Безупречное ничтожество

Marilyn Manson - The Beautiful People And I don't want ya, and I don't need ya, Don't bother to resist, or I'll beat ya, It's not your fault that you're always wrong, The weak ones are there, justify the strong, Как только я выхожу на улицу, играющая всеми своими оттенками зима неожиданно ударяет меня прямо в лицо. Снег вслед за дождём снова и снова, будто по некому замкнутому кругу. The beautiful people, the beautiful people, The beautiful people, the beautiful people, The beautiful people, the beautiful people, The beautiful people, the beautiful people. Небо кристаллам переливается где-то вышине, на лёгком белоснежном слое повсюду разводы грязи. Следы от ботинок на поверхности снежного покрова просто выводят меня из себя; какого чёрта нужно всегда всё и вся поганить? На заснеженной дороге ясно видны среди прочего следы грубых армейских ботинок, и когда я смотрю на эти отпечатки, меня начинает по настоящему тошнить. Для меня этот изгаженный снег – будто осквернённая монашка; так противоестественно и… греховно? Да, эти отпечатки на белом покрове кажутся мне истинным преступлением. У меня нет денег, и я тащусь пешком по холоду, уже не ощущая онемевших и покрасневших рук. Местами кожа потрескалась, кое-где даже будто лопнула, но я так и не чувствую этого. There's no time to discriminate, Hate every other hater that's in your way! Ближе к центру, на освещённых зеленоватым светом фонарей улицах, людей уже приличное количество, и я испуганно вжимаю голову в плечи и занавешиваюсь волосами, в который раз пытаясь контролировать рвотные позывы. Большеглазые девочки в беретиках, с тощими ножками в капроновых колготках, выставляющихся из под их разноцветных пальтишек, временами бросают испуганные или же игривые взгляды на меня. На углу переулка стоит несколько проституток, тянущих ко всем свои заграбастающие лапы, будто горгульи Ада, и выставляющих на всеобщее обозрение свои никому не интересные обвисшие прелести. Одной из тёток уже явно за пятьдесят, или она по крайней мере так выглядит. Hey you, are you trying to be mean? You live with apes man, it's hard to be clean. Эти девахи совсем не похожи на тех сладеньких шлюх из борделей, с которыми я ранее встречался. Это настоящий грязный уличный сброд, от которого по моей коже волнами начинают идти крупные мурашки. Одна из бестий тянет ко мне свои руки, но я успеваю увильнуть и свернуть на улицу, ведущую по направлению к мирному району Фрэнка. Я искренне пытаюсь заставить себя взглянуть хоть на что-то с искренним интересом, не пелена апатии всё не отступает. Меня сейчас подташнивает от одной даже мысли о сексе, и я искренне надеюсь, что Фрэнк действительно позвал меня для того, что бы лишь поговорить. Хотя, в рот я ебал сейчас его речи. Я не знаю, зачем я прусь сейчас по направлению к дому этого мальчика. Я просто иду, и всё. У меня сейчас нет сил даже придумывать объяснение. Я набираю по ледяным кнопкам домофона нужный номер, слушая раздражающие гудки. И в воздухе всё витает тонкий аромат цветов, несмотря на зимнее время, и замечаю, что тремор конечностей усилился вдвое обычного.

***

Огоньки с улицы из соседних окон пробиваются сквозь кухонное стекло, осколками падая в мою чашку чая, и растворяясь там, будто сахар. Белоснежная гладкая поверхность стола кристально стерильна, и я боюсь прикасаться к ней ладонями, опасаясь, что по поверхности тонкими змейками побегут чёрные разводы краски. Боязнь испачкать и загрязнить всё нападает на меня непрекращающимися штурмами. Мне кажется, что вот-вот с кончиков моих пальцев закапает грязь и кровь, и напуганный, я стараюсь свести контакт с поверхностями к минимуму. Но подобным образом дело обстоит лишь с материями. Я не боюсь запачкать людей, хотя, я и никогда не любил вообще дотрагиваться до них. The worms will live, in every host, It's hard to pick which one they'll eat the most The horrible people, the horrible people, It's all atomic as the size of your steeple, Capitalisim, has made it this way, Old-Fashion facisim will take it away. Я сижу и держу кончиками пальцев чашку, всё боясь, что она вдруг сгниёт, в один миг выпав из моих рук и рассыпавшись трухой. Фрэнк с чашкой кофе на другом конце стола улыбается мне, поджав губы, и проводит рукой по волосам. А глаза у него пустые. Будто выпитые. Моё сердце редко и громко стучит, соразмерно с едва слышимыми ударами секундной стрелки. Определённо я нахожу в своём ничтожестве долю романтизма, подвергая уродство детальному описанию в своей же голове. Описанию красивыми словами, силясь спрятаться от непредотвратимой реальности. Мои конечности будто налиты свинцом, болезненно тянут меня вниз, будто грозясь сломаться. There's no time to discriminate, Hate every other hater that's in your way! Лампа под потолком временами издаёт характерный треск, и даже среди ночи откуда-то с нижних этажей доносятся истошные и бьющие по мозгам крики соседей. Фрэнк слегка закидывает затёкшую шею, и отпивая глоток чая, я разглядываю новоиспечённый засос на его шее. Я слегка усмехаюсь сам себе под нос, вспоминая все его «Пожалуйста, Джерард. Пожалуйста, и я буду так верен тебе» и все его умоляющие щенячьи глазки. Фрэнк замечает мой взгляд, и нервно сморщивается, потирая шею запястьем. - Это… Это ведь не то, что ты думаешь. - А ты думаешь, будто мне есть какое-то дело? – я приподнимаю бровь, а Фрэнк вздрагивает, с вымученной улыбкой мотая головой, что-то бормоча себе под нос. Представьте, что этот мальчик – тряпичная кукла, марионетка. Прекрасно сшитый, своеобразный, покрой и швы везде выверены и лишней нитки нет. Куклы всегда трогательны, всегда приковывают твоё внимание. Но, как бы трогательна марионетка не была, какими бы достоинствами не обладала, дело лишь в том, что мне попросту не нужна кукла, а не в том, что я считаю, что она сделана неправильно. Фрэнк сшит правильно, он красивый мальчик. Но внутри любой куклы лишь опилки. Но мне не нужна его любовь. И мне не нужна его любовь. Мне не нужна его любовь. Не нужна его любовь. Не нужна. - Я люблю тебя. Отчаянным всплеском слова вырываются из его рта, будто он был не в состоянии больше их сдерживать, он бы подавился ими, будто водой. По каждой клеточке моего тела распространяется паника, я не знаю что делать, и поднимаю на него глаза, вглядываясь в его испуганное лицо. Я усмехаюсь про себя, понимаю, как он сейчас боится, его волну страха и волнения, и самое страшное для меня это то, что он кажется таким искренним. От дурноты слёзы подступают к моим глазам. Пусть он думает что это из-за того, что я растрогался. Я не знаю, я не знаю, имею ли я право солгать ему. Я легко могу посыпать макушку сгоревшего пирога сладкой сахарной пудрой, но едва откусив, он сразу же наткнётся на чёрствую плоть. Но я лгал всю жизнь. И сейчас, смотря в его оленьи глаза, слегка подрагивающие руки, впитывая в себя едва встающее за окном солнце, я думаю о том, что не будет ничего страшного в том, если я солгу ещё один раз. Хотя бы раз. Солгу ради чужого успокоения и собственной боли. Ради того, что бы очиститься. Очиститься с помощью обмана. Ох, как иронично. И может быть, я мои слова и не были бы такой сладкой, но лишь ложью, если бы видел в его глазах хоть сотую долю отражения того рассвета, что я видел за окном, но я вижу в них лишь пустоту. Но я открываю рот, делая лёгкий глоток воздуха, и произношу в ответ самую большую в своей жизни ложь, которую, я думаю, я себе никогда не прощу: - Я люблю тебя. И с тихим выдохом он верит мне. Называя меня Безупречным. Называя меня Безупречным. Называя меня Безупречным.