Поиграем со смертью?..

«Amor non est medicabilis herbis. «Любовь травами не лечится».

***

Вчера вечером самый гадский жнец в мире сказал, что я должна умереть. Причём сказал он это не как обычно — размыто и без определённого срока, а вполне конкретно. Сегодня вечером меня попытаются уничтожить. Да ещё как! Сжечь на костре! А не жирно ли им будет?! Так, ладно, спокойно, Инна. Ты справишься. Надо всего лишь пережить как-то три часа в Германии шестнадцатого века. Я справлюсь, главное не нервничать и продумывать каждый свой шаг. Верёвки развязывать я научилась, но стоит подготовиться получше… Всё утро я собирала нужные вещи, проверяла, легко ли достаются ножи и пистолет, и вообще готовилась к походу как могла — даже в магазин за всякими полезностями сбегала. Выживу на этот раз — меня отправят через день-другой, но так как ни демоны, ни жнецы вмешиваться права не имеют, с местными жителями я справлюсь. На крайний случай пущу в ход пистолет, и меня даже совесть мучить не будет. Потому что я хочу жить. Пистолет был заткнут за пояс спортивных штанов цвета хаки — нового приобретения, появившегося после утренней пробежки по магазинам. Тонкое длинное лезвие крепилось на правом запястье, под длинным рукавом свободной кофты всё того же защитного окраса. На левом запястье был закреплён маленький нож — на всякий пожарный. Лезвием можно будет верёвку перепилить, если свяжут, а ножичком — отбиваться, если кто-то подойдёт слишком близко. Кеды, волосы, собранные в хвост, и рюкзак с кучей полезных вещей дополняли мой образ, и в обед я вот в таком прикиде бурно обсуждала с Алексеем планы на вечер. Братец-помидорка, которого я с утра заставила перекрасить волосы в чёрный, чтоб не особо выделялся в прошлом алой шевелюрой, явно нервничал, постоянно сводя разговор к теме подставы от Михаэлиса, который непременно вмешается в ход игры и сдаст меня инквизиции. Но я с Лёхой согласна не была и отстаивала позицию: «Ему нет резона меня подставлять, да и не такой он человек», — правда на это братец резонно отвечал, что Михаэлис — не человек, и потому смысл моей фразы туманен. Ну что он такой недоверчивый? Какая Себастьяну выгода от того, чтобы меня подставить? Перед боссом выслужиться? Так им же изначально велено было вмешиваться в события, только когда появляется угроза для Динки с Лёхой, и, как я узнала с утра у Гробовщика, этот приказ не изменился. Потому мне было абсолютно непонятно, с чего брат решил, будто Михаэлис сам меня к костру потащит. Дина же, пришедшая к обеду, подлила масла в огонь нервной обстановки, предложив устроить праздничный ужин — читаем между строк: «прощальный ужин». Я, конечно, отказалась, но кто ж меня спрашивает? Я хоть и Царь, но, кажись, подданные решили устроить переворот, почуяв надвигающуюся анархию… В результате, мы до трёх часов ваяли праздничный ужин, причём Лёшка, абсолютно не умевший готовить, вызвался нарезать продукты, а я, готовившая откровенно фигово, но всё же хоть что-то умевшая, помогала готессе с чисткой картошки, отбиванием мяса и прочими полезными мелочами, скинув рюкзак под стол. Гробовщик, судя по словам Дины, с утра отправился в свою лабораторию, Клод и Нокс куда-то смылись (последний, вероятно, на свиданку), Грелль нам активно мешал, пытаясь помочь Лёшке и разнося кухню в пух и прах, а Себастьяна не наблюдалось с самого утра. После пятничного скандала в парке он со мной не разговаривал, да и видела-то я его лишь во время обсуждения собственного приговора. Интересно, его так разозлила моя попытка защитить «могущественного демона без страха и упрёка» или тот факт, что я в него влюбилась и показала собственные чувства? Не знаю, да и знать не хочу. Только не перед таким вот походом… В четыре часа вернулись все паранормальные существа, включая, что интересно, Спирса, и мы мило так поужинали — прямо «тесной дружеской компанией», ага. Только вот о дружбе речи не шло. Михаэлис делал вид, что он — идеальный дворецкий, только непонятно какого господина, потому как обслуживал он лишь себя, остальных одаривая почтительно-холодными ответами на вопросы и в дискуссии стараясь не вступать. Клод как раз таки дорабатывал последний день в качестве моего помощника, и потому являл собой образец вежливости и безэмоциональности. В последнем, кстати, от него не отставал и Спирс, а вот Грелль тараторил без умолку, стараясь поднять настроение Лёхи, и тот наконец всё же выполз из депрессии, завязав с жнецом интересный диалог, в ходе которого Сатклифф пообещал, что не оставит «Лёшечку до гробовой доски» и всегда будет его лучшим другом. Нокс со мной весь ужин прощался, заявляя, что не стоит бояться смерти, а я посылала его куда подальше, отвечая, что сдаваться не собираюсь. Гробовщик же с Динкой сидели рядышком, и подруга бросала на меня непонятные печальные взгляды — интересно, она меня ими хоронила или пыталась показать, что надежда есть, и она в меня верит? Непонятно. Ведь в глазах готессы плескалась тоска и в то же время вера в лучшее. Кстати, у них, кажется, что-то случилось, потому как больно уж Динка счастливая была, да и смотрела она на Гробовщика не так, как обычно: к её фанатизму добавилось нечто странное, похоже на чувство собственничества. Словно она готова была вокруг жнеца каменную стену выстроить и пылинки с него сдувать, лишь бы кто её драгоценности гадость не сделал. К чему бы это? Ну да ладно. Мне было не до того. После десерта Ронни сделал гадость: обнял меня «на прощание» и сказал, что память обо мне сохранится в архивах жнецов, так что не стоит переживать — я не исчезну бесследно. Добрый он, аж плакать от такого милого прощания хочется! Кровавыми слезами, причём чтоб кровь была — жнеца… Сатклифф заявил мне, что позаботится о Лёшке, и потому я не должна о нём переживать, и от этого мне стоило бы забеспокоиться, вот только помирать я не собиралась, и потому переживать о братце — тоже. Клод меня проигнорировал, лишь пожелав результативного путешествия, а Динка обняла и заявила, что я не должна сдаваться и надо верить в чудо. С этими словами подруга оттащила меня в мою же собственную спальню и призналась, что Гробовщик сделал ей предложение руки и сердца, если можно так выразиться, предложив разделить с ним вечность. Я, если честно, опешила. Как так, он же, вроде, к ней как к подопытной относился!.. Но Динка ответила, что порой в чудо всё же стоит верить, потому как и «невозможное возможно», если не рассчитываешь его обрести. Что-то как-то я эту её фразочку не до конца поняла, но решила не заморачиваться и пожелала подруге счастья, на что она ответила мне пожеланием того же самого. Ага, на костре я счастье обрету! Хотя до костра дело не дойдёт, надеюсь… А там посмотрим. Если что, в крайнем случае, постараюсь с него сбежать… Дина умчала к своей седой любви, а я с тоской окинула родную комнату. Я ведь могу уже не вернуться… Нет, стоп, не паниковать, Инна! Иначе не сможешь выпутаться. Ты справишься, это же всего лишь сон. Надо просто подождать, и кошмар исчезнет. Главное его не бояться. И тут за моей спиной негромко хлопнула дверь. Я обернулась и увидела Михаэлиса, снимавшего перчатки. Убрав их в карман, демон расстегнул пиджак и бросил его на моё кресло. Я удивлённо вскинула брови и саркастически спросила: — Ты же со мной не разговариваешь, вроде, так чего прощаться пришёл? Я же предупреждала: я не собираюсь сдаваться и эти три часа как-нибудь протяну. — Знаю, — усмехнулся Себастьян и, замерев прямо передо мной, выдал нечто странное: — И это мне в тебе нравится. Сдаваться — удел слабаков. А ты не слабая. Но глупая, раз думаешь, что одна победа спасёт тебя. — Одна победа? — переспросила я, складывая руки на груди. — И не мечтай. Сколько бы раз вы меня ни закидывали в прошлое, я выживу. — А если будешь ранена или больна? Как выкрутишься? — коварно уточнил демон, сверля меня пристальным взглядом красных глаз. — Интересный вопрос… — протянула я. — Если я умру не на костре, то моя душа останется привязана к телу, не так ли? Думаю, это будет отличным подарочком кармическому балансу и вашим Владыкам, которые спят и видят, как устранить угрозу мирозданию, неправда ли? Себастьян нахмурился и ответил: — Тогда мы просто сожжём твоё тело на всё том же костре, создав иллюзию его жизни с помощью продления Плёнки. Ты станешь зомби с душой, который будет беспрекословно подчиняться Гробовщику, и тебя поймают инквизиторы: ты не станешь сопротивляться из-за приказа жнеца. — Кто знает, возможна ли эта операция в моём случае, и буду ли я подчиняться Гробовщику, — не поддалась я на провокацию. — Так что не надейся, что я так просто выйду из игры. — Очень верная позиция, — нехорошо так ухмыльнулся Михаэлис. — Для тебя превыше всего твои собственные желания, остальное тебя не волнует. Мне это нравится. Интересно, почему мне показалось, что он врёт? Я ведь через неделю после предложения дружбы сказала ему, что не хочу, чтобы между нами стояли какие-то условности договоров, и потому он может мне лгать. А значит, теоретически он мог сказать неправду, но зачем? Он ведь всегда говорил, что считает верной позицию «мои интересы превыше всего», так почему сейчас мне показалось, что он лжёт? — Что-то ты темнишь, — пробормотала я, а демон коварно улыбнулся и, поймав меня за подбородок, протянул: — Конечно. Я же демон. Но, пожалуй, я сделаю тебе прощальный подарок, ты же в меня влюбилась. — Я резко дернулась, как от пощёчины, и попыталась вырваться, но Себастьян прижал меня к себе и тоном заправского плейбоя добавил: — Ну-ну, не дергайся так. Я же знаю, что ты влюбилась. Почему бы не получить прощальный подарок? Демоны — существа неразборчивые в связях, у нас приняты отношения, длящиеся пару лет максимум, так почему бы тебе не порадовать себя близостью с тем, кто привлёк твой взгляд? — Да пошёл ты, — процедила я и попыталась пнуть демона, но фокус не удался — меня толкнули на кровать, и Михаэлис прижал мои руки к матрасу. Если он надеялся вывести меня из себя, он своего добился. Потому как я была в ярости. Зачем он так?! За что? Я же не сделала ему ничего плохого, это что, месть за инцидент в парке?! Да как он мог?! Я пиналась, брыкалась, но не кричала. Вот только толку не было — демона мне не удалось ни ударить, ни столкнуть с себя. Он лишь гадко так усмехался, глядя на мои жалкие попытки освободиться, а затем резко впился в мои губы поцелуем. Только вот я даже передать не могу, как это было мерзко. Потому что сейчас мне хотелось разорвать Михаэлиса на части — не оттого, что он издевался надо мной, а оттого, что обещал не предавать, а сам… Злость, ярость и обида переполнили чашу терпения. И как только губы демона коснулись моих, я со всей силы укусила его, резко рванув голову в сторону. Он отстранился, а я сплюнула. Красные капли упали на бежевое покрывало вместе с куском плоти. Кажется, я побывала в шкуре Тайсона! Так, стоп, истерика. Возьми себя в руки, Инна. Михаэлис усмехнулся, кровоточащая губа мгновенно затянулась, и демон, склонившись надо мной вновь, спросил: — Неужели я ошибся? Неужели тебе совсем не хочется провести вечер в объятиях того, о ком грезишь? — Да пошёл ты, — процедила я, с ненавистью глядя на демона. — Я тебе не кукла и не проститутка. Вали к своим демонессам, понял?! — А я ведь говорил: я демон, и ваши человеческие глупости, вроде любви, добра и снисхождения, не в моём характере. И вдруг вся моя ненависть исчезла. Испарилась, словно её и не было. Потому что я наконец поняла… — Дурак, ой, дурак! — простонала я и закрыла глаза. Нервный смешок сорвался с губ, и я, не открывая глаз, тихо сказала: — Пусти меня и не страдай ерундой. Если хочешь показать, какая ты сволочь, не трудись. Я и так знаю, что ты демон и хорошего в тебе крайне мало. Но оно есть, да и зло в тебе меня всё же привлекает не меньше. Я открыла глаза и встретилась взглядом с раздражённым демоном. — Если ты отлично знаешь, какое я ужасное существо, то почему не кричишь? Уверена, что я тебе ничего не сделаю? — процедил он, и я удивлённо вскинула брови. Дурак, что ли? — Я не кричу, потому как, во-первых, не привыкла ни на кого рассчитывать, но если бы это зашло слишком далеко, заорала бы. А во-вторых, я не хочу, чтобы кто-то видел эту сцену. Ты не такой, и если уж решил попытаться доказать мне, что ты последняя скотина, другим это всё видеть не обязательно. — Почему? — тихо спросил Михаэлис, всё ещё нависая надо мной. — Потому что я тебя люблю, — устало вздохнула я и почувствовала какую-то обречённую отрешённость. — А теперь либо молча отпусти меня, либо скажи, какая я дура, и иди застирывать рубашку: у нас скоро время отправления в прошлое. Не задерживай экспресс, пассажиры задыхаются. — Пусть, мне их не жаль, — ответил Себастьян, и что-то в нём неуловимо изменилось. Наверное, взгляд, который из злого и раздражённого стал каким-то потерянным. Он склонился ещё ниже и прошептал мне прямо в губы: — Ты просто глупая смертная. Ты не демон. Любить меня так сильно тебе нельзя, обожжёшься. — Скажи что-нибудь новенькое, — проворчала я, вжимая голову в матрас, чтобы отстраниться. — Я уже сгорела. И вообще, тебе же это моё чувство не мешает, так чего ты истеришь? Плюнь и всё. Ты же демон! На последней фразе сарказм не заметил бы только глухой, но Михаэлис нахмурился и спросил: — Неужели тебе даже поцеловать меня не хочется? — А смысл? — ответила я вопросом на вопрос и, кажется, поставила демона в тупик. Он явно растерялся, а я грустно рассмеялась и пояснила особо непонятливым: — Я не в тело твоё влюбилась, которое в истинной форме, кстати, когтистое и клыкастое, а в личность. В душу, если можно так сказать, хоть это и пафосно. Так что не стоит так удивляться. — Ты странная, — пробормотал Михаэлис и вновь склонился надо мной. Но на этот раз в его глазах не было ничего, кроме боли, и эта боль отразилась во мне. — Не расстраивайся, всё будет хорошо, — прошептала я, сама не знаю почему, а демон едва заметно вздрогнул, и в его глазах промелькнуло нечто странное. Похожее на нежность… А в следующую секунду он осторожно коснулся моих губ своими — ласково и на удивление нежно, но я не ответила на поцелуй, не пытаясь, впрочем, и укусить демона. Просто потому, что мне этот поцелуй был не нужен ни как взятка, ни как извинение, а кусать того, кто, кажется, просто пытался по-своему подарить мне хоть частичку счастья, было глупо. Ведь сейчас Михаэлис явно не издевался — он просто пытался, как умел, подарить хорошие эмоции. Но он ошибся. Его улыбка мне куда дороже. Короткий, легкий поцелуй закончился так же резко, как и начался, и Себастьян, отстранившись, тихо спросил: — Чего ты хочешь? Больше всего. — Улыбнись мне, — ещё тише ответила я, и он почему-то закрыл глаза. Пару секунд демон поджимал губы, а затем отпустил меня, провёл ладонью по моей щеке, встал, подал мне руку, которую я приняла, но встала, не опираясь на неё, а затем покачал головой и сказал: — Этого я сделать не могу. Ты ведь не примешь фальшивую улыбку. — Не приму. Спасибо, что понимаешь меня. — Не стоит. Михаэлис вышел, а я печально посмотрела на покрывало, перепачканное в крови, и коснулась губ кончиками пальцев. Почему так больно? Потому что… это прощание? Я всё-таки не сумею спастись, да? Себастьян, ты что, точно знаешь, что мне не выжить, потому и устроил это?.. Нет, я буду бороться до конца. Я не сдамся. Даже если проиграю. Даже если мне придётся умереть, я не отступлю и буду пытаться выжить, потому что это для меня главное… Или всё же нет? Или для меня главное… «Чего ты хочешь? Больше всего». Он ведь не спрашивал, чего я хочу «от него» или «в данный момент». Тогда почему я сказала, что хочу, чтобы он улыбнулся — искренне, открыто, счастливо?.. Почему? Потому что главное для меня — его счастье. Какая же я всё-таки дура… Но мне важно, чтобы те, кто мне дорог, были счастливы. И я хочу выжить… но не в ущерб им. Точно дура. Вытерев с губ кровь демона, я отправилась в ванную — умываться, а освежившись, побрела на кухню. Вот только там меня поджидало глобальное такое офигение: Лёшка, Дина и Михаэлис словно сошли с гравюры какого-нибудь допотопного художника! Постараюсь быть лаконичной в описании, хоть это и дастся мне с трудом. На Дине было длинное, в пол, платье коричневатого оттенка, с белым передником и широкими рукавами, украшенными лентами, а также белый чепец, полностью скрывавший волосы готессы, причем он был огромен и формой отдалённо напоминал грушу. Динка хихикала над шуточками, которые в её адрес отпускал Легендарный, и порой начинала кружиться, заставляя широкую юбку вставать колоколом. Лёха же краснел, как помидор, пытаясь спрятать под столом ноги в обтягивающих чулках, поверх которых были надеты широкие коричневые штаны с разрезами и буфами — вздутыми складочками, грубо говоря. Под коленями эти странные штаны были подвязаны оранжевыми лентами, а широкие башмаки добавляли ногам братца экстравагантности. Также на Лёхе красовалась белая рубашка, собранная на груди в симпатичные такие складочки, а поверх неё — коричневая распашная куртка с узкими рукавами, на плечах правда, вздувавшимися. Курточка эта была чуть ниже пояса, её «украшали» всё те же разрезы и буфы, что и на штанах, а благодаря тому, что куртка эта была спереди сильно открыта, можно было свободно любоваться милыми складочками на рубашке нашего красневшего модника. Дополнял картину коричневый берет с узкими, загнутыми вверх полями и яркий румянец смущения, который вызывал хихиканье Сатклиффа и его дружеские подбадривания в стиле: «Лёшечка, я тебя и таким люблю, помни об этом!» Что интересно, Лёшку эти подначивания хоть и злили, он не срывался и лишь вяло советовал жнецу пойти в тундру ягель пощипать, ну, или в парикмахерскую — обриться налысо. Сатклиффу же всё было нипочём, и он лишь жалел, что Алексей с утра выкрасился в чёрный — лишили жнеца возможности лицезреть любимый цвет на новом друге, как только не стыдно нам? Хе-хе. Михаэлис же в целом был одет почти как Лёшка, вот только костюмчик его был голубовато-сероватым, и у курточки не было рукавов, что позволяло разглядеть широченные рукава белой рубашки. А ещё он не отказал себе в удовольствии напялить перчатки, правда, цвет для них выбрал телесный. К чему бы это?.. Ну да ладно, мне как-то в данный момент на Михаэлиса смотреть не хотелось: я не злилась, но было больно оттого, что он решил вот таким вот образом, в последний, возможно, день, оттолкнуть меня и вызвать ненависть. Зачем? Ведь я никогда ничего не просила и не ждала, так почему он решил, что причинить мне боль — лучший способ попрощаться?.. Нет, Инна, прекрати. Ты выживешь. Правда, только если твоя смерть не будет неизбежна… Но я постараюсь её всё же избежать, так что стоп, истерика. — А чегой-то вы такие красивые? — протянула я, вгоняя Лёху в ещё большую краску. Вот так, он даже с чёрными волосами всё равно братец-вишенка. — Это Гробовщик принёс, — с улыбкой от уха до уха пояснила Дина. — Чтобы в прошлом на нас не смотрели, как на чужаков. — О, а вот и плюс моего положения! — притворно воодушевилась я. — Не придётся щеголять в доисторическом шмотье. А то меня особо умиляют порточки древних бюргеров: это ж какую фантазию надо иметь, чтобы считать такие вот искромсанные шаровары пиком моды? — Это пошло от костюмов ландскнехтов — немецких солдат, — блеснула эрудицией Динка. У неё мозги от стольких знаний не болят ещё, а? — Они победили бургундцев и при починке одежды использовали кусочки знамён побеждённых. — Ну вот, народ от безысходности такое напяливал, а наши архаровцы — как дань моде, — хмыкнула я и закинула за спину свой отнюдь не волшебный, но очень полезный рюкзачок. — Так они тоже от безысходности, — влез Гробовщик. — Чтобы вместе с тобой на костёр не попасть. — Не попадут: у нас вон ударная сила в виде моднявого демона имеется, — хмыкнула я, стараясь не смотреть на этого самого демона. Он мне, что интересно, не ответил, а Легендарный противненько так захихикал и бросил Михаэлису: — Береги там мою подопытную, а то женщины — существа хрупкие. Особенно влюбленные женщины — у них даже способность к самозащите порой на нет сходит. Динка почему-то покосилась на меня, а Себастьян пожал плечами и ответил: — Защита тех, кто не должен умереть, — мой долг. И я исполню его на должном уровне. — Отлично-отлично… Надеюсь, моим советом ты тоже не побрезгуешь, — загадочно протянул жнец. О чём это он? — Мне не нужны советы, — холодно бросил Михаэлис, и я нахмурилась, но решила не уточнять: всё равно не скажут. Я просто окинула взглядом родную кухню, а затем вдруг крепко обняла опешившего брата и чмокнула в щёку. Он ошалело на меня воззрился, а я подмигнула ему и сказала: — Прорвёмся, Лёха. Спасибо за всё. — Мы справимся, Инн. Мы же вместе, — как-то совсем уж неуверенно ответил он, а я рассмеялась, правда, абсолютно фальшиво, и сказала, что, по крайней мере, мы сделаем всё возможное, а это уже немало. Лёшка удивился, но спросить меня, почему я вдруг сменила позицию с: «Я в любом случае выживу!» — на: «Я сделаю всё возможное», — не успел. Мир заволокла тьма, и я поняла, что это конец. Потому что удушье, что возникало лишь в самых тяжелых ситуациях, вдруг стало нестерпимым. Но я всё равно не сдамся и буду бороться до последнего. Потому что я хочу жить даже несмотря на то, что ненавижу своё существование. Я ведь и не жила никогда. Только перемещалась ото сна ко сну. А может, сгорев, я проснусь, и начнётся настоящая жизнь?.. Интересно, есть ли загробная жизнь, или таким, как я, лучше о ней не думать? Ведь я точно попаду в Ад. А значит, мне не стоит грезить о смерти. Я должна жить. Ради того, чтобы когда-нибудь сказать демону, подарившему мне эти годы, что я выполнила обещание. Да, именно так — я должна жить, а не существовать. А потому мне всё же надо проснуться. В тот момент, когда очередной кошмар закончится… Да, я слабая. Потому не могу проснуться перед сложным испытанием. Но это неважно. Ведь что бы ни случилось, я просто буду бороться и верить в саму себя. Не в чудо и не в окружающих. В то, что ради главной своей цели я способна на что угодно. Вот только я всё же хочу, чтобы Себастьян улыбался…