Поиграем со смертью?..

«Aliena vitia in oculis habemus, а tergo nostra sunt». «Чужие пороки у нас на глазах, наши - за спиной».

***

Бедная моя кухня! Нет, правда, мне стало её жаль. У плиты стоял Себастьян и готовил, а точнее, пытался это делать. За столом сидел Нокс и всеми силами старался не заржать, пряча ухмылку ладонями, которые каждые пять секунд взмывали вверх, к болотно-зеленющим глазам блондинистого ловеласа. Ну а главной бедой местного общепита стал, конечно же, Грелль, который носился туда-сюда по помещению, периодически во что-то врезаясь или что-то роняя, ведь руками он махал, как мельница крыльями. И всё бы ничего (просыпанные сахар, соль и перец, а также прочие неприятности не в счёт), если бы он не порывался порой начать помогать дворецкому. Представим картину: Грелль подбегает к левой стене, опирается на неё наманикюренными пальцами, скрежещет зубами, взмахнув руками, кидается к столу, хватает нож, пытается нарезать хлеб, первый же кусочек ожидаемо крошится, как незнамо что, нож летит в шкаф, становится его украшением, жнец бросается к плите, помешивает что-то в кастрюле, Себастьян отгоняет его, и в результате половник летит на пол, причём с немалой долей супа. И всё безобразие сопровождается воплями и руганью, способными мёртвого из гроба поднять. Радоваться в такой ситуации явно нечему. Вот и я не радовалась — я активно жалела собственную кухню. Застыв на пороге, я заорала: — Какого фига?! Вы мне всю мебель перепортите! А пол? Совсем уже! Жнец замер у стола, а в следующий миг развернулся и заорал на меня: — Это ты во всём виновата! Где ты шлялась? — Что за претензии? — нахмурилась я, складывая руки на груди. — Ты пропала! И он пошёл тебя искать! А Себастьянчик сказал, что я навязываюсь! Почему ты так долго?! Кто-нибудь что-нибудь понял?.. Я озадаченно посмотрела на Клода, стоявшего рядом со мной, но тот лишь едва заметно отрицательно покачал головой и одними губами произнёс: «Алексей, полагаю». Я вздохнула и подумала, что пойти меня искать — подвиг, на который мой братец просто не способен. Он так поступил лишь однажды, когда я после похорон отца и мачехи ночевать не пришла. Собственно, я всего лишь не хотела с ним встречаться, а он тогда подумал, что и меня постигла-таки роковая неизбежность с косой в руках, и, дабы труп его сестры не гнил где-нибудь под забором, помчал на всех парусах искать её бренное, бездыханное тело. Которое, кстати, утром вернулось само и нарвалось на скандал. Так что не верится мне, что братик-эгоист побежал бы на мои поиски, пока часы не начали бы бить полночь, ведь мы с ним как раз после того случая условились приходить домой до двенадцати ночи, и лишь если к этому времени вестей не будет, впадать в панику и начинать обзванивать морги, больницы и отделения полиции. Ну а раз возникли сомнения, надо было их развеять, что я и сделала. — Себастьян, объясни нормально, — наплевав на то, что мне сейчас начнут говорить гадости в изящной форме, повелела я. Однако, на удивление, слов «как прикажете» не последовало, и демон, не прекращая быстро шинковать морковь, заговорил, заглушая возмущенный бухтёж аловолосого жнеца: — Когда Вы убежали, Клод направился за Вами в качестве наблюдателя. Ваш брат хотел пойти следом, но господин Сатклифф не давал ему пройти, всячески препятствуя, однако не позволяя себе распустить руки… — Ну я же обещал! — возбухнул красный прыщ на теле жизни. — Однако, несмотря на это, ему всё же удалось задержать Вашего брата настолько, что Вы успели скрыться из виду, — игнорируя любвеобильного жнеца, продолжал Михаэлис. — После этого Алексей сказал господину Сатклиффу, что ненавидит его, цитату приводить не стану, поскольку она содержит множество нелестных эпитетов… — Он меня обидел! — всплеснув руками, надулся Грелль. — На это жнец обиделся и ответил, что если Ваш брат озабочен только Вами, он ему не нужен, и Алексей сумел отправиться на поиски, не встречая сопротивления. Однако, придя домой, господин Сатклифф пришёл к выводу, что «милые бранятся — только тешатся», как сказала Ваша подруга Серых, а потому простил Алексея и решил пойти его искать. Я же посоветовал подождать и не быть излишне навязчивым. Результат Вы видите. Офигеть не встать. Грелля оскорбил мой братец, потом Михаэлис навязчивым назвал, и из разрушений на кухне лишь три ножа в дверце шкафа, бедлам на полу и гора испорченных продуктов на столе?.. Да мне везёт! Я ухмыльнулась, возрадовавшись необычайно мирному настроению Сатклиффа, но он расценил это по-своему. Видать, решил, что я над ним смеюсь… А потому кухню вдруг заполнил рёв. Механический. Я вздрогнула, а в следующий миг прямо перед моим лицом застыло дребезжащее лезвие бензопилы. Мама. Мне плохо… Цепь на пиле с бешеной скоростью вращалась, намереваясь разорвать меня на клочки. Но её крепко держали ладони, затянутые в белые перчатки. На пути у жнеца встал демон, который, конечно же, спас меня лишь из соображений практичности, но… Я была ему благодарна. Причём уже который раз за сегодняшний день. Колени опять предательски задрожали, но я дала себе мысленного пинка и, выглянув из-за спины демона, обратилась к разъярённому Греллю, вопившему: «Уйди, Клод! Она не имеет права надо мной смеяться!» — Господин Сатклифф, я не над Вами смеялась. Я улыбалась тому, что Вы мне кухню не разгромили окончательно. Как говорила моя бабушка, порой честность — лучшая политика. Однако Грелль мне явно не поверил, потому как пила продолжала дребезжать, настойчиво пытаясь вырваться из рук моего личного помощника. — Лгунья! — решил нахамить мне жнец. Обломись, меня не так просто обидеть, дорогуша. — Вовсе нет. Для того, чтобы смеяться над человеком, нужна веская причина. Его глупость. А то, что Вы не пошли за Лёшкой, отнюдь не глупость. Равно как и то, что кухня таки не превратилась в руины после того, как мой братец Вам нахамил. Пила взвизгнула последний раз и застыла. В воздухе разливался мерзкий аромат гари, смешанной с техническими маслами. Жнец фыркнул и одним движением отобрал Косу Смерти странного формата у демона. А дальше произошло нечто непонятное: Грелль распахнул свой алый плащ и прислонил к подстёжке бензопилу, после чего отпустил одёжку и… пила исчезла. Вот так вот просто — взяла и растворилась, словно её и не было. По крайне мере, из-под плаща ничего не выпирало, и он не казался оттянутым к земле из-за нехилого веса «косы». Я ошалело посмотрела на жнеца, тряхнувшего алым водопадом волос, и припомнила слова бабушки о том, что лесть, если она искренняя, людям, любящим внимание, всегда крайне приятна. Ну а раз есть совет и удивление, почему бы не применить знания на практике? — Вау, — протянула я, во все глаза глядя на плащ Грелля. — А где Коса? Там что, типа портала что-то? Или она уменьшилась? — Смертным это знать не положено, — фыркнул Сатклифф, но так как убивать меня он уже передумал, я решила не сдаваться и ещё немного накапать ему на мозг восторгами: — Всё равно круто. А Вы туда что угодно можете спрятать или только Косу? Эх, повезло Вам с плащиком… — А мне с пиджаком! — влез Нокс и рассмеялся. Кстати, он как сидел за столом, так и продолжал сидеть, словно это не его сэмпай только что собирался их клиентку на канапе покрошить. — Моя Коса даже больше, чем у сэмпая. — Зато моя — надёжнее, — выпендрился Грелль. Михаэлис, до сего момента цепким взглядом следивший за жнецом, усмехнулся и вернулся к готовке. На что он намекает? На то, что сломал Греллю его бензопилочку, когда они сражались? Вероятнее всего. — Главное не то, какова Коса, а как с ней обращаются, — решила выпендриться я и ожидаемо огребла возмущённых комментариев в свой адрес. Но это куда лучше, чем если бы жнец затаил на меня обиду. Ведь месть, как известно, — это блюдо, которое следует подавать холодным, и потому ожидать удара в спину мне не хотелось. Лучше наладить контакт, позволить выплеснуть агрессию, а затем плавно успокоить противника, чем оставлять за спиной врага. И это не подлость — это стратегия. Проиграв бой, можно выиграть войну, а гамбит — ничуть не подлый метод победы. Минут десять мы с Сатклиффом, сидя друг напротив друга за столом, переругивались, а точнее, он на меня наезжал всем тыном, а я пыталась его утихомирить, уводя разговор в мирное русло, но порой вворачивая какую-нибудь отнюдь не очевидную глупость, чтобы жнец мог вновь обвинить меня в идиотизме и выплеснуть ещё часть негатива, успокаиваясь и в то же время делая вывод о том, что как враг я его не достойна, ибо разумом не вышла, а потому могу быть лишь девочкой для битья, которая не сможет навредить. Когда жнец подуспокоился, я осторожно предложила поискать Лёшку, но так, чтобы он не догадался о причастности к поиску и волнению за моего братца самого жнеца. Грелль помыкался, но спросил, что я напридумывала, а я ответила, что самому жнецу идти на поиски нельзя, а я не могу пойти, потому как еле на ногах стою. Да-да, признавать свои слабости, когда надо уверить противника в собственной беспомощности, — милое дело! И потому я предложила попросить о помощи моего помощника. Кстати, когда я уточнила у Клода, не против ли он и может ли в данный момент отправиться на поиски, активно орудовавший половой тряпкой демон ответил, что безусловно найдёт моего брата, если мне это необходимо. И, цитирую: «Это не вызовет неудобств». Михаэлис отнюдь не слегка прифигел от подобного поведения буки-Клода, потому как у него аж моська лица вытянулась, а я праздновала мини-победу. Правда, лишь в душе — внешне я делала вид, что не замечаю состояния своего дворецкого. С планом Грелль нехотя согласился, и Клод, закончив уборку кухни, отправился на поиски пропавшего томата. Причём под шумок я успела всучить ему список покупок, сделанный мной ещё во время обеденного чаепития. Хотела нагрузить демонов покупкой всяких полезностей для путешествий во времени ещё в момент нашего похода за одеждой, но… Человек предполагает, а Бог располагает, как говорится. Меня подстерегла птица Обломинго. И благодаря ей Фаустус ушёл на поиски Алексей-свет-Генриховича вместе с указанием о покупке в круглосуточном супермаркете несомненно необходимых в жизни любого путешественника (особенно во времени) вещей. Я же, проводив демона печальным взглядом, озадачила всех присутствующих важным, но неприятным лично для меня вопросом: — А что Гробовщик забыл в комнате Лёшки? Ответ оказался на удивление банальным. Он как ушёл вместе с Динкой, так с ней и вернулся, причём тащил кучу пакетов. После этого они заныкались в комнате моего братца, и Дина периодически оттуда выходила, оставляя «жнеца на пенсии» одного. На вопрос Грелля о том, что происходит, готесса ответила, что они с Гробовщиком зашли в дорогущий магазин и накупили фирменного шмота, а теперь жнец всю эту кипу одёжки примеряет. Собственно, насколько мы могли судить, примерка продолжалась, потому как порой дверь Лёшкиной комнаты, слегка скрипнув, открывалась, и из коридора доносились едва различимые шаги, а через некоторое время Легендарный вопил: «Заходи!» — и дверь вновь скрипела. После этого слышались смешки Величайшего, не переходящие в гогот, и некоторые его реплики, которые я отнесла бы к разряду «рассмеши себя сам, имея отвратительное чувство юмора». Вот так вот мы и просидели на кухне около часа, обсуждая Динку, её модель для закрытого показа фирменного тряпья, происшествие в магазине и моего братца, а точнее, причины, побудившие его пойти меня искать, о которых я могла лишь догадываться. Попутно мы бухали чай, а Себастьян пёк шоколадный торт, не забывая и об основном ужине, который был почти готов — оставалось лишь заправить салаты. Собственно, Грелль оказался довольно любопытной личностью, и идиотом не являлся ни на грамм, даже при всей своей эксцентричности, а Нокс был способен держать себя в руках и не клеиться каждые пять минут к единственной особи женского пола, находившейся поблизости, хотя комплиментами, конечно, он сыпал, как небо, желавшее изничтожить урожаи, градом. Себастьян язвил мне, как и прежде, я же решила на этот вечер отправить врага в игнор, и на колкости отвечала спокойно и не иронично, стараясь сконцентрироваться на попытке наладить отношения со жнецами. С Михаэлисом же их налаживать я не собиралась, потому как он, чисто гипотетически, находился у меня в подчинении, а значит, до выяснения причин моей живучести начать проворачивать мою тушку в фарш права не имел. Плюс, он был адекватен (относительно), а потому вспышка гнева вряд ли бы заставила эту ледышку с пунктиком на язвительности нашпиговать меня ножами, вилками и зубочистками. А вот Грелль вполне мог накинуться на меня вновь, уже в отсутствие демонов, да и Нокса стоило попытаться настроить на неромантичный лад, переведя его в состояние «как женщина она мне неинтересна, но поболтать могу». Собственно, добиться этого было возможно, ведь из этих разговоров я вынесла важную информацию: Ронни любил женственных, мягких, покладистых девушек куда больше, чем наглых, напористых и вообще по характеру больше напоминавших мужиков. А потому, при обращении к блондинистой пакости я стала акцентировать своё поведение именно на том, что я — волевая личность, ненавидящая подчинение и не признающая шовинизм. Короче говоря, с Ноксом я старалась придерживаться линии поведения «свой парень», с Греллем — «нахальная наивняшка, не способная стать опасным противником», причём не «тупая», а именно «наивная» — разница очевидна, а с Себастьяном пыталась сохранить нейтралитет. С моей стороны, конечно, — он-то язвил во всю. Впрочем, к концу первого часа наших посиделок, ему, похоже, надоела игра в одни ворота, а потому ехидничал он уже куда меньше. Наконец, входная дверь хлопнула, прерывая рассказ Сатклиффа о том, как он познакомился с мадам Рэд, «единственной женщиной, которая его когда-либо понимала», и через минуту на кухню ворвалось торнадо. Звали его Лёша, и новых неприятностей моей кухне он не причинил. Зато попытался причинить вред мне, вопя о том, какая я нехорошая, и как подло с моей стороны вот так вот исчезать, не сказав ни слова, да ещё и отключать телефон. Я хмыкнула, достала из кармана мобильный и ожидаемо обнаружила, что батарея разрядилась, ведь мобильник у меня был старый и пожирал полученную из розетки энергию крайне быстро. А потому тот факт, что прошлую ночь я провела у Динки и не подзарядила железяку необходимыми ей электрическими импульсами, лишил эту самую железяку жизни, а Лёшку — возможности со мной связаться. С утра-то я мобильник на зарядку поставить забыла… — Спокойствие на атомной подводной лодке! — затыкая словесный фонтан брата, гаркнула я и протянула ему мобильный. Лёшка фыркнул, но телефон взял, а спустя пару мгновений, наполненных попытками врубить аппарат, разразился бурной тирадой на тему моей неорганизованности, склероза, слабоумия и прочих прелестей. — Ты вообще сдурела? — вопил он, размахивая моим мобильным, аки Хрущёв башмаком. — Слабо трубу зарядить было? А если б форс-мажор? Так трудно воткнуть «вилку» в розетку? Я мысленно съехидничала, что ежели бы мне удалось вилку запихнуть в розетку, он бы стал обладателем единственной в мире жареной сестры. Но промолчала. Лёша же продолжал буйствовать, и теперь телефон стал его веером — мой ненормальный братик начал им обмахиваться. — Я тебе звоню, звоню — тишина! «Телефон выключен или находится вне зоны действия сети»! А если тебя ограбили, кирпичом по башке шандарахнув? А если ты под машину попала? Ты ж, когда слиняла, не в себе была! Запросто могла в неприятности вляпаться! О, так значит, он решил меня найти, потому что испугался, что я в силу своей временной невменяемости забуду об осторожности? Это уже почти оскорбление, Лёша! Потому как я никогда не теряю головы. Наорать — легко, заистерить — запросто, но совершить поступок, ставящий в опасность мою жизнь или твою, дорогой мой братик, а также твоей подруги — никогда. И ты это отлично знаешь! Кто тебя вытащил из-под обломков, когда ваш дом взорвали? Не помнишь? А я помню. Всё до секунды помню! — И вообще! Чего убегать? Ну, подумаешь, устроил один псих скандал, помахал другой пистолетом. Ну, перенервничала ты! Так какого чёрта убегать, обложив всех десятиэтажным?! Ну, обозвала их и пошла домой — чего сбегать-то? Наорала и в кусты! Да ещё и мобильник сдох! И как тебя искать? А если б наркоманы или гопники встретились? Ты ведь дерешься из рук вон плохо! Та-ак. Красота! Он меня обвиняет в трусости? В слабости? Отлично! А понять, что я ушла, чтобы ещё больше не наорать на жнецов и демонов, обладающих супер-силой, не судьба? Когда нервы на пределе, сдержаться сложно. А когда обзывать врага чревато наматыванием твоего кишечника на люстру, лучше промолчать. Это основа выживания! А тот, кто говорит, что будет, брызжа слюной, орать и доказывать свою правоту, скажем, серийному убийце, приставившему ему нож к горлу, или психически неуравновешенному террористу с заряженным пистолетом, просто лицемер! Потому что первый инстинкт человека — самосохранение. Все хотят жить. За малым исключением. Но исключения подтверждают правило. И это не слабость. Это просто здравый смысл. Потому что ты всё равно не докажешь психу, что он псих, а маньяку — что убивать нехорошо. И на твою мораль наплюют, предварительно вышибив тебе мозги. И сдохнешь ты, так и не добившись ничего в этой жизни. А потому морализаторство — не мой конёк. И если я хочу жить, я буду выживать. Не любыми способами, но всеми, которые моя мораль приемлет. И если надо заткнуться, чтобы язык не вырвали, я заткнусь. А потом найду способ превзойти врага, получить возможность не быть зависимой от него, и после этого, возможно, попытаюсь донести до него, как он был не прав. Но не оревом, а поступками или такими словами, которые не станут насмешкой. Потому что тот, кто стоит на ступень выше, не имеет права издеваться над тем, кто стоит внизу. Но чтобы подняться по этой лестнице для начала надо суметь выжить. И потому, брызжа слюной, нарываться на бензопилу я не собираюсь! — Я, блин, как дурак бегал по городу, — всё ещё пытался пристыдить меня Алексей. — Переживал, блин! Ты же мне не чужая! Ну что, так сложно мобильный каждый день заряжать? Или так сложно сказать, куда пойдёшь? Или вообще домой пойти. Да хоть к Динке! Чего мне нервы трепать? Не казённые! Собственно, ничего особенно нового в этих претензиях не было. Всё те же подводные камни, которые предъявляют как счёт к оплате, если ребёнок, муж, любовница, а может, даже родитель где-то задержался, забыв зарядить мобильный, или же пошёл прогуляться, забыв его. Старо, как мир. Но от этого не менее актуально, и используется всеми, кому не лень. Лёшка размахивал руками, возмущался, предъявлял претензии и отказывался думать логически, а также предпринимать попытки понять мои мотивы. Я же сидела за столом, глядя ему прямо в глаза и усмехаясь. Просто ждала, когда же, наконец, ему надоест пытаться «вправить мне мозги». Но на это, в общей сложности, ушло минут двадцать, по крайней мере, если судить по часам. Ни слова не говоря, я выслушала брата с ухмылкой во весь фейс, а как только его фонтан заглох, заявила: — Всё? Высказался? А теперь ответь мне, братик, с каких пор тебя настолько волнует моя судьба, что ты бежишь на поиски аж до наступления темноты? Помнится, когда я сломала ногу, свалившись в овраг прошлой весной, ни тебя, ни наших предков моё отсутствие не волновало, и нашли меня прохожие под утро, охрипшую и замёрзшую. Аве им, денег не пожалели на мобиле — «скорую» вызвали. Мне ещё вспомнить ситуации? И лишь один раз ты помчал на поиски. Так ответь, пожалуйста, о мой пышущий праведным возмущением брат, почему я должна была тебя предупреждать о том, куда пойду и насколько, а также проверять зарядку телефона, если у нас договор: возвращаться домой до двенадцати, а до этого времени никто ни за кого не переживает? Помнится, после аварии мы именно об этом договорились, так какие претензии? Лёшка открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, а я усмехалась, сжимая под столом кулаки. Хорошо хоть, Клод мне их забинтовал, вот правда! А то опять бы в мазохизм ударилась и начала наносить самой себе тяжкие (или не очень) телесные повреждения. В конце концов, Лёха так и не нашёл, что ответить, а потому махнул на меня рукой и, бросив на прощание: «Дура!» — ушёл к себе. Может быть, и дура. А может быть, меня просто всё достало. И забота братца, проявляющаяся лишь когда ему это надо, и интервенты, свалившиеся на меня, как снег на голову, и их аномальное поведение, и желание моей жизни побыстрее завершиться, хотя я сама хочу жить. Ну и почему я должна выслушивать Лёхины претензии, а он мои — нет? Где справедливость? Хотелось бы сказать, что она восторжествовала, но нет. Я же понимаю, что он обиделся, поскольку я ткнула его носом в его собственные грешки в тот момент, когда он попытался «встать на путь истинный». А потому на душе у меня было паршиво. Но я лишь ухмылялась, провожая фигуру брата полным раздражения взглядом, а когда он ушёл, зевнула, поднялась и сказала гостям недорогим, что на сегодня с меня разборок хватит. Грелль попытался доказать мне, как я не права, так поступая с Лёшечкой, на что я ответила, что у нас так каждый день, и не стоит переживать — с утра помиримся. Попрощавшись с народом и пожелав им приятных снов (да, даже Себастьяну, хоть он и огрызок от кислого яблока), я направилась к себе. Очутившись в родной комнате с алыми занавесками и закрыв дверь на замок, я наконец смогла вздохнуть свободно и сбросить маски. Поставив мобильный на подзарядку, я включила его, села на кровать и набрала смс сообщение. «Извиняй. Вспылила. Нервы. Давай жить дружно? В качестве извинений проси… почти всё, что хочешь. Потому как сознаю, что потопталась на нелюбимой мозоли. Мир?» Нажав на кнопку «отправить», я размышляла о том, что же Лёшка попросит в «оплату морального ущерба», но его ответ вогнал меня в непонятки и ступор минут на пять. «Ладно, живи пока. Я добрый. Мир. А в качестве компенсации хочу, чтоб ты сделала этих придурков. Короче, если выживешь, причём с моей помощью, оплатишь долг! А он платежом красен, сеструха!» Далее шёл подмигивающий смайлик, а я смотрела на него и почему-то думала, что когда на душе скребут кошки, кажется, что они точат когти о горло, а воздух старается обойти легкие стороной, старательно выдавливая удушьем солёную влагу из глаз. Вот только «мужчины не плачут», а я давно решила, что буду Царём. А Царь, даже если он на самом деле — царица, определённо «мужик». Так что плакать — непозволительная для монарха роскошь, он лучше будет улыбаться. Вот я и улыбалась подмигивающему мне с экрана телефона смайлу. Минут эдак пять. А потом проморгалась, пнула котов из глотки, отправив их в полёт вокруг Земли, и настрочила следующее: «Ок, брателло, считай, уже оплачено. И кстати, я всё равно бы выжила — мог и не напоминать». И дразнящийся смайл. А ответ Алексея содержал всего одно слово. «Знаю». Он снова подмигнул мне через мобильный, а я рассмеялась. И кошки из души свалили сами. Захотелось спать, мир начал распадаться на сотни частиц, и я, шустро переодевшись в серую шёлковую ночнушку, быстро заныкалась под пододеяльник. Выключив ночник, я поудобнее устроилась на подушке и пробормотала: — Как-то странно, гранд маман. Цой пел: «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать». Вот только любовь — зло, и это доказано было ещё тобой и дедом, который ушёл к другой. Так почему первая часть этой строчки должна быть правдивой? Но я хочу в неё верить. Хочу, чтобы все эти мерзости в жизни были не напрасны. Или надеяться на поощрение в финале — глупо? Но вообще, я хочу жить, чтобы жить, а умереть — чтобы поставить точку. Красивую. И лишь тогда, когда я буду с этим согласна. Я эгоистка и хочу невозможного, знаю. Но ты ведь всегда говорила, что мечты дают нам крылья и шанс уйти от реальности. Поэтому я буду мечтать. И о своевременном финале, и о том, чтобы он оказался наградой. Причём знаешь, бабуль, я думаю, что темнота — не намного хуже других вариантов. Не знаю, куда души попадают в конце, но даже если ничего не будет, даже самого существования души, это тоже будет хорошо. Вполне. Меня устроит… Так даже… лучше… Темнота накрыла с головой. И не было в ней ни звуков, ни вспышек, ни самого существования…