Поиграем со смертью?..

«Aut viam inveniam, aut faciam». «Или найду дорогу, или проложу её сам».

***

— Поверить не могу! — пробурчала я себе под нос, в то время как Лёха пытался перелезть через забор. Да, вот так вот просто — перелезть через забор особняка богатея, наверняка связанного с бандитами. И нет, мы не совсем психи (хотя я в этом сомневаюсь), просто «благодаря» молнии, вырубившей всё электричество на улице, камеры наблюдения сдохли, и главная опасность была устранена. Дождь стоял сплошной стеной, и видимость была нулевая, так что охрана, даже если бы она вдруг выползла на улицу (что сомнительно, особенно учитывая российское народное разгильдяйство), нас бы вряд ли заметила. А потому мы с братом бросились на приступ крепости, а точнее, на штурм забора с дальней стороны участка. Повезло нам, что камеры вырубились, но если бы не этот факт, я бы ни за какие коврижки не пустилась во все тяжкие — нас же оштрафуют, если поймают, или вообще посадят! Но ключевое слово здесь «если», как и сказал Лёшка, мы ведь от самураев убежали и от пиратов — неужели от современных вояк не сбежим? Вполне вероятно, что и не сбежим, но попытаться стоит… А-а! Лёха! Ты на меня ужасно влияешь!!! Наконец крепость была взята штурмом, и мы с братцем короткими перебежками от дерева к дереву добрались в итоге до чёрного хода. Удача нам не улыбнулась — охранник здесь «бдел» и прятаться в доме, как все нормальные, ленивые секьюрити, не собирался. А потому я вооружилась небольшим булыжником и со всей силы кинула его в стоявшую неподалёку беседку. Охранник встрепенулся, огляделся по сторонам, что-то буркнул в рацию и, получив ответ, отправился к беседке, рукой закрывая лицо от ливня. Дождь стоял стеной, ветер выл, как раненый зверь, по земле, превращая её в болото, неслись бушующие потоки, а мы с братом прошмыгнули к двери, пока охранник осматривал беседку и огромный куст гортензии возле неё, который героически сопротивлялся стихии. Это гигантское растение теряло белые лепестки и зелёные листья, но не собиралось подчиняться ветру, пытавшемуся вырвать его с корнем. Наверное, просто эти самые корни были слишком сильными и большими… а может, они просто хотели жить. Мы с Лёхой, заранее повязавшие на лица тряпки, распахнули дверь, намотав на руки ткань (отпечатки оставлять — не дело), и пришло время нам тоже побороться за жизнь. Не только за свою, если конечно Дина вообще здесь, в чем я лично сомневаюсь. Но разве ж брата переубедишь?! Он не слышит глас разума, когда дело касается помощи нуждающимся. И это, наверное, единственное, за что я его реально уважаю… Дверь была открыта, ибо «понадеялся поп на русский авось», а точнее, богатей на охрану, и мы без труда проникли в помещение, где быстро сняли дождевики и запихнули их в рюкзак. Просторный коридор, отделанный в светлых тонах, украшали картины и столики, на которых застыли вазы с искусственными цветами. Окна, в которые барабанил ливень, скрывали лёгкие тюлевые занавески. А мы с Лёшей, чтобы не оставить мокрых следов, скинули башмаки, запихнули их к нему в рюкзак и, стараясь не шуметь, двинулись к лестнице. Все двери в этом коридоре были закрыты, и мы прислушивались к малейшему шороху, заглядывая в замочные скважины. Но в просторных красивых комнатах было пусто, и ничто не говорило о том, что этот дом вообще обитаем. Здесь было тихо… как в могиле. И только вой ветра за стеной давал понять, что мы всё ещё живы. Красться в темноте по чужому жилью — не лучшее времяпрепровождение, не советую повторять, если не хотите отправиться на постоянное место жительства в тюрьму. Но у нас выбора не было (а точнее, у меня), и потому, дверь за дверью, скважина за скважиной, мы обследовали это здание. Подойдя к повороту, я осторожно выглянула за него, но тут же кинулась назад, схватив Лёху за руку, и мы скрылись за одной из дверей. Сердце выпрыгивало из груди, но я старалась не издавать звуков и чуть ли ни дыхание задержала — к нашему коридору направлялись двое охранников. С минуту было тихо, а затем за дверью послышался приглушённый разговор, но быстро смолк — охранники прошли дальше по тому самому, первому коридору, который примыкал к нашему. Слава валенку, пронесло! Мы с братцем перевели дух, и я ткнула ему в нос кулак — пусть знает, что его ждёт, когда мы выберемся отсюда! Лёшка же лишь плечами пожал и ломанулся обратно в коридор. На первом этаже ничего интересного не оказалось, и мы хотели было отправиться на второй, но моё внимание привлекла неприметная дверь, за которой притаилась лестница в подвал. Держать пленника ведь лучше подальше от дневного света, окон и глаз любопытных прохожих, не так ли? Так почему бы не отправить его в подвал?.. Лёшка спорить не стал (в кои-то веки), и мы начали приступ тёмной лестницы, освещая её фонариком. Стены здесь были на удивление светлыми, выкрашенными бежевой краской, и совсем не напоминали сырые казематы средневековой Испании. Однако, спустившись по удобным, оснащённым перилами ступеням, мы с Лёшкой столкнулись с непредвиденным — дверь в подвал была заперта на замок. А ни я, ни братец-псевдогерой взломами раньше не занимались и только в кино видели, как народ шпильками открывал замки. И что делать?.. — Попытка не пытка, — вздохнул мой проблемный брат и, вытребовав у меня все пять моих заколок, намотал на ручку двери тряпку. Не хотел отпечатки оставить? Браво, хоть немного мозги заработали! Только вряд ли это поможет дверь открыть… — Так, замок простой, принцип шатуна использован, — блеснул логикой Лёха. — Я слышал, что надо лишь подцепить шатун, дёрнуть его вверх и, пока он не встал на место, открыть замок. Несложно, в принципе. — Ага, в теории! — фыркнула я, и Лёха одарил меня взглядом: «Молчи уж, глупая женщина!» Это он с Греллем переобщался, зуб даю. Раньше меня такими взорами пылкими не награждали… Я фыркнула, а братец-медвежатник начал попытку взлома. Он ковырялся в замке, чертыхаясь сквозь зубы и проклиная дурацкий замок и слабые заколки, две из которых уже сломались, а я размышляла о том, что будет, если кто-нибудь решит проверить, как дела в подвале. Каюк нам будет, вот что. И торчать здесь, как крысе, купившейся на сыр, в крысоловке, мне не светило. Лёшка же погнул третью заколку и зашипел не хуже кобры — у нас осталось всего два шанса на проникновение в подвал. Сердце билось о рёбра как бешеное, пот градом катил по вискам, дыхание вырывалось сквозь плотно сжатые зубы. Я боялась, злилась, но больше всего — надеялась. Надеялась, что Лёшка сможет открыть эту чёртову дверь, а за ней окажется Дина, и мы сбежим отсюда все вместе… Когда я успела стать такой оптимисткой? Когда поверила в сказки? Тогда же, когда поверила в мистику? Зря. Потому что сказок в жизни не бывает. И как только ты преодолеешь одно препятствие, жизнь поставит на твоём пути ещё два. А когда ты оступишься и упадешь в овраг, пойдёт дождь. Ливень, который затопит эту сточную канаву жизни, в которую ты рухнул. И ты утонешь в своей могиле из-за дождя, который когда-то так любил. Потому что никому нельзя верить. Даже дождю. Даже самому себе. Ведь ты оступишься, а дождь добьёт. Просто сказок в этом мире не бывает. Они кончились давно — ещё при рождении. Остались только кошмары… Щелчок. Лёшка зашипел, и я поняла, что в подвал нам не попасть. Но шипение его вдруг перешло в победное хихиканье, и дверь медленно приоткрылась. Брат продемонстрировал мне целую заколку и, радостно усмехнувшись, подмигнул. Да ладно. Что, серьёзно? Да быть не может… Он это сделал? — Не стой столбом! — братец отобрал у меня фонарь и, открыв дверь, не спеша, крадучись пошёл вглубь подвала, освещая себе путь во мглу слабым лучиком походного фонаря. Почему-то на душе вдруг стало удивительно легко, и я улыбнулась, а затем пошла следом за братом, прикрыв за собой дверь, но не захлопнув её. В ловушке оказаться мне не хотелось. Подвал был огромным — это словно был подземный этаж, но все двери в комнаты оказались запертыми. Мы брели по тёмному коридору, прислушиваясь к звукам, и с удивлением отмечали, что даже здесь стены были бежевыми, а двери — деревянными и красивыми, словно хозяева часто спускались под землю. Кроты они, что ли? Или зомби? Так, спокойствие, не туда меня несёт. Держись, Осипова, тебе ещё назад топать! Мы добрались до конца единственного коридора и, переглянувшись, пустились в обратный путь, по дороге негромко постукивая по дверям и шёпотом пытаясь выяснить, есть ли за ними кто-нибудь живой. Но с каждым шагом становилось всё яснее: если Динка и здесь, нам её не дозваться. Наконец, Лёшка махнул мне рукой и прошептал: — Попробуем одну дверь открыть — хоть узнаем, что они прячут. И если найдём что-то незаконное, сможем полицию вызвать. — Ага, грабители вызывают копов, чтоб повязать владельца хаты! — съязвила я, поражаясь на наивность своего братца. — Анонимно, — пожал плечами он и, не слушая меня, начал ковыряться в замке первой попавшейся двери. Мне ничего не оставалось, кроме как помочь ему, а точнее, подержать фонарик, но эта затея мне не нравилась. Уж больно это всё на ограбление походило! Да даже если и не на ограбление, то незаконное вторжение нам запросто можно будет вменить… Ой, мама, на что я подписалась?! Лёшка же ковырялся заколкой в замочной скважине, и ему явно было на всё начхать — он познал прелесть вскрытия замков и теперь улучшал навыки, прокачиваясь, как безымянный герой компьютерной бродилки. Готовился к ограблению века, что ли? Кошмар, с кем я связалась… Братец-мокрая-вишенка аж язык от усердия высунул, а в глазах застыло выражение вселенской сосредоточенности и охотничий азарт. Тюрьма по тебе плачет, Лёша… Нам выбираться отсюда надо, а не в шпионов играть! А то я начинаю бояться, что поверю в сказку, если ты и эту дверь откроешь, а там Динка… Замок щёлкнул, и дверь приоткрылась. Братец победно ухмыльнулся и, продемонстрировав мне знак «победа», заглянул в комнату. Я посветила внутрь… и замерла. «Остались одни кошмары», да?.. От светлого коридора не осталось и намёка. Комната, оформленная в тёмных тонах, была очень просторной и почти пустой. По обе стороны от двери стояли кожаные диванчики, по боковым стенам располагались шкафы, в которые мне даже заглянуть было страшно, а напротив входа… Я зажмурилась и снова посмотрела на то, что там находилось. Две доски, сбитые в форме буквы «Х» и оснащённые кожаными ремнями, красовались у стены, на которой висели хлысты, дубинки и прочие орудия пыток. «Украшением» обстановки стали портреты какого-то мужчины в древнем камзоле и винтажные бра, которые до безобразия напоминали головы горгулий. У диванов стояли столики с какими-то жуткостями, среди которых я разглядела лишь один нормальный предмет — аптечку, но и она не вызывала в этой обстановке радужных ассоциаций. — Твою же… — протянул Лёха и сделал шаг назад. — Угу… — на большее меня не хватило. — Стоять! Что?.. Я резко обернулась и застыла. В конце коридора, рядом со спасительной дверью на лестницу, стояли двое охранников. Двое мужчин в чёрных похоронных костюмах целились в нас из пистолетов, освещая коридор фонариками. Это была не шутка. Если пошевелимся, они откроют огонь на поражение и будут правы. Потому что мы — взломщики, а они всего лишь защищают имущество хозяев… Я медленно подняла руки и шепнула Лёшке, покосившемуся на тёмную пыточную комнату: — Не делай глупостей. Лёшка шумно сглотнул и последовал моему примеру, сжав ладони в кулаки. Он пытался сохранить заколки?.. — Разжать ладони, не делать резких движений, не разговаривать, — отчеканил один из охранников, а второй достал рацию, и я поняла, что вот теперь — точно конец. Он вызывал подмогу. Лёшка медленно разжал пальцы. Заколки со звоном ударились о каменный пол. Пол. Да, здесь он был такой же, как и в испанской темнице — тёмный, каменный, разве что не сырой. Как же я сразу не заметила? Как не догадалась, что светлые стены — обман, и сказка скрывает кошмар, к которому нельзя приближаться?.. — Лицом к стене, руки за голову, ноги на ширину плеч. Мы подчинились. Иначе быть просто не могло. Глупо. Как же глупо мы попались… И ничего не сделали для Дины. Зачем мы сюда сунулись? Надо было вызвать полицию, сказать, что в доме бомба, и ждать, пока копы, обыскивая здание, наткнутся на этот каземат, спасут Дину и… Глупо. Если я выживу, такого не повторится. И больше никогда эмоции не застелют мой разум. Бабушка была права, когда говорила, что пока спишь, можешь выбраться из любого кошмара — главное не сдаваться, не давать эмоциям захлестнуть тебя. Если победят чувства, ты не сможешь думать, и боль затопит тебя вместе с отчаянием. Кошмар станет вечным. Но если разум победит и уничтожит чувства, ты выживешь, победишь кошмар и очнёшься ото сна в реальности, которая осветит твою жизнь. Только надо потерпеть. Побыть бесчувственной стервой, позволить сну попугать тебя кровавыми иллюзиями. А потом иллюзии исчезнут вместе с ночью, и день будет ярким. Таким, как никогда прежде. Потому что ты будешь жива. И те, кто тебе дороже всех, тоже. Только надо понять, кто же для тебя самый дорогой. Кто идёт сквозь кошмар вместе с тобой. Остальные — лишь иллюзия. Не пытайся спасти их. Потому что всем не помочь, а попытаешься — проиграешь. Иллюзии рассыплются, друзья умрут, а ты исчезнешь. И день никогда не настанет. Удар. Боль. Ночь. Я не проиграю…

***

Очнулась я в кромешной тьме. Тишина давила на виски, а холод пробирал до костей. Активно двигаться я не решилась, но, слегка пошевелив руками и ногами, поняла, что меня профессионально связали. Я лежала на полу, на этом ледяном каменном полу, лицом вниз. Руки были связаны у меня за спиной и привязаны к ногам, а потому, как только я пошевелилась, затёкшие мышцы тут же пронзили тысячи игл. Вот так — мышцы затекли, почки я наверняка отморозила, и надежды на спасение почти нет. Охренеть, ситуация! И кто в этом виноват?! Мой братец с его комплексом героя! Так, стоп, Инна. Успокойся. Не время паниковать. Надо действовать. А точнее, думать… Я начала не спеша двигать руками и ногами, хоть затёкшие мышцы и отзывались жуткой болью — если не размять их, потом будет только хуже. Глаза постепенно привыкали к темноте, но благодаря отсутствию окон разглядеть что-то было просто нереально. Значит, я стопроцентно всё ещё в том жутком подвале. Интересно, а Лёшка рядом или в другом помещении?.. Но звать его было опасно, потому я улеглась на бок и, как пьяная гусеница, поползла вперёд. А точнее, попыталась ползти — сделать это было крайне сложно, учитывая то, как меня связали. Ходзёдзюцу, блин, какое-то! Самурай, по крайней мере, Динку точно так же связал. Ну или почти так же… А, чёрт, о чём я думаю? Если это одна из пыточных комнат, здесь должно быть что-то острое, главное — до этого «чего-то» добраться. А потому я упорно ползла вперёд вдоль стены, присматриваясь к ней. Но мне не повезло. В этой комнате, тёмной, пустой и на удивление маленькой, не было вообще ничего, кроме одного-единственного низкого столика, в который я буквально врезалась, обползая крохотную клетушку по периметру. А на нём, словно в насмешку, лежали мотки верёвок. Длинных, коротких, толстых, тонких, на любой вкус! Вот только меня это изобилие не радовало. На хрена мне этот мусор?! На хрена вообще в этой камере столько верёвок?! Хозяева что, и правда торговцы людьми? А может, маньяки какие? Или сатанисты, а на том «Андреевском кресте» в жертву людей приносят?! Чёрт, чёрт, чёрт!.. Нет, соберись, Инна. Думай. Я припомнила слова Дины о том, что если двигать руками в правильном порядке, не спеша и очень аккуратно, то можно попытаться освободиться. Но нужного порядка движений я не знала, а острых предметов, чтобы попытаться перепилить путы, в карцере не наблюдалось. Оставалось лишь ждать, но на это я была не согласна — если уж помирать, то побыстрее, пока руки-ноги окончательно не затекли. Вдруг удастся сбежать, если меня из этой клетушки выпустят?.. Я улеглась на живот и начала кое-как шевелить запястьями, стараясь стянуть веревку, но, поняв, что она не поддаётся, решила сопроводить сие действо звуком. Сначала тихо, а потом всё громче и громче я начала звать Лёшку, но… ответом мне была тишина. Словно подвал вымер, и кроме меня здесь не было ни души. А ещё я поняла, что стены в этом кошмарном месте до ужаса толстые, а может, ещё и отделаны чем-то звукоизолирующим, и мои крики наверх, к людям, не долетят. Они останутся здесь, под землёй. В этой могиле. Я двигала руками, кричала, лихорадочно просчитывала варианты своего будущего и понимала, что паника уже близко. Если нас и не убьют, то в тюрьму посадят точно. Но ведь мы с Лёшкой увидели то, чего не должны были увидеть, а значит, нас уже не отпустят. Если бы мы пошли наверх, на жилые этажи, то нас, возможно, просто сдали бы полиции, но я идиотка. И я потащила брата на верную смерть. И теперь, даже если мы выживем (что вряд ли, учитывая пыточную камеру), нас не отпустят. А стать живым товаром… Ну уж нет. Я для себя одно уяснила во всех катаклизмах этой проклятой жизни. Умирать надо красиво. И если твою жизнь пытается забрать враг, отправляться в Ад можно только с ним. Под ручку. Экспрессом до озера Коцит! Пусть даже для этого придётся предать самого себя. Я закрыла глаза и вспомнила, как когда-то давно, очень давно, словно в прошлой жизни, рухнул дом на одной из московских улиц. Вспомнила, как острые осколки вспороли кожу мачехи — на лице, руках, ногах… Она словно была укрыта алым покровом, который прикололи булавками, как бабочку к картону. Пустые глаза смотрели в потолок, а пальцы дрожали — она была жива. И хрипло звала на помощь. Отец лежал неподалёку, придавленный тяжелым шкафом, матерился, пытаясь сдвинуть эту махину с ноги, и кричал, требуя, чтобы я ему помогла. Брата же я не видела… за исключением его лица. Он лежал на животе и неотрывно смотрел на мать полными ужаса глазами, а его тело было укрыто плотным саваном из штукатурки, кусков кирпича и перекрытий, каких-то обломков… По лицу текла кровь, заливая глаза, но он не плакал, не звал на помощь, не кричал от боли — он просто смотрел на мать, не желая отпускать её, боясь моргнуть. Словно стоило ему зажмуриться, и она бы исчезла. И в этот момент передо мной, лежавшей в центре комнаты с шишкой на затылке, встал до ужаса простой выбор. Кого спасать? Мачеху, которую я ненавидела? Отца, которого презирала? Или брата, которого винила в том, что он забрал у меня отца? И я сделала шаг к отцу. А потом что-то щёлкнуло, и я вспомнила слова бабушки: «Во сне надо спасти того, с кем хочешь проснуться. Кого хочешь забрать в реальный, светлый мир без боли». А кто заслуживает жизни больше: тот, кто просит помощи, тот, кто её требует, или тот, кто волнуется не за себя, а за других? И плевать, что я предала отца, которого всё же, несмотря ни на что, любила, ради брата, которого не выносила. Потому что он должен был выжить. И куски штукатурки летели в сторону, отец материл меня, как только мог, а брат молча смотрел на мать. Он не поблагодарил меня даже потом, спустя много лет, когда его мать умерла. Наверное, не простил, что я помогла ему, а не ей. Но это было не важно. Я предам все иллюзии ради того, чтобы спасти одного реального человека. И больше я не буду сомневаться. Даже если меня осудит весь этот иллюзорный мир. Даже если мне самой придётся стать палачом. Палачом. Мир заволакивала темнота, лёгкие отказывались сделать вдох… Как выбраться из дома, где полно охраны? Как вырваться из камеры, дверь в которую заперта? Как спасти того, кого хочешь спасти? Как уничтожить кошмар? «Окрасить этот мир в алый». Не так ли, господин Сатклифф? Темнота — это абсолют. Абсолют, в котором нет ничего, даже воздуха. А значит, я обязана из него вырваться. Как тогда… Когда? Не знаю. Но когда бы то ни было, я спасусь. Я открыла глаза и усмехнулась. Плевать, что демон не пощадит на своем пути простых смертных. Они — иллюзия. А мой брат должен жить, как и я. Поэтому пусть убивает. Я не буду сожалеть. И стану палачом. — Себастьян! Да. Клод на докладе. И не вернется до утра. А в иной мир Зов хозяина не проникает. Теперь лишь одно существо может нас спасти… если не решит предать. Он демон, и он может оставить меня здесь, надеясь, что аномалия проявит себя. Он может пожертвовать моим братом, чтобы выполнить задание. Он может обмануть. Но ведь он обещал не лгать… Вот только верить никому нельзя. Особенно демонам. Потому что в этом мире фальши держать обещания слишком сложно, а порой и вовсе нет желания… «Себастьян!» — мысленно повторила я, но ответа не было. Темнота всё так же вдавливала меня в холодный пол, а верёвки впивались в запястья, которыми я продолжала двигать, не надеясь на успех, но и не собираясь сдаваться. А если он просто издевается, в ожидании моих слёз и мольбы о помощи? А если решил прийти, лишь если я унижусь перед ним? Он ведь демон… Да и наплевать. Умолять о помощи — удел слабаков. Рыдать на коленях перед сильным, прося пощады, — тоже. А я не собираюсь больше быть слабой. Ни жалея других, ни спасая собственную шкуру. Так что, если он не придёт, я все силы брошу на то, чтобы спастись самостоятельно. Но я не встану ни перед кем на колени. Минута. Две. Тишина. И только моё собственное дыхание, да глухие удары глупой сердечной мышцы не давали поверить, что эта комната — склеп, и вокруг только смерть. Значит, он нас предал. Отлично. Значит, я дождусь утра и позову Клода. Плевать, если и он предаст. Тогда я дождусь тех, кто явится сюда, и буду грызться до последнего. Потому что… я хочу жить. И хочу, чтобы выжил мой брат. Но если встанет вопрос, кому выжить, мне или ему, что я выберу? Кого спасу в первую очередь?.. Хватит, Осипова. Не сейчас. Не думай о том, о чём не хочешь думать. В аквапарке ты уже сделала выбор — спасла себя, а не его, Алексея же спас отец. Так что хватит. Если история повторится, и перед тобой встанет тот же выбор, ты должна будешь его повторить. Спастись сама. Ведь так?.. Только почему сейчас это не кажется правильным? Почему я хочу, чтобы Лёшка выжил, несмотря на то, что он предавал меня не меньше, чем я его?.. Потому что он изменился? А может, потому что изменилась я?.. Я умру? Нет, я буду бороться до конца. Изо всех сил. Я не изменюсь, и я не сдамся. Иначе это буду уже не я, а жалкая половая тряпка, которая не заслуживает права на жизнь. Борись, Инна. Разминай мышцы. Пытайся развязаться. Верёвка ведь уже немного ослабла… Я продолжала планомерные движения руками, а горло жгло от жажды. Но это мелочи, без воды можно протянуть трое суток, хотя придётся пройти муки Ада. Но что такое Ад по сравнению с подземным переходом, где, словно в мясорубке, из живых существ делают кровавое месиво, а толпа, будто в китайском горшочке, куда закидывают насекомых, уничтожает всё на своём пути, затаптывая самых слабых — стариков, женщин, детей… лишь бы вырваться из этого кошмара. И не знает, что выхода у неё нет. Ведь сон не закончится до тех пор, пока ты не докажешь, что достоин проснуться. А ты просто хочешь жить, и честь уже не важна. Можно наступить на ребёнка, друга, брата… Только потом ты себя не простишь. Никогда. Ведь ты предал самого себя, убив других. Но разве это важно? Ведь ты всё же выжил. Но не проснулся — ночью те люди вернутся к тебе. И ты никогда не вымолишь прощения. Но знаешь, поменяйся вы местами, они бы тоже на тебя наступили. Потому что жизнь — самый ценный приз. И жить хотят все. Или почти все. И это не плохо. Это просто суть всего живого. А ещё, естественный отбор — это суть самой жизни. И те, кто хочет выжить больше остальных, выживают. Слабые же телом и духом погибают. Хорошо это или плохо? Это никак. Потому что такова жизнь, а она бесцветна. И ты можешь раскрасить её в те цвета, в которые захочешь. Она попытается нанести чёрные тона на холст, но ведь ты можешь добавить в три раза больше светлых. И тогда ты проснёшься. Но иногда светлые тона не помогут выжить. И приходится жить в алом мире. Есть ли шанс проснуться у того, кто идёт по трупам? Есть ли шанс спастись у того, кто предаёт самого себя? Не знаю. Стоит проверить! Я выживу, несмотря ни на что. И я не проявлю слабость. Ведь выживает сильнейший! Щелчок. Дверь распахнулась, и в чёрном проёме, зияющем, как врата преисподней, загорелось два алых костра. Алых, как кровь, алых, как боль, алых, как эта чёртова жизнь. Он пришёл. Не предал. Не солгал. — Себастьян… — Да, госпожа. Два голоса, странно спокойных в этом чёрном Аду. — Мы с братом должны выжить любой ценой. — Любой? Ни издевок, ни насмешек — лишь констатация факта. — Абсолютно. Даже если придётся сделать этот мир алым. — Это приказ? Глаза, похожие на капли крови, горевшие адским огнём, ждали команды. — Да, Себастьян. Это приказ. Больше сомнений не будет. — Yes, my Lady. Демоническое танго можно танцевать только на углях. И мы его станцуем. До самого конца. До смерти. Поклон, улыбка, вспыхнувшее в красных глазах странное удовлетворение. Улыбка в ответ, такая же жестокая и беспощадная, движения рук, не замерших ни на секунду, безразличие. Впервые в жизни я решила стать палачом, и почему-то мне на это было наплевать. Наплевать даже на то, что всегда волновало — на мнение окружающих, призывающее меня «быть как все» и не выделяться ни пацифизмом, ни излишней жестокостью. Я всегда была жестока, но давила это в себе, чтобы не привлекать излишнее внимание. Хватит. Сейчас я верю в свою правоту, а остальное меня не волнует. И это к лучшему. Потому что я больше не хочу ни в чём сомневаться. Внезапно верёвки упали с моих рук, а демон, подошедший так быстро, что я и не заметила, с улыбкой произнёс: — Я обещал, что не буду лгать Вам, и, соответственно, не предам. Но знайте: служить беспощадному хозяину мне интереснее, нежели мягкосердечному. Потому не забывайте эту улыбку, госпожа. Она Вам к лицу. — Без язвительного комментария ты ни одной фразы сказать не можешь. Тебе не надоело? — я встала, опираясь на стену, но ноги держали плохо. — Пора спасать моего брата. И мне плевать, как ты это сделаешь. Меня подняли на руки и несильно прижали к затянутой в старинную жилетку груди. Себастьян надел свой костюм, демонический. Значит, он готов к бою, и серебряные ножи найдут свою цель. А я буду рядом. До самого конца. Потому что это мой Ад. А с демоном в Аду веселее, чем в одиночестве, правда? — Yes, my Lady.