Отступники

Казалось, ничто не в силах изменить привычный ход дней. И всё же жизнь менялась. Менялись судьбы неизбежно. Тхиро души не чаял в своих детях и всё же предпочтение отдавал младенцам. Для человека, свято чтившего традиции племени, сыновья значили многое. Каждый новорожденный мальчик был гордостью Ракьят, и на каждого возлагались большие надежды. Обычаи племени требовали чёткого разделения обязанностей родителей в воспитании детей, и никто не смел отступить от них. С давних пор повелось ― уделом жён считались дочери, сыновья же ― мужей. Впрочем, на первых порах Тхиро не мешал заботе Сальхе о мальчиках, но постепенно и сам приобщался к делу. Тхиро оберегал их сон в тёмные неспокойные ночи, нашёптывая легенды острова. Зачастую Сурия слышала эти россказни, но проповеди отца не будоражили детское воображение и не воспаляли более любопытство. Тхиро говорил сухо, и всё же в голосе его слышались некое благоговение и трепет пред незримым ликом истинного воина. Бесчисленное множество раз девочка слышала эти истории, и с каждым днём они надоедали всё больше. Вот почему ночами она не оставалась более подле отца, хриплыми речами унимающего плачь младенцев. Скука одолевала её, а вместе с ней и зависть. Порой прожорливым червем в голове Сурии поселялась мысль, будто Тхиро позабыл о своей дочери, и всю любовь, на которую был способен, дарил близнецам. Эта мысль не давала покоя, бесхребетным гадом она изводила ребёнка, очерняя непорочные мысли. Но не только отец был тому причиной. Разрываясь между детьми и работой, и Сальхе вынуждено обделяла вниманием свою дочь. Сидя на полу, женщина перебирала патронташи, выискивая те, что требовали починки. Товар, пылившийся на стеллажах пристройки, был не лучшего качества. Впрочем, не имея другого выбора, люди покупали и это, когда вплотную подступала нужда. ― Сури, ― заслышав неторопливые шаги, из-за старого прилавка вынырнула Сальхе. ― Что ты здесь делаешь? Я думала, ты с Чэро. Требуя родительской ласки, множество раз дитя тенью следовало за отцом, но Тхиро быстро замечал это и злился; лишь только Сальхе откладывала дела, одаривая дочь запоздалым вниманием. Сурия мотнула головой и подошла ближе, внимательно разглядывая работу матери. ― Её нет дома. Там никого нет. В последние годы подобное случалось всё чаще, посему, когда выдавались такие дни, Сурия не знала, куда себя деть и чем заняться. Всё негодование в одночасье отразилось на лице девочки, и мать не смогла не заметить этого. ― Иди сюда, ― отложив в сторону патронташ, Сальхе поманила рукой к себе дочь. Голос матери успокаивал, воскрешал улыбку и прогонял обиду из сердца девочки. Приободрившись, она медленным шагом направилась к Сальхе, а очутившись подле, села рядом, прильнув щекой к плечу матери. ― Чэро опять не сказала мне, что уходит, ― выдохнула Сурия, почесав затылок. ― Помимо тебя у неё много других дел, ― Сальхе обняла дочь, тем самым давая и себе передышку. За всё это время оружейная лавка опостылела женщине, хоть и приносила небольшой заработок, ― ты же знаешь, ― но эти слова едва удовлетворили ребёнка; что-то пробормотав, она насупилась, но мать прижала к себе сильней дочь и поцеловала в макушку. ― Ты всё время бегаешь хвостиком за ней, как и за отцом, между прочим. Лучше бы мне помогла в это время, посмотри сколько у меня работы. Сколько ещё мне нужно перебрать и починить, ― она обвела рукой пыльные стеллажи, расставленные по периметру. ― Так хоть немного дашь бедной девочке отдохнуть от себя. Да и польза от тебя будет. ― Я не могу ей надоесть, ― мотнула головой Сурия: подобная мысль казалась нелепой, и девочке чудилось, будто такого и быть не может, уж точно не с ней. ― Она любит меня. Но женщина улыбнулась и, потрепав волосы дочери, произнесла, желая донести простую истину: ― Одно другому не мешает. Однако так и осталась непонятна Сурии истинная суть этих слов. Неотрывно следя за работой Сальхе, девочка пыталась вторить ей. ― Всё-таки решила помочь? ― Сальхе вновь обернулась к дочери, отыскавшей в патронташе старый патрон. И девочка кивнула. ― Ну тогда подвинься сюда, ближе, ― она указала на горку небольших кожаных коробочек и кипу ремешков. ― Откладывай в сторону рваные патронташи или те, у которых оторваны заклёпки или замки. Это было ново для ребёнка. Никогда прежде Сурия не помогала матери здесь, в оружейной лавке. Перекладывая из стороны в сторону, девочка старательно выискивала пришедшие в негодность вещи, попутно разглядывая их. Подобное старание объяснялось не интересом, а лишь желанием угодить и насладиться лишней минутой с мамой. Неспешно время шло, мерно текла жизнь, уводя за собой минуты. Яркие лучи солнца проскальзывали сквозь открытую настежь дверь, а звонкие голоса птиц ласкали слух, зачаровывая. Ничто не нарушало сей безмятежности, как вдруг из соседней комнаты раздался пронзительный детский плач. ― Тхиро! ― позвала женщина, но знакомый голос не спешил отвечать. ― Куда его опять занесло? ― Сальхе отложила в сторону шило и разошедшийся по швам патронташ. Уставший взор упёрся в приоткрытую дверь, соединявшую пристройку и бунгало, и женщина поднялась с места, распрямив сутулую спину. Что-то ворча и сетуя на мужа своего, Сальхе направилась к рыдавшим близнецам. Сурия не любила этого, она никак не могла смириться с мыслью, что родители теперь окружают любовью и заботой не её одну. Она старалась обходить стороной детскую кроватку, в которой, рыдая наперебой, лежали два крохотных тельца. И сейчас в ней не было желания подойти и успокоить детей. Даже взглянуть на собственных братьев она не желала. Пытаясь хоть как-то отвлечь себя от неуёмного шума, Сурия принялась вслух напевать незамысловатую песенку, сочинённую не так давно под сенью раскидистой пальмы. И это действительно отвлекало. Солнце опускалось, выходя из зенита, и постепенно плач утихал, Сурия разобрала патронташи и, поскольку больше ничем не могла помочь матери, поспешила выбраться на улицу из душной пристройки. Благо, здесь, под открытым небом, она уже не слышала голосов близнецов, ветер уносил их в другую сторону, наполняя воздух сладковатым ароматов цветов и трав, окружавших зелёным океаном их дом. Теплый ветер обдал дитя, принеся успокоение, и Сурия огляделась: в деревушке было мало детей, да и те давно перешагнули рубеж четырнадцати лет. Домашние заботы обременяли их, и детские забавы сделались редкостью. Отрочество постепенно отступало, а его место занимала взрослая жизнь. Раскалённый диск едва зашёл за кромку суши, утопив в багрянце острова, когда Чэро развела костёр в дырявом баке. День выдался тяжким, зной изнурил её, притупил чувства, оставив лишь усталость и голод. ― Мам! ― усевшись на ступеньках бунгало, крикнула девочка, утирая тыльной стороной руки пот с шеи. ― Мама! Но ответа не следовало. И в сей раз дом пустовал. Оглядев с досадой пустые окна, Чэро поднялась, из последних сил преодолевая усталость. Желудок сдавил спазм, чуть скривившись, она прижала к животу руку, будто это могло усмирить разбушевавшийся голод. Увы, но в закоулках бунгало не было ни мяса, ни травы, коей изредка Чэро утоляла свою нужду. Лишь только чёрствые лепёшки ― именно то, что так не любила девочка. Схватив одну из них и плетённую из пандана корзину, Чэро поспешила наружу, ибо духота внутри мутила сознание, и только ветер с улицы отрезвлял. Островок мягкой зелени неподалеку от ржавого бака быстро привлек её взор, и не медля ни секунды, вгрызаясь в лепёшку, дочь Нубии направилась к тому месту. Устроившись поудобнее и поставив в сторону корзинку, Чэро принялась с каким-то остервенением жевать лепёшку. Безвкусная, жесткая, но сытная, она утоляла голод, неспешно он отступал, и на смену ему приходила сонливость. Мысли Чэро были далеки отсюда, скука одолевала, а желание хоть немного развеяться не покидало ни на минуту на протяжении многих дней. Косые лучи заходящего солнца пронзали кроны деревьев, что окружали бунгало, и дочь Нубии ловила их взором, утопая в эфемерной трясине. Она не заметила, как под гнётом усталости сомкнулись веки и как серая вязкая пелена окружила её, уводя за собой в мир сновидений. Однако безмятежная тишина длилась недолго. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, и сумерки не сгустились над островом, когда невнятный шёпот потревожил сон Чэро, заставив открыть глаза. ― Ты спишь? Сурия явилась нежданно-негаданно. Дочь Нубии даже не успела осознать, что случилось, как девочка, подвинув ворох прутьев, села возле бака и уставилась на пламя. Жёлтые языки лезли сквозь дыры металла, и Сурия неотрывно следила за ними, что-то шепча под нос. ― А ты как думаешь? ― не желая рассеивать эфемерные грёзы, Чэро вновь закрыла глаза, однако безмолвие, воцарившееся меж детьми, угнетало. ― Что же, видимо, не судьба, ― устало вздохнув, дочь Нубии протёрла глаза и повернулась на другой бок. Какое-то время она молча наблюдала за девочкой, а затем просто спросила: ― Что случилось? Сурия обернулась, ибо ждала этого вопроса. В зелёных глазах яркими бликами отражалось бушевавшее в баке пламя. И только сейчас, заметив раздосадованное выражение лица ребёнка, Чэро уловила краем уха детский плач, раздававшийся в стенах соседнего домишки. ― Они все время плачут, ― схватив из вороха пару прутьев, причитала Сурия. ― А мама с папой возятся с ними, ― с тихим треском один из прутьев разломился, ― причём постоянно! Почему с близнецами, а не со мной? ― она уставилась на смуглолицую девчонку в ожидании слов, что могли успокоить и убедить в том, что любви достойна только старшая из детей. ― Сури, ― Чэро всегда ласково называла ребенка, ей нравилось это имя. ― Это неправильно с твоей стороны, ― приподнявшись с земли, она внимательно уставилась на девочку, ещё не осознававшую в полной мере ценность кровных уз. ― Когда-то ты была точно такой же. Точно такой же, как они. Однако девочка не желала и слушать: ― Нет, не была! Ей казалось всё сказанное Чэро незначительным и неправильным, Сурия считала, будто только она достойна заботы и родительской ласки. ― Была, была, ― засмеялась Чэро, её порой забавляла упёртость девочки. ― Все были. Солнце скатывалось всё ниже, грозясь пересечь линию горизонта, а дочь Нубии всё не спускала глаз с Сурии. Ей было крайне неприятно такое отношение к родным братьям. Подобное для неё было неправильным. Сурия молчала, да и Чэро не спешила спугивать тишину пустыми словами. И всё же дочь Нубии села, и только взор её коснулся старой пандановой корзины, как девочка потянулась к ней. ― Они твои братья, ― произнесла она, перебирая мелкие лоскутки шкур, что были внутри. ― Младшие. Ты должна любить их, беречь и заботиться. ― Ничего я им не должна. Заслышав эти слова, дочь Нубии в тот же миг отложила в сторону плетённую из пандана корзину и в одночасье подвинулась к Сурии. Девочка всё ещё ломала сухие прутья, едва обращая своё внимание на Чэро, как вдруг последняя протянула к ней руку и легонько коснулась подбородка, немного приподняв его. Девочка в мгновение отвлеклась от веток и уставилась на Чэро большими, полными обиды глазами. ― Ты старшая сестра, ― дочь Нубии начала своё напутствие, ей хотелось помочь Сурии избавиться от этого чувства, ибо в сущности своей оно не могло принести ничего хорошего. ― Послушай, Сури, ты не должна к ним относиться так, как сейчас, ― но её слова распаляли ещё большее недовольство. ― Они не заслужили такого... И тотчас девочка бросила, не в силах более держать в себе обиду, гложившую не первый день: ― Папа позволяет трогать им реликвию, а мне даже в руках подержать нельзя! Им всё можно, а мне нет! Чэро ожидала услышать всё что угодно, но только не это. Медленно опустив руку, она улыбнулась широкой тёмной нитью. ― Завидуешь? ― дочь Нубии облегчённо выдохнула и поспешила пояснить: ― Сури, таковы наши традиции. Кроме мужчин и жрицы никто не имеет права трогать реликвию дома. ― Реликвия? Как по мне, это обычный булыжник, от которого нет никакого толка. ― Не говори так, ― тут же пресекла её Чэро, ибо подобное пренебрежение верой задевало её. ― Лучше послушай своего отца, ты ещё многого не знаешь. Как бы Сурия ни любила дочь Нубии, ей не нравилась та правда, что слетала с её уст. Но день за днём эти слова не давали покоя, назойливым шумом они звенели в ушах и не единожды повторились укором в беспорядочных мыслях ребёнка. Свеча догорала, отбрасывая уродливые тени на тонкие стены постройки. Ошиваясь возле небольшого стола, девчонка выискивала, что бы поесть, как вдруг из наскоро сколоченной кроватки, что стояла у провисшей кровати родителей, послышалось тихое хныканье. Детский плач пугал и нервировал. Сурия огляделась кругом, хоть и знала, что в бунгало нет никого, кроме неё и брата. Она не сделала бы и шагу, и всё же, что-то будто толкнуло вперёд. В считанные секунды Сурия преодолела расстояние, что пролегало меж ней и младшим братом, и тотчас нависла над кроваткой, а пробормотав нечто несвязное, склонилась чуть ниже. Пухлое личико искривилось, из беззубого рта лились нескончаемым потоком вопли. Злость бурлила внутри, грозясь захлестнуть Сурию, как вдруг младенец открыл глаза и, заметив нависшее над ним лицо, сопя, утих. Былые чувства в мгновение утихли в дочери Сальхе, будто их и не было вовсе, и только удивление не спешило исчезать. Что такого увидел младенец в сестре, заставившее его так скоро умолкнуть? Едва ли она знала. ― Кайо, ― Сурия назвала брата по имени и даже не заметила, как впервые отличила одного из близнецов. ― Почему ты плачешь? ― она сунула руку в колыбельную и осторожно нащупала крохотное тельце. ― Я слышала, как папа говорил Пако, что если он будет плакать, то не станет Воином. А говорят, что это очень плохо. Слышишь? Она обратилась к ещё неразумному существу, как вдруг его крохотные ручки обхватили пальцы Сурии, заставив на миг затаить дыхание. Изначально она хотела отдёрнуть руку, но в тот же миг ей почудилось в детском личике нечто приятное, нечто, заставлявшее её прощать бессонные ночи, нечто, преумножавшее чувство вины. И Сурия ощутила, как теплая волна нежности тотчас разлилась по телу, как блеснул луч сожаления в её разуме. Сероглазый младенец с интересом наблюдал за сестрой, вслушиваясь в непонятные звуки, коими и была её речь. Не понимая её слов, тем не менее он слушал. ― Но ты ведь не будешь плакать, правда? ― младенец молчал, и тогда, проведя пальцем вдоль его груди, Сурия убрала руку. ― Вот и правильно. Дочь Сальхе ещё стояла подле кроватки, но заслышав на улице голос отца, тотчас поспешила оставить ребёнка. Воцарившаяся тишина разбилась вдребезги, только лишь Сурия переступила порог. Кайо плакал.