Синдром Харлин Квинзель

      - Ха-рли…       И без того беспокойный сон нарушается тихим всепроникающим голосом…       - Ха-арли…       Прикосновение кажется чем-то нереальным, почти противоестественным, как бывает в первые мгновения пробуждения…       - Харли!..       Он будит ее укусом за плечо. Внезапная боль заставляет Харли окончательно проснуться. Она все еще в трущобах Готэма, на втором этаже дома донны Марии. В одной кровати с Джокером. Девушка поворачивается к нему и сквозь слипающиеся ресницы видит приоткрытые влажные губы, от уголков которых тянутся длинные выпуклые шрамы.       - О, Ха-арли-и… - протягивает мужчина, и язык быстро смачивает нижнюю губу. - Ты не спишь?       - Уже нет, - отвечает хрипловато та, переводя взгляд на глаза Джокера, которые в сумраке комнаты кажутся черней ночи. - Который час?       - Час хороших новостей! - объявляет с улыбкой он.       - А до утра это не могло подождать? - Харли на секунду забывает, что не разговаривает с ним, когда видит, в каком возбужденном состоянии он находится. И это не то тихое возбуждение, которое он испытывает после убийства или причинения кому-то боли, а самый настоящий, почти детский восторг. Джокер внезапно забирается на Харли, придавливая ее своим весом, и начинает трепать по щекам, сюсюкая, как с ребенком:       - Нет-нет-нет, до утра это не могло подождать! Потому что ЭТО - мой лучший розыгрыш! И ты будешь его частью, моя милая куколка!       Он сжимает ее щеки так сильно, что, когда отпускает, они словно горят. Но это все ерунда по сравнению с ощущениями на коже спины. Свежие раны при любом прикосновении причиняют боль, а Джокер бесцеремонно вдавливает ее в матрац, так, что ей остается лишь сильнее сжимать зубы. Теперь он хватает ее за запястья и начинает двигать ими вверх-вниз, как будто под ним не живой человек, а кукла.       - Знаешь, мир намного более хрупок, чем кажется. Надо только знать, за какие нити потянуть, и он развалится прямо на глазах!.. - нагнувшись к уху девушки, он добавляет шепотом. - Ничего не напоминает, Ха-рли?       Первый слог ее имени он произносит с придыханием, словно хочет рассмеяться, но тут же усмиряет этот порыв. Девушка прикрывает глаза: ей все равно, что он сделает дальше. Джокер снова принимается играть с ней, на сей раз теребя и дергая ее волосы.       - Ненависть, зависть и гордыня - вот три кита, на которых держится высшее общество, - продолжает он. - Я нашел идеальных марионеток для моего спектакля. Нашел хакеров, наемников и замечательного подрывника. Дело осталось за малым: договориться со снайперами, и мы уничтожим самое сердце Готэма!       Харли открывает глаза и испуганно смотрит на Джокера:       - Что… Что ты собираешься сделать?       Джокер снова склоняется над ней и проговаривает с упоением:       - Я взорву небоскребы «Уэйн Интерпрайзис».       В комнате повисает тишина. Джокеру это не нравится.       - Не вижу радости на твоем лице, детка, - проговаривает он, глядя немигающим взглядом на Харли.       - Я просто не понимаю, при чем тут я…       - Ты отдашь приказ… - Джокер быстро облизывает нижнюю губу. - То есть, ПРИГОВОРИШЬ К СМЕРТИ эти здания…       - Но вы ведь выведете оттуда людей? - наивно спрашивает Харли и слышит в ответ тихий смех (чего следовало ожидать). - Тогда я не буду этого делать.       - Бу-удешь, бу-удешь… - смеясь, говорит Джокер, гладя ее по щеке. Внезапно дает звонкую пощечину и рычит, склонившись так низко, что его хищно оскаленный рот оказывается в двух сантиметрах от лица Харли:       - ТЫ СДЕЛАЕШЬ ВСЕ, ЧТО Я СКАЖУ, - и добавляет почти ласково. - Потому что только я один знаю, ЧТО тебе нужно на самом деле. Грубость. Страдания. Насилие. ТЫ ЖАЖДЕШЬ этого, Ха-рли. Иначе бы ты не освободила меня.       «Я уже жалею об этом», - хочет произнести девушка, но боится. А Джокер продолжает, распевно растягивая слова:       - Я всего лишь тот, кто исполняет самые тайные желания. ВСЕ в душе желают боли. Без нее людям становится СКУЧНО. И я просто делаю их жизнь интересней… Мучаю их, чтобы они поверили, будто они сильные. Калечу их, чтобы они начали ценить жизнь. УБИВАЮ их, чтобы… - он облизывается, будто ощущая на губах вкус человеческой крови, и задумывается на пару секунд, - чтобы ДРУГИЕ понимали, насколько случаен мой выбор. Это как в картах. Кому что выпадет.       - Да, да, ты прав… - наконец, отвечает Харли, стараясь улыбнуться как можно более непринужденно. Она лишь хочет, чтобы он оставил ее в покое.       - И если выпадет джокер… - словно не слыша ее, заканчивает он, расплываясь в улыбке, - будет ВЕСЕЛО.       Харли смотрит с донной Марией телевизор в общей комнате, пока Джокер общается на кухне с наемником-снайпером, хорошо сложенным брюнетом лет тридцати восьми с тонкими усами над тонкими же напряженно поджатыми губами. Из-за криков телеведущего девушка не слышит, о чем идет речь между двумя убийцами, но ей и неинтересно. Она чувствует только апатию и усталость, и даже думать не хочется. Кажется, они обсуждают поставку какого-то специального оружия для операции по взрыву небоскребов…       «Итак, миссис Блюренс, какое слово вы будете отгадывать?» - задорно спрашивает телеведущий у толстой женщины в красном платье, обтягивающем ее жировые складки, и та, помычав, отвечает с улыбкой, очаровательность которой можно сравнить с крокодильей: «Шестое во втором ряду…».       - Черт, ты, должно быть, надо мной издеваешься! Тебе придется предложить нечто большее, чтобы заинтересовать меня! - слышится возмущенный бас снайпера. Джокер что-то отвечает тихо, и его собеседник громко смеется.       «Ха-ха-ха! - гогочет участница программы в ответ на какую-то отпущенную ведущим пикантную шуточку. - Да, я бываю и такой, когда есть настроение!»       - Да она как Бермудский треугольник: кто в ней раз побудет, того потом живым не найдут! - восклицает донна Мария, придавливая пальцем табак в трубке. Она бросает взгляд на Харли, желая увидеть одобрительную улыбку на ее лице, но замечает лишь отсутствующий несфокусированный взор и яростное покусывание губ. Девушка сейчас глубоко в себе. Смотрит в зияющую пустоту внутри, пытаясь разглядеть в ней того, кто сделал это с ней. Но слышит только свое имя с придыханием на первом слоге: «ХА-РЛИ… ХА-РЛИ…».       - Харли! - в третий раз зовут девушку, и она вопросительно оборачивается. В прихожей надевает теплое пальто и шарф наемник, а Джокер, раздраженно моргая, говорит:       - Скажи «пока» мистеру Дедшоту.       Харли поднимает взгляд на здоровяка и вздрагивает: тот смотрит на нее, напряженно нахмурив брови, его тонкие губы чуть приоткрыты, а рука замерла в воздухе со шляпой, так и не опустив ее на голову. Девушке становится не по себе от этого взгляда, и она, словно желая привести того в чувство, машет пальцами:       - Пока.       Ни слова не ответив, но тут же очнувшись, Дедшот надевает шляпу и выходит из дома. Джокер провожает его хитро и зло сощуренными глазами, а затем заваливается на диван между донной Марией и Харли и, закатывая глаза, спрашивает, впрочем, ни к кому из них не обращаясь:       - Разве я похож на человека, которому можно отказывать?       Донна Мария делает глубокую затяжку и произносит так же равнодушно:       - Ты, вообще, на человека не похож…       «И это правильный ответ!» - кричит в камеру телеведущий.       Внезапно Джокер вскакивает с места, опрокидывая журнальный столик напротив. С яростью хватая пульт, он запускает его прямо в лицо улыбающегося с экрана телевизора мужчины, и пульт разлетается на несколько частей, попадая в рамку, спасшую стекло от неминуемой гибели. Харли быстро сползает с дивана, чтобы не попасться под горячую руку, но поздно. Заметив движение с ее стороны, Джокер хватает девушку за волосы и одним ударом сбивает с ног. Та вскрикивает и успевает закрыть лицо прежде, чем разъяренный мужчина ударяет ее головой об пол. Она сжимается, как эмбрион, чтобы удары не пришлись на грудь и живот, но Джокер знает, что больнее всего ей будет, если он стукнет ее ладонью по спине, резко, плашмя, что он и делает. Харли кричит и выгибается, чем Джокер тут же решает воспользоваться. Он хватает ее за горло и заносит кулак, чтобы ударить по лицу. Но тут ему в затылок упирается что-то жесткое и холодное.       - Сейчас же поднялся и вышел, говнюк, иначе я тебе мозги вышибу! - говорит донна Мария, по-мужски невозмутимо наставляя на него дуло пистолета. Джокер отпускает Харли (шумный вдох) и тихо смеется. Затем послушно встает и, улыбаясь, произносит:       - Как скажешь, Мама. Извини.       И, даже не взглянув на Харли, он уходит.       - В жопу себе извинения засунь! Чтоб все мне починил завтра! - кричит ему вслед мексиканка. Она понимает, что ее постоялец вернется только утром, а потом завалится спать… Хотя женщина надеется, что он, вообще, не вернется.       Харли не может сдержать слез. Ей больно так, словно на ней не осталось живого места. Ни снаружи, ни внутри. В чем она виновата?! За что он ее так?!       - Бо-же, - всхлипывает девушка, хотя не верит в Бога. - Бо-о-оже…       Донна Мария тяжело встает на колени и принимается ее гладить по плечу, шепча на испанском молитву: «Padre nuestro, que estás en el cielo…». Затем, вздохнув, говорит плачущей Харли:       - Почему вы с ним вместе? Что тебя держит? Он же псих! Уходи от него!       Харли хочет ответить, что НЕ МОЖЕТ уйти. Она ХОЧЕТ ответить, но НЕ МОЖЕТ даже спокойно вздохнуть. Видя это, донна Мария помогает ей встать, усаживает в свое любимое кресло, обложенное подушками (среди которых, вероятно, и прячет пистолет), и приносит стакан воды и лед, чтобы приложить к синяку на лбу. Затем обнимает ее, прижимая к своей огромной, пахнущей потом и табаком груди. Харли отчего-то вспоминается, как так же в детстве ее утешала мать, когда она падала и в кровь раздирала колени и ладони. Это было так давно и будто бы не с ней…       - Мама… - шепчет сквозь слезы Харли, прижимаясь к грудям донны Марии. Та гладит ее по голове, и девушка постепенно успокаивается. Мексиканка понимает, что лучше сейчас не говорить со своей постоялицей о поведении ее избранника, и вместо этого предлагает отвести наверх, чтобы она легла спать.       - Я принесу тебе обезболивающее, - говорит она.       - Лучше бы травки… - отвечает Харли.       - И это можно, - кивает донна Мария.       Она сама заворачивает девушке косяк из своей заначки и даже разрешает скурить его в комнате.       Девушка делает глубокий затяг и внезапно спрашивает тусклым голосом:       - Мама, так все-таки Хосе - это всего лишь пароль для тех, кто хочет снять у тебя комнату?       Донна Мария вздрагивает от неожиданности и вздыхает:       - Вспомнила, тоже мне… - потом, помолчав, добавляет. – Да, так звали моего внука… Это была его комната. Его убили два года назад.       - Я почему-то так и подумала, - задумчиво говорит Харли. - Мне иногда попадались на глаза вещи, которые могут принадлежать только молодому человеку… Травка тоже его?       - Его, его, - усмехается донна Мария. - Он вот так же, как ты сейчас, лежал на кровати и курил в день своей смерти. Волновался перед ограблением. Говорил: «Заживем, бабушка, меня в хорошую банду взяли!». А его использовали, как мясо: заставили с другими молодыми ребятами прикрывать грабителей, пока те обчищали банк… Фараоны открыли огонь - мальчики даже понять ничего не успели… Хосе ранили в живот, как мне сказали, он очень кричал, пока его везли в машине, и там же умер… А потом ко мне пришел его босс и сказал: «Мне очень жаль, тела мы сожгли, чтобы копы не вышли на нас». Всучил чемодан бабла и ушел. Так-то.       Харли делает еще одну глубокую затяжку. Ей бы, как психиатру, утешить донну Марию, но она сейчас выглядит слишком жалко для утешительницы. Донна Мария, покачав головой, говорит:       - И вот все, что у меня осталось, - несколько его вещей. Особенно я люблю его магнитофон, он всегда слушал кассеты с песнями наших старых певцов. Хороший был мальчик. Хотел стать факиром, когда был маленький. А вот в жизни заигрался с огнем и сгорел… Хочешь послушать его кассету?       Харли кивает. Донна Мария исчезает на несколько минут, а затем появляется со старым проигрывателем. Включая его, она приговаривает:       - Я всегда слушаю, когда мне плохо. Клянусь сладчайшим Иисусом, в такие минуты мне кажется, что мой Хосе дома... Может, я потому и сдаю его комнату, чтобы она не пустовала. Пустота - это же самое ужасное, так?..       Харли ничего не отвечает, а делает еще один затяг. Донна Мария включает магнитофон, и оттуда льется прекрасный женский голос. Мексиканка поясняет:       - Эта песня красивая. Мне особенно нравятся слова: «Когда ты закроешь глаза, ты увидишь меня, хотя меня рядом не будет. Вспомни обо мне, как вспоминаешь о Боге в трудную минуту, и я приду к тебе во сне. Я приду и скажу: «Времени нет, нет расстояния, нет боли, и смерти тоже нет. Улыбнись, мой любимый друг, скоро тебе будет так же хорошо и спокойно, как мне»»…       Харли вслушивается в ангельский голос, и на ее глаза наворачиваются слезы.       - Спасибо… - шепчет она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Донна Мария решает оставить ее одну. Она все понимает, эта старая мексиканка, понимает - и не понимает одновременно, глядя на закрытую дверь на втором этаже и сломанный пульт у перевернутого журнального столика.       «Santa Maria, Madre de Dios, ruega por nosotros los pecadores…» - шепчет она, приводя в порядок свой привычный мирок.       Постепенно боль отступает. Отступает и жалость к себе. Все, что остается, - мексиканская музыка из магнитофона, принесенного донной Марией, и… тоска. Тоска настолько невыносимая, что хочется…       «Сдохнуть», - заканчивает Харли страшную мысль. Но внутри ничего не содрогается при этом: нечему.       «А ведь это, действительно, выход, - продолжает размышлять девушка медленно и лениво, с трудом борясь с полусонным состоянием, окутавшим ее мозг. - Оборвать все разом. Может быть, это то, чего ОН хочет?..»       Девушка вспоминает все, что оставила позади.       Пустая однокомнатная квартирка на восточной окраине города, снятая, чтобы было удобно добираться до Аркхэмской больницы. Харли ненавидела возвращаться туда. Там было слишком тихо…       Знакомые, которым она готова была сочувствовать и помогать во всех их бедах, но от которых так и не дождалась настоящего сочувствия, когда ее бросил любимый человек. Ей было мало похлопывания по плечу и слов утешения: для нее это расставание было сродни неизлечимой болезни, причиняющей адскую боль. Как могут помочь окружающие в такой ситуации? Да и хотят ли они помогать?..       Мать, которая, чем старше становилась Харли, тем больше на нее давила. Сама меняющая мужчин, как перчатки, она критиковала всех избранников девушки, и даже радовалась, когда Харли бросил возлюбленный. Она была странной матерью, хотя, наверное, и любила дочь по-своему... Наверное…       Но вернуться домой, ходить, как обычно, по вечерам пятницы в кафе и улыбаться милому официанту Джонатану в ответ на его излишне сентиментальные ухаживания, жить, как другие девушки, Харли не может. И не может не потому, что боится, а потому, что она слишком многое пережила для того, чтобы просто все забыть.       Если выпадет джокер… если ВСТРЕТИТСЯ ДЖОКЕР…       «Ни вернуться, ни сбежать…» - подытоживает девушка, парализованно глядя в потолок. И начинает перебирать в голове варианты своего ухода.       Мысли о суициде посещали ее и раньше. Уже тогда она определила, что не хочет ни вешаться (разбухшее синее лицо с лиловыми, лишенными привычного кровообращения жилами, уродливо выпученные глаза), ни стреляться (осколки черепа похожи на скорлупу разбитого яйца, а на полу и на стене – брызги крови и ошметки желеобразного мозга). Умирать от удушья – слишком долго, ложиться под поезд – слишком страшно. Харли представляется, как она прыгает с крыши. Это намного более эффектный способ уйти из жизни. Но она не хочет делать из своего самоубийства публичное представление.       «Если решишь вскрыть себе вены, постарайся не запачкать кровью весь пол!»       Нет, это глупо, это, вообще, по сути, не самоубийство. Скорее, крик о помощи, желание быть услышанной и спасенной…       Харли встает с кровати и идет в ванную. Музыку она не выключает: на испанском языке отчего-то все, даже веселые песни, кажутся грустными. Голова приятно кружится. Она открывает кран, затыкает пробкой дыру стока и раздевается. В зеркале отражается ее исполосованная спина. Хорошо, что Джокер повредил только кожу: на Харли всегда все довольно быстро заживает, так что раны уже покрылись красновато-коричневой коростой. Девушка едва подавляет внезапное желание содрать ее, расковыряв до крови. Она хватается за виски и делает глубокий вдох… но вместо выдоха с ее губ срывается нервный смех.       - Я схожу с ума… - шепчет Харли и берет в руки бритву Джокера. Аккуратно снимает лезвие и залезает с ним в наполнившуюся ванну. Выключает воду. Смотрит на острие.       «Я буду умирать медленно… чтобы он посмотрел мне в глаза прежде, чем я закрою их навсегда… Впрочем, возможно, я и не умру... Но, по крайней мере, почувствую хоть что-то опять... - думает девушка и повторяет про себя строчку из песни. - Скоро тебе будет так же хорошо и спокойно, как мне…»       Она подносит лезвие к запястью. Виднеющиеся сквозь тонкую бледную кожу вены похожи… (Да ни на что они не похожи. Харли разучилась мыслить поэтически на медицинском факультете. Когда она вскроет их, у нее начнет еще сильнее кружиться голова. На сей раз это не будет приятно. Ее будет тошнить. Ощущения боли снова отрезвят ее, и страшно захочется жить. Она знает, что прервет эту попытку, едва надрезав одну руку. Потому что она трусиха. А может, потому что не верит в покой после смерти. Убить себя – значит, признать поражение… перед кем? Перед самой жизнью? Или именно перед Джокером?). Харли не знает, на что похожи вены, потому что ее взгляд сосредоточен на следах от зубов.       «Ты слишком вкусная…» - и хищная улыбка. Когда он ей так улыбался, когда говорил с ней так, когда смотрел на нее… ей ничего больше не хотелось. Этот укус - клеймо.       «Ты - моя…» - так он говорил. И произносил ее имя с придыханием на первом слоге: «ХА-РЛИ…».       Девушка снова и снова прокручивает в голове слова Джокера и практически слышит его голос, голос, который зацепил ее за душу с самой первой встречи. Она отбрасывает лезвие на пол и, глядя на след от зубов, правой рукой скользит вниз по своему телу. Она представляет, как любила бы его, будь он хотя бы немного ласковее с ней. Ведь он может… Пальцы Харли поглаживают промежность, затем проникают внутрь, соски затвердевают от возбуждения. Она откидывает голову назад и шире разводит ноги, не стесняясь томно дышать.       - Будь со мной нежнее, J… Вот так… Ах… Да, да, вот так… - едва слышно шепчет она, воображая, как Джокер входит в нее. Харли облизывает губы и начинает двигать бедрами навстречу своим пальцам. Непроизвольным движением хватается левой рукой за грудь и изо всех сих впивается в нее ногтями.       - А! - выдыхает она от блаженства. - Да, J, да!.. А-а-а…       Она выгибается, как от невидимого удара током. И открывает глаза.       На пороге, облокотившись о дверной косяк, за ней пристально наблюдает Джокер. Она замечает его отражение в зеркале и оборачивается. Сначала ей страшно, как будто ее застукала мать за этим постыдным занятием. Но через мгновение она осознает, что, наверное, и к лучшему, что Джокер здесь. Смотрит на нее пристально, лениво моргая. Облизывает нижнюю губу. И молчит. Харли тоже нечего сказать. Она просто глядит на него зовуще, надеясь, что он все поймет. Джокер переводит взгляд вниз и поднимает лезвие бритвы. И тут, как есть, в одежде и обуви, залезает в воду, придвигаясь к Харли вплотную. Несколько секунд в тишине слышна лишь пронзительная мексиканская баллада.       - Знаешь, - наконец, произносит Джокер, причмокнув губами, - мне иногда кажется, что ты совсем перестала меня понимать. Такое оставляет намного более ужасные шрамы, чем эти…       Харли внезапно осознает, к чему он ведет, но не успевает ничего сделать: Джокер запускает ей пальцы в волосы и оттягивает их вниз так, что девушка запрокидывает голову. Не переставая двигать губами, мужчина приближается к Харли, и они снова оказываются в том же положении, что и недавно: он нависает над ней, словно жуткая вочеловечившаяся тень.       - Помнишь, Харли, как я рассказывал тебе о своих шрамах? - спрашивает Джокер, поднося лезвие к лицу девушки, и, не дождавшись ответа, говорит. - Я напомню. Мой отец был алкоголиком. Он часто бил меня. Но мама вступалась и получала свое. Такая жизнь ее доконала… Однажды я вернулся после школы и нашел ее в ванной с перерезанными венами. Было слишком поздно что-либо делать, я растерялся, позвонил в скорую, но оттуда приехали только через час, когда тело мамы начало остывать, - он облизывает нижнюю губу и морщится. - А когда ночью вернулся, как всегда, пьяный отец, и я ему рассказал, что случилось с мамой, он схватил нож и заорал: «ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ОНА СЛИШКОМ ТЕБЯ ЛЮБИЛА, ЧТОБЫ ПРОСТИТЬ МЕНЯ!». Он повалил меня в бешенстве, вставил мне нож в рот…       Харли чувствует, как лезвие впивается в уголок рта. Ей становится страшно настолько, что она не может пошевелиться. Только дрожит и смотрит ему в глаза, как кролик смотрит в глаза змеи перед тем, как та его проглотит.       - И сделал это, - Джокер демонстрирует свои шрамы, будто Харли их никогда не видела прежде. Лезвие настойчивее упирается в уголок губы, и девушка чувствует боль и вкус крови. Но она собирается с силой и дрожащим голосом произносит:       - Ты об этом мне не рассказывал…       Джокер вдруг широко улыбается, а затем так же быстро становится серьезным.       - Ты дрожишь, Ха-рли… Тебе страшно?       Девушка знает, что лучше признаться, и едва заметно кивает. Музыка перестает играть: кассета кончилась. В комнате воцаряется абсолютная тишина.       - Почему? - искренне удивляется Джокер, морща лоб. - Это же совершенно не страшно…       И тут резким движением перерезает себе вену на левой руке, которой придерживает затылок Харли. Та тихо вскрикивает от неожиданности. Джокер успевает сделать еще несколько надрезов прежде, чем девушка соображает, что он делает. Вода приобретает розоватый оттенок от стекающих струек крови. Мужчина смеется, как играющий ребенок, и продолжает изувечивать себя. Это действует на Харли отрезвляюще. Вмиг все безразличие спадает, и она, раня пальцы, отбирает у него лезвие и отбрасывает в сторону.       - Что ты делаешь?! - кричит на него Харли, но тот лишь хохочет в голос. Ему становится еще смешнее, когда девушка выскакивает из ванны, хватает аптечку и пытается обмотать бинтами его кровоточащую руку. Сначала Джокер не дается, затем его рука послушно замирает, и он замолкает, но улыбка не сходит с его губ.       - Видишь, Ха-рли, это совсем не страшно… - говорит он, вылезает из ванны, когда девушка заканчивает перевязку. Проходит в комнату, оставляя на полу мокрые следы. Подумав, переворачивает кассету в магнитофоне и жмет на кнопку проигрывания. Все еще стоя ногами в остывающей мутно-розовой воде, Харли слышит, как хор мексиканцев дружно тянет слово «Amor»…