губительную вину и осознание ответа на мой вопрос. Глупо, Кировский, как же это глупо. Однако моя совесть заткнулась примерно тогда, когда Андрей ударил с размаху ногой по почкам. «Итак, сегодня Вашему вниманию предлагается попробовать самую разную боль! Гурманы приветствуются! Проходите, не толпитесь, сейчас всем достанется. Особенно Вам, почки»,- съязвил я, представляя подобную табличку у входа в парк аттракционов. Дешево и сердито, специально для мазохистов, но я, к своему же несчастью, отнести себя к таким людям не могу. Пару минут назад я свято верил в то, что боль не может быть такой сильной, но, оказывается, я ошибался. Такой спектр отрицательных ощущений я не испытывал никогда, они, кстати, эти ощущения, росли в размерах, ибо Андрей щедро одаривал моё тело будто бы отовсюду сыпавшимися ударами. Во рту я почувствовал не самый приятный железный привкус крови, жаль избавиться от него никак нельзя. Единственное, что я сделал, так это зажмурился, и хотел было сжаться в комок, может быть, так станет легче, но, как только я дернулся, то понял, что это ещё невозможнее, чем дойти до двери. Боль не просто пронзила моё тело, она будто бы его разбила об проклятый пол, на котором я распластался. Пошевелиться я не мог, а изо рта не вырывалось ни единого членораздельного слова, даже «хватит» превращалось в какое-то подобие хрипа, походившее больше на едва зародившийся стон. Кролики, кролики, кролики. Такие милые, пушистые кролики, чьи головы теперь наверно валяются в мусорном ведре на кухне Андрея. Интересно, а сколько, таких как я, к нему попадали? Я зашипел, но не так благородно, как это принято описывать в книгах, когда мучается главный герой, а позорно, прерываясь на жалкий, противный писк. Невыносимо, это просто невыносимо. Казалось, сейчас из меня сделают живую отбивную, напичканную органами, а потом поджарят в собственном соку. Перед глазами уже не проносились кролики или, что было бы неплохо, радужные моменты из моей жизни, а вспыхивали взрывы боли в том или ином месте, постепенно превращаясь в один огромный бабах, настолько огромный, что каждая клеточка моего тела мечтала о покое, хотя бы о минутном. Невыносимо. Жутко больно, настолько, что даже трудно описать это словами, даже если бы можно было этот момент передать, навряд ли бы вышло столь же ярко. Хуже всего, что на фоне моего мыслительного процесса, если он, конечно, был, звучали куда более омерзительные слова: «Ты не выберешься отсюда, ты здесь сдохнешь, и никто о тебе и не вспомнит. Даже Саша». Здравствуй, моральная боль, я б с тобой ещё сто пятьсот лет не виделся, но нет же, надо было тебе возникнуть именно сейчас и перемешаться с физической, делая моё существование ещё более невыносим для меня самого. Я даже не нужен самому дорогому мне человеку. Нет, прочь, прочь. Андрей ещё раз ударил меня, но на этот раз по голове, отчего я потерял сознание. Впервые в жизни я расцениваю подобный жест как подарок, милостыню. Последнее, что я услышал, так это скрип двери и будто бы погасший свет, который, конечно же, не выключили, его в прямом смысле закрыли. Кошмары наяву закончились, услужливо уступая месту кошмарам во снах. Однако я не уверен, что меня можно вывести из состояния равновесия ещё больше. Кажется, что это просто-напросто невозможно. Такое чувство, что я даже сквозь сон чувствую всю расстилавшуюся по моему телу боль. Зато здесь, пока ещё непонятно где, я хотя бы двигаться могу – единственный плюс на данный момент. Пространство начало меняться, формироваться, чем-то напоминая податливый пластилин, из которого лепят, что заблагорассудится. Мне даже несколько интересно стало, что же из этого выйдет, но как только я понял, во что превратилась сероватая пустота, мне сразу стало неимоверно противно и страшно. Намного страшнее, чем в той комнатушке, когда Андрей схватил меня за волосы, намного страшнее, чем когда Руслан начал меня домогаться там, в туалете, и намного страшнее, чем гнев отца. - Мама? – удивленно воскликнул я, с нескрываемым удивлением посмотрев на неё. Это был тот самый вечер, когда она меня выгнала, тот самый завершающий вечер, который, можно сказать, завершил мою черную полосу, а, возможно, продолжил её. Нет, не так. Тот самый вечер, который превратил мою жизнь в некое подобие ада. Женщина никак не отреагировала на мой возглас и все так же продолжала осматривать невидящим взглядом стенку и дверь, ведущую на балкон, не отнимая мобильник-раскладушку от своего уха. Она уже прекратила по нему разговаривать, даже раздражающие гудки перестали извещать о законченной беседе. - Мама? Что-то случилось? – сняв наушники, обеспокоенно спросил парень лет семнадцати, как только заметил, что с его мамой что-то не так. Обычно, когда людям снятся подобные сны, где они являются простыми наблюдателями, их это никак не волнует, ну, в принципе, что здесь такого? Так даже интереснее, скажут некоторые. Но я с ними не соглашусь. Когда это твои не самые приятные воспоминания - это ещё, кстати, слабо сказано - ты не можешь оставаться такого же мнения. Это хуже всего – смотреть на все это со стороны, смотреть так, словно ты находишься в кино, которое является частью тебя, именно той частью, которую ты хотел бы забыть. Я отпрянул на пару шагов, с ужасом посмотрев на самого себя, когда мне было семнадцать. Я даже немного удивился – то ли моя фантазия устала и решила на время уйти в отпуск, окунувшись полностью в моё подсознание, то ли я действительно был таким же как сейчас. Подрос – это да, черты лица стали более вытянутыми, как у взрослых, а так разницы я практически не увидел. На несколько секунд я даже забыл где и когда нахожусь, но, ежели честно, лучше бы не вспоминал. Та женщина, которую я, по идее, должен называть мамой, не обратила никакого внимания на меня маленького, все так же продолжая созерцать старую стенку, обои которой к низу были безжалостно содраны каким-то очень вредным котом. Я и не помнил, что у нас были какие-то животные… Губы женщины наконец-то зашевелились, произнося что-то совершенно неясное, едва ли не шепотом. «Молитва?» - произнес у меня в голове голос, чей-то другой, чужой моему сознанию голос. Я перевел взгляд на меня же маленького, который немного ошарашенно смотрел на свою маму, наблюдая за ней и пытаясь понять, кто ей звонил, а самое главное, что именно сказали. Мальчик явно был встревожен реакцией мамы, ведь нечасто она стоит, чем-то напоминая каменное изваяние, при этом нашептывая себе под нос молитву, желая успокоиться. Ему, как и мне, даже не надо было учиться читать по губам, чтобы догадаться, что именно она произносила в тот момент. - Я хочу радужных пони сейчас смотреть, а не эту поебень, - фыркнул я, надеясь, что моё подсознание услышит меня, и покажет то, что я хотел, но не тут-то было. Оно нагло проигнорировало меня, - меня! - своего, между прочим, хозяина! Я уже начал жаловаться самому себе, стараясь намекнуть, что после такого насыщенного дня, мне бы хотелось посмотреть что-нибудь другое, менее болезненное и более оптимистичное. Я же могу уйти! Мой взгляд зацепился за дверцу балкона, которая была забита досками, окруженные тяжелыми цепями. О’кей, а что у нас с входной дверью? Я проскользнул прямо под носом у этих двоих и хотел, было, выйти в коридор, но тут же наткнулся на какую-то невидимую преграду. - Черт, что б тебя! – крикнул я, выражая всю свою злость и негодование пинком по этой прозрачной херне, и продолжил ругаться матом. - Дим, это… правда? – я, как и мелкий вздрогнул от этих слов. Одновременно. Я остановился на полуслове, чувствуя, как страх медленно начал подбираться к горлу, учащая по пути сердцебиение, стараясь, чтобы я задохнулся от нехватки воздуха, который будто бы по мановению волшебной палочки превратился в ядовитый газ. Я даже помню, что в тот момент у меня возникло одно единственное желание – сбежать. Сбежать как можно дальше, сбежать хоть на край света, но ещё сильнее хотелось спрятаться в планетарий, в который я любил ходить на выходных, наблюдая за искусственными звездами. Ночь среди бела дня. Это было просто чудесно, особенно, когда в моих наушниках играла любимая музыка, заглушая голос, рассказывающий про небесные тела, информацию о которых я знал чуть ли не наизусть. «Неужели…?» - снова зазвучал у меня в голове Его голос. Я боялся хотя бы краем глаза увидеть выражение своего же лица. Наверное, это убило бы меня сразу. По крайней мере, морально – точно. Это не просто парень, который мне был отчасти знаком, это был я. Я сам. Никто даже не может представить какого это, видеть себя со стороны, видеть, как на твоем же собственном лице отражаются все эмоции, которые ты сам пытаешься скрыть. Но это невозможно, других ты можешь обмануть, но только не себя. Я вижу себя внешне, я чувствую себя внутренне. Это не так волшебно, это мучительно больно, будто бы все те ощущения умножили на два. – Что правда, мамочка? – улыбнулся мелкий, но улыбнулся отнюдь неправдоподобно, как-то нервно и натянуто. Он явно не мог подумать, что его классная руководительница все же позвонит матери. Ну, ещё бы. Мурашки по коже. Звучание моего же собственного голоса, пусть и семнадцатилетнего, да и вообще все это, вызывало у меня жгучую панику, страх, ужас.… Вызывало столько противоречащих друг другу эмоций, что, казалось, я сейчас лопну. Да, это правда, мамочка, я, твой горячо любимый сын, гей. Да, мамочка, прости, но что я могу поделать с этим? Нет, мамочка, это не лечится. Прости меня. Так… вышло. Я.… Но ты же не перестанешь меня любить, правда? Женщина, которая перестала быть матерью примерно через пару минут, наконец, пришла в себя и начала вертеть в руках тот злосчастный телефон. Её взгляд снова стал живым, а вся отрешенность на лице мигом испарилась, губы были поджаты, этим самым портя всю ту красоту, что не смогли затмить даже старческие морщины. Дурацкая память. - Сейчас звонила твоя классная руководительница, - начала холодно говорить она, чеканя каждое слово, - она сказала мне, что застала тебя сегодня, целующимся в туалете… с, - сразу было видно, а точнее слышно, что давалась ей эта реплика довольно тяжело, хотя она и старалась сделать вид, что это не так. Она также старалась уверить себя в том, что это какое-то глупое недоразумение, розыгрыш, но прекрасно понимала, что это лишь свойственная в такой момент надежда, нет, даже скорее иллюзия, - с… мальчиком. Я, нахмурившись, опустил взгляд, невольно чувствуя, как по моему телу расползается липкая вина, которая упорно старается разбудить совесть, уже, кстати говоря, давным-давно проснувшуюся, но она не спешила докучать меня и мелкого свои нравоучениями. Но, что ещё хуже, меня не отпускало ощущение появления той самой призрачной надежды, что мама меня поймёт и не осудит, несмотря на все эти гребанные запреты в её исчитанной до дыр библии. Она слишком любит Бога. Они слишком любит библию. Она слишком слаба, чтобы поверить в саму себя. Есть такие люди, они убеждают себя в том, что не виноваты в произошедшем. Но она, прежде всего, мама, моя горячо любимая мама, которая должна меня понять, это же мама. Для меня это было в некотором роде аксиомой, примерно такой же, как и отец должен верить своим детям, а не каким-то там Ксюшам. Однако нет. То ли я уникум, который сумел родиться в семье, где люди просто отказываются выбираться из своего собственного мира, чтобы трезво посмотреть на мир, а не через отравляющую жизнь шаблоны и «фильтры», то ли я просто неудачник, а возможно я такой же, как они, просто ещё не знаю об этом. - Мам, - тихо позвал её мелкий, так тихо, словно признавая свою вину во всех смертных грехах. Страшно, просто страшно. Но я просто не хотел верить, что и она поступит так же, как и отец. - Мама, - повторил мелкий, буравя женщину взглядом, стараясь выдержать её натиск, а я даже не решаюсь повернуться. Не хочу. Хочу, чтобы это все побыстрее закончилось, хочу либо сдохнуть, либо очнуться, но не в той комнате… Комната.… Там, где царствует мрак, там, где ждет меня Андрей со своими зверскими вопросами и рассказами о пытках. И, наконец, там, где меня ждет смерть. Нет, не особо мне в это верится. Я не могу осознать одну простую вещь - люди умирают. Нет, я не умру, это же я! Ведь я столько раз выкручивался, выживал, будто я не человек, а мутированный таракан. И чтобы я погиб здесь? Точнее там. - Так все-таки это правда? – холодно, её тон веет могильным холодом, или мне так только кажется? Да и кому это ощущение принадлежит? Мне или мелкому? Не знаю. Хотелось, чтобы весь этот ужас поскорее прекратился, но чего я боюсь сильнее? Этих воспоминаний, которые ожили чуть ли не у меня на глазах в моей же голове, или той реальности, которая ожидает меня после пробуждения? Что-то ни то, ни другое ничуть не прельщает меня. И все же я повернулся, не знаю зачем, не знаю почему. Я не хотел смотреть на мать, но и себя созерцать желания не имелось… Мелкий сглотнул образовавшийся в горле ком, все ещё отчаянно надеясь на то, что она поймёт, но безразличие и какая-то противная разочарованность в её глазах заставляла заткнуть все свои иллюзии куда подальше. - Да, мам, но ты не так все поняла! - начал быстро тараторить мелкий, пытаясь заставить женщину выслушать его. - Стоп, - грозно остановила она его, взмахнув рукой вверх, как это делали аристократки, когда хотели заставить своих подчиненных замолчать. Глупое сравнение, ведь той грацией она не обладала, более того, подобный жест выглядел до боли смешно, - ты… «Ирод проклятый? – усмехнувшись подумал я и начал наблюдать за этой картиной, попытаясь абстрагироваться от эмоций, которыми щедро одаривала то ли память, то ли я мелкий, - Или христопродавец? Каким эпитетом она меня тогда наградила?» - Ты… предпочитаешь мальчиков, вместо девочек? – запинаясь, произнесла женщина. Она старалась скрыть отвращение вперемешку с тем ужасом, что зародился на её лице и тут же погас. Она пыталась хоть как-то контролировать свои эмоции. Мелкий застыл, пытаясь решить, что ему ответить на такой простой вопрос. «Если я скажу, что это была шутка, то она навряд ли поверит, так ведь? Так. Да и тем более она должна когда-нибудь узнать правду, и узнает», - подумал он, не желая слушать свою интуицию, которая прямо-таки орала, что этого делать не стоит, что это все, наоборот, лишь усугубит… Но я так устал, устал думать о предательстве отца и винить себя во всей той истории, а мысль о том, что после Ксюши девушки для меня – как же правильно выразиться? – это просто существа, которые ничуть меня не привлекают, просто убивала. Я не могу посмотреть на них как на объект желания, меня будто бы наизнанку выворачивает. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, что все хорошо, здесь нет ничего такого… - Да, - кивнул мелкий, опустив голову. Томительное ожидание утомительно, люблю эту тавтологию, именно она отражает всё моё состояние на тот момент. Мне было не просто страшно ждать её ответа, все клетки моего тела трепетали от одной мысли, что она не поймёт. Она должна, должна же? Теоретически, должна. Она должна улыбнуться и сказать «я принимаю тебя таким, какой ты есть, ведь ты – мой сын», забыв про все свои библейские запреты. Однако в теории все выглядит куда привлекательнее, чем на практике. Люди никому ничего не должны и, если так разобраться, даже своим детям. Это правда жизни. Только правда аморальная, которая делает людей скорее животными, чем человеком. Её глаза расширились от удивления. «Нет, этого не может быть», - именно так она подумала, я готов поспорить на что угодно. - Я… - тихо произнесла она, едва ли не плача от осознания ответа, - я не могла родить такого… - Ты и не рожала, - фыркнул я, пытаясь отгородить себя от всех чувств, что сейчас бушевали во мне, разжигаясь с новой силой от каждого Её слова и от каждого Её движения, - меня таким сделали, - я скрестил руки на груди, стараясь таким жестом отгородиться от всего этого. - Уб… убирайся, - прошептала она, - я ведь не могла воспитать такое, правда? Так… - Мама, мамочка, прости меня! Я…- но она даже слушать меня не стала. - Убирайся, - рыкнула она на меня, - иди к своему отцу, который, возможно, тебя таким примет, иди куда угодно, ты не мой сын, ты не Дима… Отче наш, сущий на небесах… «Глава 20:13 гласит: Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них». Мне кажется, если бы мама до конца сошла с ума, то она точно попыталась меня убить, чтобы очистить и моё имя, и её. Слава Мерлину Менсону, я атеист, точнее после этого я им стал. Церковных служителей можно ещё назвать по-другому – умелыми манипуляторами. Взглянуть хоть на историю, где показан яркий пример, как эти самые верующие отхапывали себе огромные земли и «щедрые пожертвования». А от моей мамы осталось лишь жалкое подобие. Хотя, если разобраться, никто не виноват в этом, лишь она сама. Слабость не радость. Из её глаз брызнули слезы, будто бы её сына только что расстреляли на месте из-за какой-то ошибки. Глупой, людской, а не божьей ошибки. После молитвы она начала разговаривать сама с собой, вперемежку вспоминая все каноны библии, не желая успокаиваться. Мелкий хотел, было, подойти к ней и обнять, чтобы хоть как-то умиротворить, но она не дала ему это сделать, показав всем своим видом, что его прикосновения ей противны. Вот так. И вот теперь у меня полный арсенал предательств: отец не поверил, мать не приняла меня таким, каким меня сделала жизнь (ха-ха!), и вот теперь мне некуда было идти. Не было сил надеяться, что этот кошмар прекратится, потому что он будто бы только что начался. Больно, жутко больно. «Ещё один человек, зачисленный в категорию «предателей», «Убирайся, ты не мой сын», - дурацкие обрывки фраз и мыслей слились в один хаотичный поток, который словно уничтожал, взрывал мозг подобно динамиту. Мне хотелось вырвать собственное сердце и растоптать его, чтобы больше никогда не чувствовать никаких эмоций, ни плохих, ни хороших. Тик-так, время идет. Тик-так, твоим мучениям во снах конец. Тик-так, возвращайся к своим мучениям в реальности. Тик-так, наслаждайся своими последними днями. Тик-так, мы будем сопровождать до конца твоих дней. Тик-так, ты будешь слушать наше тиканье. Тик-так, и ты либо сойдешь с ума, либо умрешь от голода, либо от рук Андрея. Тик-так, проснись и пой, наш милый Дима. Я резко вздрогнул, пытаясь понять, где я, и вообще кто я. На это потребовалась незначительная доля секунды, а потом, как только я попытался пошевелиться, тело тут же приветливо поздоровалось с несоизмеримой порцией боли, прямым контекстом заявляя, что работать оно нагло отказывается. Где я? В жопе мира. Кто я? Ну, человек – это точно. Радует ли меня этот факт? Ни-фи-га. Было бы неплохо встать. Хотя бы сесть. Хотя бы… ээ… Что обычно делают крутые герои в таких же крутых фильмах, собирающих огромные кассовые сборы? Они, превозмогая боль, все же не сдаются и встают, прикрикивая для правдоподобности и эпичности. Мне же такая перспектива отнюдь не нравится, во всяком случае, хотелось встать без каких-либо мучений. Мечтай, Кировский, это что-то невообразимое, сравнимое примерно только с тем, что сейчас ворвется Андрей и заявит, что стал милым и пушистым, как кролики… Кролики… Страшно, почему на меня так сразу нахлынуло это отвратительное чувство, заставляющее трепетать меня от одного воспоминания, связанного с Андреем? Ну да, меня же он избил. И будет бить, долго, нудно и мучительно. Хотелось есть, хотелось спать, хотелось пить. Много чего хотелось, но все, что у меня было, так это я сам. Не есть же самого себя? При одной мысли об этом я поморщился, представляя эту картину, но даже такое, по сути, мелкое движение, заставило меня по-новому взглянуть на понятие «боль». Нет. Нужно что-то делать, без толку тут лежать, ведь ничего не изменится, если я буду страдать в конвульсиях, придумывая всякие небылицы, чтобы себя развлечь. Это глупо. Нужно двигаться, пытаться. И опять-таки меня ждало разочарование. Больно.… Многие знают измеритель силы, которые, обычно, стоят в парках аттракционов. Бьешь молотком, и шкала показывает, насколько ты сильный. В моём случае, это измеритель боли. Самое маленькое это «укус комара, порез пальца», далее «разбитая коленка» и так далее. На самом первом месте находится отметка «настолько больно, что ты теряешь сознание», следом «невыносимо», «охренеть, как больно» и так далее, все ниже, спускаясь к «комарам». Измеритель боли пока остановился на «охренеть, как больно», изредка дергаясь то вверх, то вниз. Мне всего лишь надо доползти до двери. Когда появится Андрей, то… Можно выскользнуть, желательно быстро, чтобы он не успел опомниться. Тогда.… Тогда… - Тик-так. Тогда я смогу выбраться. - Тик-так. «И не надейся», - звучал голос разума, надеясь отговорить меня этой фразой от моей затеи. Нет, я должен, должен выбраться, я обязательно выберусь. Обязательно. Мне нужно проползти каких-то пару метров. Да, вот так, ещё чуть-чуть, маленькими движениями, не торопясь и, желательно, не кривя лицом. «Охренеть, как больно» начал медленно перетекать в «невыносимо». Надо, просто надо. Нужно доползти до этой чертовой двери, всего каких-то пару метров! Только почему-то они и на этот раз кажутся мне целой пропастью, которую расширяет боль от каждого моего движения. Она вроде как одновременно и уменьшается, но и в тысячу раз возрастает. Особенно было противно чувствовать, как твой рот наполняется твоей же собственной кровью, а выплюнуть её ты не в силах. Хочется умереть, именно умереть, а не сдохнуть подобно дворовой собаке.… Если я выберусь, то обязательно поеду в Москву и надеру задницу Сашке. Обязательно. А потом заявлюсь к матери и скажу, что выхожу замуж. Жутко хочу увидеть её лицо. И, конечно же, отец… Ещё чуть-чуть и я вижу, как из-под двери бьет тонкий луч света, до него будто бы можно дотянуться и окунуться в эту лживую свободу. «Невыносимо» стремительно превращается в «настолько больно, что ты теряешь сознание». Как мало человеку нужно для счастья, всего лишь преодолеть какой-то метр и вот оно! Кажется, если бы я только чуточку сильнее захотел, самую малость.… Но мне не хватало силы воли и упорства. А может меня все же подвело моё тело? Но факт остается фактом – я ощутил, как проваливаюсь в слизкий, омерзительный обморок…