В погоне за прошлым

Этель казалось, что взаимные извинения положат конец ссоре из-за «ребенка несчастья», но увы, она жестко ошиблась. Это злосчастное происшествие получило продолжение, причем настолько мрачное, что потрясенная им молодая гувернантка чуть было совсем не потеряла веру в собственные силы. Этель неспешно прогуливалась по дорожкам огромного сада, окружавшего поместье Баскервиллей, прислушиваясь к убаюкивающему шелесту листьев и наслаждаясь теплым летним ветерком, когда царившую вокруг тишину и ее собственный душевный покой нарушили внезапно донесшиеся откуда-то издалека пронзительные кошачьи вопли. В первую минуту ей даже в голову не пришло, что на них стоит обратить внимание — должно быть, в сад всего лишь пробрался какой-нибудь приблудный кот, и Чешир теперь пугает его, показывая, кто здесь хозяин. Однако вопли все не замолкали и, послушав их еще несколько мгновений, Этель не на шутку встревожилась. Нет, они совсем не были похожи на те, которыми обычно приветствуют друг друга два кота-соперника, встретившись в теплую пору на узкой дорожке под чьим-нибудь окном. Эти звучали намного пронзительнее, яростнее и отчаяннее и больше походили на истеричное верещание. Животное, издававшее их, не хотело напугать, оно само было напугано до смерти! Благодаря громкости этих звуков, становившихся все более и более жуткими, девушке не составило труда определить, с какой стороны они доносились, но на помощь она бросилась не сразу. Сад представлял собой настоящий лабиринт, в котором легко было заблудиться, и поэтому некоторое время она медлила, раздумывая, какую дорожку выбрать, чтобы добежать до нужного места как можно скорее. Однако пока она думала, вопли становились все пронзительнее и отчаяннее, не оставляя никаких сомнений относительно того, что животное, что бы с ним ни происходило, явно находилось в большой опасности, и что если не поторопиться прямо сейчас, то через пару минут спасать, возможно, уже будет некого. Нервы Этель не выдержали, и она, махнув рукой, ринулась напролом, стараясь не думать о том, как она будет потом объясняться с садовником из-за причиненного ею урона. Продравшись через кусты, девушка замерла, не в силах пошевелиться от потрясения и ужаса, захлестнувших ее ледяной волной при виде того, что открылось ее взгляду. Перед ней стоял Винсент и держал в левой руке за горло черного кота, который яростно верещал и извивался, явно намереваясь как можно дороже продать свою жизнь. В правой руке мальчика блестели ножницы, и их острие было нацелено в левый глаз несчастного животного. — Винсент, стой! В глазах у Этель потемнело. Ужас и оцепенение сменились вскипевшей в душе глухой яростью. Еще мгновение — и она сама подобно разъяренной кошке бросилась на своего воспитанника. Мальчик обернулся, в его глазах мелькнула паника. Он попятился, намереваясь бежать, но гувернантка оказалась быстрее. Перехватив запястье Винсента, она заставила его разжать пальцы и выронить ножницы, а потом вырвала у него из рук и кота, получив попутно от последнего причитающийся ей десяток царапин. Избежавшее на этот раз своей жуткой участи животное черной молнией бросилось к кустам и с шипением скрылось. Винсент, придя в себя, попытался освободиться, и последовала непродолжительная борьба. Мальчик отчаянно вырывался, но Этель, благодаря силе, которую ей придала ярость, в конце концов смогла с ним справиться. Схватив за плечи, она толкнула его вперед, заставив прижаться спиной к стволу растущего рядом дерева, а затем, крепко держа его левой рукой за плечо, занесла правую руку, чтобы отвесить ему пощечину. Винсент, прекратив вырываться, поднял голову и взглянул ей в глаза. Пелена, застилавшая взор девушки, спала. Она вздрогнула. «Что ты, черт тебя побери, творишь, Этель Дженкинс? — пронеслось у нее в голове. — Немедленно очнись! Слышишь? Приди в себя, пока не совершила непоправимое! Вспомни, кто перед тобой. Перед тобой не твой кузен Джон! Перед тобой всего лишь ребенок! Ребенок, который подошел очень близко к краю пропасти, и только от тебя сейчас зависит, перешагнет он через него или нет. Своими действиями ты либо удержишь его, либо столкнешь вниз! И ты обязательно столкнешь его, если позволишь себе и дальше вот так терять самообладание. Ты только что чуть это не сделала, подняв на него руку. И если это случится, вина за произошедшее будет навеки только на твоей совести!» Её рука застыла в воздухе, а потом медленно опустилась, так и не нанеся удара. Этель судорожно вздохнула и на мгновение прикрыла веки, выравнивая дыхание. Ей не впервой было сталкиваться с детской жестокостью. Ее кузен Джон, сын тетушки Салливан, у которой она жила после смерти родителей, иногда развлекался тем, что душил цыплят, вешал котят и травил собаками овец. Случайно застав его за этими развлечениями, Этель всегда убегала прочь, закрыв лицо руками и, забившись в какой-нибудь уголок, плакала от гнева, жалости к беззащитным созданиям и страха. Она не могла ничего сделать, потому что была беззащитна перед Джоном так же, как и они. Он был старше, сильнее и являлся любимым сыном хозяйки, а она — всего лишь нищей родственницей, взятой в дом исключительно из милости, а точнее из-за того, что тетушка Салливан боялась, что если она выбросит дочь своей младшей сестры на улицу, то это повредит ее репутации. Мать Этель против воли родителей вышла замуж за бедного пастора, отказав богатому жениху, за что была отлучена от семьи. В наследство же от матери и отца Этель досталось всего лишь несколько старых книг. На своей маленькой кузине Джон тоже частенько вымещал злобу, и те три года, которые она прожила рядом с ним, стали для нее сущим адом. В своем сыне тетушка души не чаяла, а на непроходящие ссадины и синяки племянницы закрывала глаза. Как пить дать, несносная девчонка их себе сама понаставила, а если и нет, значит была недостаточно учтивой с ее сыном, за что и получила по заслугам. То, что только что чуть было не произошло на ее глазах, всколыхнуло в Этель воспоминания о собственных детских обидах и страхах, об отчаянии и отвратительном ощущении беспомощности, являвшихся в те годы ее постоянными спутниками, заставив ее ненадолго потерять над собой контроль. Почувствовав, что успокоилась достаточно, она решительно взглянула мальчику в глаза. — Винсент Баскервиль, я не разрешала вам никуда уходить. Если уж научились творить исподтишка гадости, то учитесь и нести ответственность за свои поступки! — произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и твердо. - А теперь скажите мне, что вы хотели сделать с котом? Мальчик отвел взгляд и не ответил. — Винсент Баскервиль, вы слышали мой вопрос? Он кивнул, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза. — Тогда почему вы не отвечаете? Спрашиваю еще раз, что вы хотели сделать с котом? И будьте добры смотреть в глаза, когда с вами разговаривают! Винсент вскинул голову, с вызовом взглянул на нее и безразличным тоном произнес: — Я хотел выколоть ему глаза, а затем убить. — Почему? Что вам сделал этот кот? — Девушке пришлось предпринять усилие над собой, чтобы ее голос звучал все так же ровно и спокойно. — Потому что... Потому что... — пробормотал мальчик, всхлипнув. Показного равнодушия как не бывало. Этель, державшая его за плечи, почувствовала, как его затрясло мелкой дрожью. — Я ненавижу Алису! — с озлобленностью выкрикнул он. Его лицо раскраснелось от негодования. — Она мерзкая, глупая, грубая девчонка! Она обзывала меня! Она разозлила Гила! А еще из-за нее у Джека одни неприятности! Она просто отвратительна! Вы даже представить себе не можете, как она меня бесит! Она любит этого кота, и я решил убить его, чтобы она страдала! — Вот как... — протянула Этель. — Что же, очень интересно... Однако вы не ответили на мой вопрос. Что вам сделал этот кот? — Я же сказал! Алиса... — раздраженно начал Винсент. — Винсент, я прекрасно помню, что Алиса тебя обидела. Ведь, как-никак, это я настояла на том, чтобы она извинилась. И она это сделала — тому были свидетелями и я, и господин Глен, и Гил, ну и конечно же, ты сам. Однако, как я вижу, тебе этого показалось недостаточно, и ты замыслил месть. Но я спросила, что тебе сделало бедное животное. Оно ведь тебя не обзывало и не доставляло неприятностей господину Безариусу. Это делала Алиса. Ты хотел, чтобы она страдала? Но ведь это можно было устроить и без кота, обратив свою месть напрямую против Алисы. Это было бы даже проще. И тем не менее ты отчего-то решил для мести выбрать не прямой и простой путь, а более сложный и опосредованный. Ты решил причинить боль не тому, кто причинил её тебе. Ты выбрал своей целью именно ни в чем не повинного кота, а не Алису. Или, например, меня... Мальчик встрепенулся и взглянул на нее с непониманием. — Вас.... — переспросил он, как будто не веря своим ушам. — Но почему вас? Вы же не сделали ничего плохого, и вы были всегда добры со мной и Гилом... Девушка горько усмехнулась. — Кот тоже никому ничего плохого не сделал, но разве это тебя остановило? А насчет меня ты неправ. В отличие от кота, я очень даже сильно виновата. Я не уследила за вами и Алисой. Если бы я тогда не отлучилась, вы бы не встретились вот так, Алиса бы не наговорила гадостей, и не случилось бы драки. И тебе не пришлось бы опять увидеть у Гила такое лицо. Так почему ты не попытался причинить боль мне? Это было бы вполне логично. Но ничего... Постой-ка, пожалуйста, немного вот так, я сейчас... Этель отпустила своего воспитанника и под его непонимающим взглядом опустилась на колени и принялась что-то искать в траве. — Да где же…. Наконец-то! Вот, возьми. Она подняла ножницы и протянула их Винсенту. Винсент не шевельнулся и только недоверчиво искоса взглянул на нее. — Что же ты стоишь? Бери, не бойся! Я разрешаю. Мальчик неохотно сделал шаг вперед, схватил ножницы и тотчас отпрянул. Этель выпрямилась, протянула руку, а затем, спокойно и твердо глядя ему прямо в глаза, произнесла: — Ну а теперь бей. Винсент вздрогнул и, испуганно взглянув на нее, судорожно сжал ножницы. — Чего же ты ждешь? Око за око, зуб за зуб, боль за боль — раз только такая плата тебя может устроить, только такой закон ты понимаешь и признаешь, а прощать не умеешь или не желаешь — что же, да будет так. Но если уж ты принимаешь какой-то закон, неважно, этот или любой другой, то будь добр быть последовательным и придерживаться его всегда, а не от случая к случаю, иначе это просто несерьезно... Мальчик стиснул зубы и поднял ножницы. Его лицо исказила жуткая свирепая гримаса. Этель стояла, не шевелясь, и спокойно наблюдала за ним. В следующее мгновение Винсент с криком «Нет!» упал на одно колено и яростным ударом вогнал ножницы в землю. Затем он сел, подтянув колени к груди и, сложив на них руки и уронив голову, принялся всхлипывать. Девушка, вздохнув, подошла к нему и, опустившись рядом, положила ему руку на плечо и проговорила: — Знаешь, Винсент, мне следовало бы сейчас сказать, что я очень рада тому, что ты принял именно такое решение. И я бы так и сказала, если бы была твердо уверена в том, что единственной причиной, почему ты решил поступить так, являлось то, что за время, которое я провела с вами, мне удалось заслужить твое хорошее отношение, и поэтому простить меня тебе намного проще, чем Алису. Но увы, я в этом не уверена и боюсь, что у этого решения могла быть и другая причина. Очень неприятная. Насколько она повлияла на него? В большей степени? Или самую малость? Или вообще являлась единственной? Ответ на этот вопрос можешь дать лишь ты. Мне же остается только гадать и надеяться на то, что я на самом деле ошиблась, и эта причина не играла никакой роли вообще. Ну или, на худой конец, очень маленькую роль... Потому что я бы скорее предпочла получить от тебя удар, чем узнать, что эта причина — единственное, что тебя удержало. Это было бы для меня не так больно. Ты понимаешь, о чем я говорю? Всхлипы затихли. Винсент отчаянно замотал головой. — Нет, не совсем? Хочешь, чтобы я назвала эту причину? Ну хорошо... Ты не ударил, потому что, посмотрев на меня, понял, что то, что я сказала тебе меня ударить, совсем не означало, что я позволю тебе это сделать. Ты понял, что если ты попытаешься на меня броситься с ножницами, то получишь отпор. И что тогда из этого бы следовало? А из этого бы следовало, что если кто-то причинит тебе боль, ты ему отомстишь, но только в том случае, если будешь знать, что этот человек не сильнее тебя и защититься не сможет. Если же обидчик окажется сильнее, его ты трогать побоишься и предпочтешь выбрать кого-нибудь послабее, кого-нибудь, кто не сможет дать тебе отпор, и отыграться на нем. Я же могу тебе дать отпор... Пока могу. Но это ненадолго. Я ведь мала ростом и не особенно сильна, а ты растешь и уже совсем скоро станешь выше и сильнее меня. Алиса тоже пока еще может тебя поколотить, если ты к ней сунешься. Но даже если бы я и Алиса не были способны постоять за себя сами, то есть еще господин Глен, который будет очень недоволен, если ты поранишь кого-то из нас. А вот кот сам за себя постоять не может, и за него тебе попадет меньше чем за Алису или меня. Именно поэтому ты и выбрал его, а не меня или Алису — хотел отомстить, но так, чтобы при этом самому слишком сильно не пострадать, и решил, что лучшим вариантом будет сделать это через того, кто слабее и кого будут меньше защищать. Вот как ты рассуждал тогда. И знаешь, ты в этом не одинок. В мире полно людей, которые в похожих ситуациях рассуждают точно так же. С некоторыми из них ты даже очень хорошо знаком. Тебе интересно узнать, кто они? Винсент всхлипнул и кивнул. Похоже, это можно было считать положительным ответом. — Все те люди, которые издевались над тобой и Гилом, когда вы жили на улицах Сабрии. Ну и, конечно же, те негодяи, от которых вас спас господин Джек. Винсент, прекратив всхлипывать, поднял голову и уставился на Этель. — Да-да, не удивляйся. Это именно так. Все они рассуждали точно так же, как и ты, когда решил убить кота. Все они хотели того же, чего хотел ты — выместить свою боль, ненависть, гнев, а может быть, и просто плохое настроение, но будучи отчего-то не в силах обратить все эти чувства против их настоящей первопричины, возможно, потому что ею был человек или обстоятельства, которые были сильнее их, они как и ты, решили выместить их на том, кто слабее. Потому что это безопаснее, потому что за это их не накажут или накажут не очень сильно. Да, я понимаю, возможно, ты мне не веришь и хочешь возразить, что причина всему твой красный глаз. Но это не так, Винсент. Красный глаз — это просто предлог. А та причина, о которой я сейчас говорю, и есть настоящая. Эти негодяи били вас из-за того, что вы были маленькими и слабыми и не могли за себя постоять, а значит на вас можно было безнаказанно выплеснуть свою злость. Не окажись рядом вы, они бы нашли кого-то другого, кто был бы слабее их, и сделали бы с ним то же самое, даже если бы его глаза не были красными. Придумали бы какой-нибудь другой предлог, а может быть, обошлись бы и вовсе без предлога. И наоборот, ни за что бы не полезли к вам, если бы вы выглядели сильнее их, или кто-то сильный мог бы за вас заступиться. Прости, что напомнила тебе об этом, но без этого было не обойтись. Но раз уж мы вспомнили, скажи, пожалуйста, тебе нравятся такие люди, или люди похожие них? Винсент, испуганно вжав голову в плечи, зашептал: — Нет, нет... нет... Я их всех ненавижу! Ненавижу! — Конечно нет, — вздохнула Этель. — Знаешь, а я ведь тоже терпеть не могу людей, которые имеют привычку вымещать злость на тех, кто не может ответить. Я считаю, что так себя ведут только подлецы. Но, к сожалению, мне тоже приходилось встречаться с ними, и я не понаслышке знаю, каково приходится их жертвам, и каково попасться на их пути, если ты слабее. Одним из них был мой кузен, который изводил меня все три года, которые я прожила с ним, потому что я бедная сирота, и заступиться за меня некому. Потом от меня решили избавиться и отправили в Лоутонскую школу для дочерей священнослужителей — благотворительное заведение, живущее на пожертвования — то еще было гиблое местечко, пока восемь лет назад не сместили директора. Большую часть пожертвований директор клал к себе в карман и на школу выделял лишь гроши, а потому мы частенько голодали — еды нам давали либо очень мало, либо такую отвратительную, что есть ее было невозможно, — и постоянно мерзли — на дровах экономили, и зимой в спальнях стоял такой холод, что спать там было все равно, что спать на улице. Когда мы говорили, изо рта вырывался пар, а вода в тазах для умывания замерзала. В этом чудном заведении люди, похожие на моего кузена, нашлись среди учителей, но жертвой в этот раз становилась любая воспитанница, попавшаяся им под руку, не только я, потому что все девочки были либо сиротами, либо из семей, находящихся в стесненных обстоятельствах. Так что хотя мне не пришлось пережить и половины из того, что пришлось пережить тебе, твою ненависть к подобным людям я могу понять. А теперь скажи мне, Винсент, хотел бы ты стать таким же, как они? Винсент закрыл лицо руками и отчаянно замотал головой. — Нет, не хочу! — И это понятно, никто не хочет быть таким, как тот, кого он ненавидит. И я тоже не хочу, — тон Этель снова стал жестким. — Я не хочу, чтобы ты вымещал свою злость на слабых и беззащитных. Я не хочу, чтобы ты стал таким, как эти люди, и постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы ты таким не стал. Но беда в том, что если ты продолжишь рассуждать так же, как ты рассуждаешь сейчас и поступать так, как ты поступил бы, если бы я тебе не помешала, то обязательно таким станешь. Ты просто займешь место этих людей и тоже начнешь причинять боль другим. Одна боль будет влечь за собой другую и постоянно множиться, таким образом создавая вечный замкнутый круг. Но зачем это нужно? Что в этом хорошего? Разве боли и так в мире недостаточно, чтобы еще и нарочно ее умножать? Пойми Винсент, то, что тебе причинили боль, не дает тебе права в свою очередь безнаказанно сеять ее вокруг себя. Это неправильно. Да, прожить без боли или совсем не причиняя ее невозможно, так уж устроен мир, но мы, испытав на себе, что это такое и как мало в ней приятного, должны хотя бы попытаться не приумножать ее без особой нужды. — Она перевела дыхание и тихо проговорила: — Ну что же, Винсент, ты совершил очень серьезный проступок и, конечно же, будешь наказан. Я пока еще не могу сказать, как именно — мне нужно подумать. И тебе тоже. Вытри слезы, ступай к себе в комнату, и хорошенько подумай обо всем, что я тебе сегодня сказала. Мальчик бросился прочь, размазывая на ходу слезы по щекам, а Этель подошла к несостоявшемуся орудию убийства и выдернула его из земли. Ладонь обожгло холодом, и Этель передернуло. Похоже, этот простой предмет обихода держать в руках ей еще долго будет неприятно. Девушка кое-как добрела до ближайшей скамейки и устало опустилась на нее. Во всем теле ощущалась разбитость, а голова гудела так, как будто ей только что пришлось столкнуться лбом с каменной стеной. В соседних кустах что-то зашуршало. — Кис-кис-кис, — рассеянно позвала она, но в ответ донеслось только злобное шипение. Вздохнув, Этель положила ножницы на колени и, откинувшись на спинку скамейки, закрыла глаза. Как получилось, что она проглядела «это»? Где были ее глаза? Почему она пропустила тот момент, когда «это» зарождалось в душе Винсента? Как она могла не заметить такое? Может, это случилось тогда, когда она узнала, что время от времени Винсент ломает игрушки, но не придала этому большого значения? Он же мальчишка — они вечно все ломают, а уж разворотить что-нибудь, чтобы посмотреть, как оно там внутри устроено — и вовсе святое дело. Не он первый, не он последний... Ей и в страшном сне привидеться не могло, что с игрушек он однажды перейдет на живых существ! Зарождалось... А зарождалось ли? Или не зарождалось, а уже было, но спало, ожидая своего часа? Нет, зарождения она не могла увидеть, просто потому что ее в то время не было рядом. До нее у Винсента был другой учитель. Жестокий, требовательный, не брезгующий никакими методами, чтобы донести до несчастных учеников свои правила. Чьи уроки вбиваются так крепко, что для того, чтобы их вымарать из памяти, требуются поистине титанические усилия. Этим учителем были улицы Сабрии. Им неведома жалость, и они ничего не прощают. Вот и Винсент не умеет прощать. Именно там он усвоил правило отвечать на боль еще большей болью. Переучивать всегда сложнее, чем учить с нуля, а после подобного «обучения» и тем более. Бывает, что уничтожить его последствия полностью и вовсе невозможно. Какой же наивной она была, считая, что одной ее любви и ласки будет достаточно, чтобы сделать это! До того, как пуститься в открытое плавание, Этель два года преподавала в школе, но ее ученицами были девочки из бедных семей и сироты, приученные быть тихими и смиренными. Справится ли она при ее-то небольшом опыте? Хватит ли у нее умения, терпения, твердости и изобретательности? Получится ли у нее научить Винсента прощать? Трудно научить тому, что и сама не особо умеешь. Она ведь так и не простила ни свою тетю, ни Джона. Не слишком ли самоуверенно и опрометчиво она поступила уже тогда, когда приняла предложение герцога Баскервилля взять на себя заботу о не совсем обычной девочке, несмотря на то, что с подобными детьми ей никогда не приходилось сталкиваться? Нет, как раз с Алисой дела были не так уж плохи, хотя после случившегося сегодня Этель уже ни в чем не была уверена. Может, для Баскервилльских детей было бы лучше найти кого-то более опытного? Будь на ее месте, например, мисс Агнес Грей (учительница иностранного языка в Лоутоне, единственная, у которой хватало смелости и силы характера заступаться за учениц, и которая стала для Этель на долгие годы хорошим другом и примером для подражания), с ее опытом и учительским талантом, наверное, у нее получилось бы лучше. Но нет, нельзя с полной уверенностью сказать, что кто-то с большим опытом обязательно бы справился. Ведь не существует волшебного метода, подходящего для любого ребенка, иначе всех без исключения трудных детей исправляли бы в детстве, и не существовало бы вырастающих из них неблагополучных взрослых. Нет, в каждом случае приходится искать свой подход, универсального рецепта нет. Даже мисс Грей, при всем своем даровании, два раза теряла место из-за того, что, несмотря на все ее усилия, у нее так и не получалось справиться с избалованными и испорченными воспитанниками. К тому же, опыт опыту рознь. Разве в Лоутонской школе не было учителей опытных, но при этом засушенных педантов, полагавших ниже своего достоинства вникать в чувства детей и считавших розгу средством от всех бед? А вдруг ей на смену придет кто-то в этом роде? Пусть даже он здесь не задержится, но отдать такому человеку детей даже на время? Да ни за что на свете! Что касается розг, то, возможно, и бывают случаи, когда они могут привести в чувства. Но Винсент не тот случай. Этель помнила его взгляд, когда она чуть было не дала ему пощечину. В нем смешались равнодушие, отрешенность, горькая насмешка и мрачное удовлетворение... Он словно говорил: «Бей, если тебе так хочется. Как будто бы твоя жалкая пощечина для меня что-то значит!» За свою короткую жизнь этому мальчику пришлось претерпеть столько побоев, что ими его не удивишь и тем более ни в чем не убедишь. Нет, телесные наказания исключены — потому что в лучшем случае они будут бесполезны, а в худшем... Не удержи она тогда руку — и этот мальчик был бы потерян для нее навсегда. Ее удар просто замкнул бы для него бесконечный круг страданий и причинения страданий. И ничто бы не смогло убедить его в том, что это — не единственный способ существования, что всегда отвечать болью на боль не правильно, что можно поступать как-то еще, а месть — это очень плохо. Сейчас у нее еще остается шанс разорвать этот круг, разрушить успевшее у него сложиться представление о жизни. И напрямую, одними поучениями, этого сделать не удастся. Нужно постепенно, исподволь, расшатывать основание, на котором зиждется это представление, демонстрируя примеры и поступки, которые в него не вписываются, удивлять, вынуждать сомневаться и обдумывать все заново. Потихоньку, по одному вытаскивать кирпичики, из которых оно сложено, заменяя их на новые, пока однажды на его месте не появится нечто совершенно иное, а от старого не останется и следа. — Этель, с вами все в порядке? — вернул ее в реальность внезапно раздавшийся рядом голос. Этель, вздрогнув от неожиданности, повернулась и обнаружила, что рядом с ней сидит герцог Баскервилль. — Господин Глен, простите мою невежливость, — она в смущении вскочила со скамейки. — Я задумалась и совсем не заметила, как вы подошли. — Пустяки, это вы простите меня. Я не хотел вам мешать, и тем более пугать, так что, пожалуйста, садитесь, — герцог Баскервилль поймал ее за руку и усадил обратно. — Я просто шел мимо и заметил, что у вас очень удрученный вид. На вас это очень непохоже — вы обычно так жизнерадостны и полны энергии. Вот я и забеспокоился и решил узнать, что случилось. Погодите... А что у вас с руками? Откуда эти царапины? — Глен поднес ее руку к глазам, чтобы получше рассмотреть. — А, это всего лишь кот, — смущенно пробормотала Этель, поспешно высвобождая из его руки свою ладонь, на тыльной стороне которой красовались четыре царапины. Про них она уже и думать забыла. — Чешир сегодня немного не в настроении, — добавила она и почти не погрешила против истины — трудно быть в хорошем настроении после того, как тебя чуть не убили, — и одернула рукав платья, чтобы скрыть царапины. Но это не очень помогло, скорее наоборот. — И у рукава оторвана манжета. Этель, что произошло? Девушка вздохнула. Нет, она бы все равно рассказала хозяину о произошедшем. В конце концов, в этом состояла одна из ее обязанностей, скрывать такие вещи она не имела права. Просто она собиралась это сделать не вот так, сразу, а выбрав подходящее время и подобрав нужные слова. Пока Этель рассказывала, Глен становился все мрачнее и мрачнее. Когда она закончила, он резко поднялся и проговорил: — Нет, это определенно слишком. Я немедленно сам займусь Винсентом. Обещаю, он получит то, что заслужил. Простите, Этель, мне очень неловко из-за того, что вам пришлось столкнуться с подобным. Этого-то она и опасалась. — Нет, господин Глен, пожалуйста, не надо! — Она отчаянно вцепилась в его локоть. — Здесь все не так просто, как кажется, и спешка не приведет ни к чему хорошему. Поверьте мне, в случае с Винсентом действовать надо с большой осторожность, иначе его можно просто-напросто погубить. Суровость, если она будет чрезмерна или применена неправильно, его ничему не научит и ни в чем не убедит, а только ожесточит еще больше. Прошу вас, позвольте мне самой определить наказание и решить, что делать дальше. Глен Баскервилль накрыл ладонью ее руку, все еще сжимающую его локоть. — Вы, как я вижу, знаете, о чем говорите. И что еще важнее, очень сильно переживаете за этого ребенка и искренне желаете ему добра. — Иначе и быть не может, господин Глен, — с жаром откликнулась Этель, разжимая пальцы и облегченно переводя дыхание. — Я очень хочу помочь Винсенту и сделаю для этого все, что в моих силах. — А раз так — пусть будет по-вашему. Поступайте, как сочтете нужным. Я всецело полагаюсь на вас, — произнес герцог, слегка улыбнувшись. До чего же это было странно... Еще пару минут назад она ощущала себя совершенно разбитой и потерянной, почти готовой в бессилии опустить руки. Но стоило ее хозяину улыбнуться, как она почувствовала невероятный прилив сил. Теперь ей казалось, что она справится с двумя дюжинами трудных детей, если потребуется. — Большое спасибо, господин Глен. Обещаю, я не подведу вас и не обману вашего доверия, — сказала Этель, взглянув ему в глаза, и взгляд ее был полон признательности и решимости. Лицо герцога снова приняло обычное невозмутимое выражение, и он проронил как бы между прочим: — Этель, перед тем, как приступить к этой несомненно трудной задаче, не хотели бы вы немного отдохнуть и развеяться? Тем более завтра выходной. Вам, насколько мне известно, нравится творчество Джакомо де Росси? На этой неделе в оперном театре ставят «Иоланту», я присутствовал на премьере буквально позавчера и могу с уверенностью сказать, что эта опера определенно заслуживает расточаемых ей хвалебных отзывов. Билеты, конечно, разлетаются очень быстро, однако директор театра — мой старый знакомый, и если бы вы захотели пойти, я бы поговорил с ним. У него есть привычка придержать на всякий случай пару-тройку билетов, и один он мне бы уж точно уступил. Этель улыбнулась и покачала головой. — Господин Глен, вы невероятно добры. Однако, увы, на этот раз я вынуждена отказаться от столь щедрого подарка. К сожалению, на завтра у меня немного другие планы. — И какие же? — осведомился герцог, удивленно приподняв брови. — Нет, можете не говорить. Судя по вашему взгляду, вы определенно уже что-то придумали насчет всей этой ситуации с Винсентом. О да, вижу, что я прав. Едва переведя дыхание, уже снова готовы ринуться в бой, и это при том, что еще минуту назад на вас лица не было. Вы явно не из тех, кого трудности способны надолго сломить. Сломить? — задумчиво повторил он и хмыкнул. — Нет, вы как стальная пружина, которую чем сильнее сожмешь, тем с большей силой она распрямится. Пожалуй, ни разу в жизни мне не доводилось встречать существо столь хрупкое и несгибаемое одновременно... Что ж, в таком случае, искренне желаю вам удачи. И знайте, — добавил он, поднявшись и обернувшись к ней перед тем, как уйти. — Если вам вдруг понадобится моя помощь, обращайтесь ко мне без всякого стеснения. Вы ее обязательно получите. Этель проводила своего хозяина взглядом до конца аллеи и вернулась к своим размышлениям. До чего же ей было стыдно! Несгибаемая... Это она-то? Нет, она была рада тому, что господин Глен о ней столь высокого мнения. Но вот только мнение это было совершенно не заслуженным. Мисс Грей случалось работать в семьях, где родители не помогали ей ничем, а только требовали, и одновременно с этим сами же поощряли детей к дурному поведению и запрещали их наказывать за проступки... Однако мисс Грей все равно боролась до последнего. А она, Этель, чуть было не поджала хвост, столкнувшись с первыми трудностями. И это при том, что хозяин к ней так добр и в любой момент готов помочь! Господин Глен... Поначалу он относился к ней крайне прохладно. За первые месяцы ее жизни в поместье они не обменялись и десятком слов. По утрам при первой встрече герцог ограничивался приветственным кивком, едва скользнув взглядом по ее лицу, а если после этого им случалось еще раз столкнуться друг с другом в течение дня, просто проходил мимо, как будто бы и вовсе не замечая. Временами по вечерам он спускался в гостиную, когда она была там с детьми, но опять-таки за весь вечер не произносил ни слова. Чаще всего он брал книгу и погружался в чтение, а иногда и вовсе дремал. Несколько раз господин Глен приходил в классную комнату понаблюдать за занятиями, и во время каждого из этих посещений Этель ощущала холодок легкого волнения, но отнюдь не из-за того, что она боялась вести уроки при посторонних, совсем нет — к этому она была вполне привычна. После того, как директора сместили, на протяжении нескольких лет, не менее, чем два раза в год, в их школу из столицы приезжали комиссии с проверками. Такое беспокойство о качестве работы школы и жизни учениц со стороны столичных чиновников, конечно, было весьма похвальным, но несколько запоздалым. Было бы намного лучше, если бы оно проявилось гораздо раньше — тогда, быть может, меньше учениц умерло бы от разразившейся там эпидемии, которая и привлекла внимание общественности к школе и привела к отставке директора. Этель за два года, пока она работала учительницей, приходилось много раз давать открытые уроки, так что подавлять свой страх и держаться уверено она умела. Причиной ее волнения являлось любопытство — ей было интересно, что скажет его светлость, когда урок закончится. Каково будет его мнение о ней и ее работе? Когда стрелки часов указывали на близкое завершение занятия, у девушки невольно замирало дыхание. Но увы, всякий раз ее ждало разочарование. Ее хозяин уходил молча, не сказав ей абсолютно ничего — ни хорошего, ни плохого, и в дальнейшем на уроках почти совсем не появлялся. Что ж, похоже, ей следовало посчитать подобное поведение свидетельством того, что хозяина все устраивает и нареканий у него к ее работе нет (а иначе что она тогда до сих пор делает в этом доме?) и на этом успокоиться. Со всеми людьми, которые когда-либо встречались на ее пути, Этель стремилась налаживать дружеские отношения. Если это было возможно, конечно, и если к этому не имелось препятствий в виде сильных несовпадений во взглядах и характерах. Но раз господин Глен решил избрать столь холодную и отстраненную манеру поведения, то пытаться наладить с ним чуть более теплые отношения не было никакого смыла. Более того, такие попытки с ее стороны смотрелись бы крайне неуместно. В конце концов, он ее наниматель, а не ровня. Разумнее было принять положение вещей таким, какое оно есть. Но Этель отчего-то это сделать никак не удавалось. За время, проведенное в поместье, она на основе разговоров других его обитателей и собственных наблюдений пришла к выводу о том, что ее хозяин — человек очень одинокий. Нет, затворником Глен Баскервилль не был, его одиночество было в большей мере внутренним, — он водил достаточно знакомств в высших и артистических кругах и даже временами устраивал званные вечера и балы, на которые всегда являлось большое количество гостей. Однако было видно, что у него самого эти мероприятия особого воодушевления не вызывали, и устраивал он их исключительно потому, что так было принято. Даже в окружении множества людей, в самом центре веселого празднества он все равно оставался оторванным от всего мира, как бы заключенный в невидимый кокон отчуждения, через который не дано было пробиться никому. Исключение составлял разве что младший сын виконта Безариуса, на правах лучшего друга практически поселившийся в поместье Баскервиллей. Но даже ему герцог Баскервилль, похоже, полного доверия не оказывал. «К господину Глену нельзя так просто приблизиться», — горько усмехнувшись, говорила Лотти, а Этель недоумевала. Неужели ему действительно хорошо вот так? До чего же, должно быть, тяжело и тоскливо жить, почти полностью отказывая себе в душевной близости с другими людьми и человеческом тепле! А потом, наблюдая за тем, как ее хозяин говорит о чем-то с Гилом, и замечая, каким мягким и ласковым становился в такие минуты взгляд этого замкнутого и неприступного человека, она недоумевала еще больше. Что-то здесь явно не сходилось. Почему Глен Баскервилль выбрал для себя такую жизнь и по своей ли воле он это сделал? А эти вечера, которые он проводил в гостиной с ней и с детьми... Не были ли они попытками восполнить недостаток того самого человеческого тепла? Чем больше она об этом думала, тем сильнее становилось ее беспокойство. У Этель неуютно и зябко сжималось сердце, когда она размышляла о своем хозяине и его одиночестве. Хотя она не отдавала себе в этом отчета, ее неудержимо влекло к нему. Ей хотелось прорваться через неприступную стену отчуждения, отделяющую его от нее, и хотя бы ненадолго вытащить Глена Баскервилля из холодной пустоты, которой он по какой-то причине сам себя окружил. Однако долгое время она не решалась ничего предпринимать. Вдруг она ошибается, и хозяин от такого положения вещей совершенно не страдает. Меньше всего ей хотелось показаться ему назойливой. Нет, риск был слишком велик. Однако до конца отбросить мысль о том, чтобы попытаться хотя бы чуть-чуть сгладить одиночество своего хозяина, ей так и не удалось. Она снова и снова возвращалась к ней, и как раз ее обдумыванием она была занята, когда однажды вечером случайно столкнулась на лестничной площадке с господином Гленом. Этель присутствовала на балах всего два или три раза — когда кто-то из гостей вдруг изъявлял желание посмотреть на воспитанников герцога, она приводила Винсента и Гилберта, а потом садилась в каком-нибудь дальнем уголке и ждала, пока мальчишек не отпустят, чтобы отвести их спать. Гувернантка — не прислуга, она образованна и происходит из хорошей, пусть бедной семьи, однако леди в полной мере считаться тоже не может. Настоящие леди не должны зарабатывать сами себе на жизнь наемным трудом, а гувернантка вынуждена это делать, и это очень сильно понижает ее статус в обществе, а потому быть на равных со знатными и богатыми девушками она не может, и находиться на виду ей не пристало. Этель, честно говоря, ничего подобного и не хотела. Никакого удовольствия она от необходимости присутствовать на балах, пусть даже и короткое время, не получала. Что ни говори, а в том, что тебя с ног до головы обсуждают юные аристократки, приятного очень мало. К счастью, предметом обсуждения ей пришлось побыть только один вечер, потому что обсуждать, в общем-то, было особо и нечего. «Рыжая», «веснушки», «некрасивая», «маленькая» (если ей не показалось, то откуда-то даже донеслось «пигалица») — все это она о себе уже знала и слышала за свою жизнь не раз. И похоже, в тот первый вечер это услышал еще кое-кто. По крайней мере, на ее взгляд, уж слишком странным казалось то, что именно в конце следующего за этим бала произошел жуткий переполох, вызванный тем, что кто-то подбросил в дамскую гардеробную живого ужа. Визг тогда поднялся такой, что в ушах потом еще долго звенело. Если это и было всего лишь совпадением, то каким-то очень подозрительным. Гилберт и Винсент предъявленные им обвинения встретили возмущениями оскорбленной невинности и обиженными взглядами безупречно честных глаз. Наказывать, не имея на руках прямых доказательств, Этель считала неправильным, так что в тот раз она ограничилась строгим выговором. Теперь же у нее не осталось никаких сомнений ни в том, что совпадением этот случай не был, ни в том, кто все это устроил. Однако в этот вечер ее присутствия в зале не требовалось, а потому Этель уложила мальчиков спать как обычно и пошла укладывать Алису. Спускаясь по лестнице, она заметила своего хозяина на лестничной площадке ниже. Господин Глен стоял спиной к перилам, сложив руки на груди, погруженный в глубокую задумчивость. Это было странно — он ведь должен быть в зале вместе с гостями, а не здесь, да еще и в полном одиночестве. Когда Этель, проходя мимо него, ненадолго остановилась, чтобы сделать реверанс, как того требовали правила вежливости, он поднял голову, взглянул на нее, а потом снова отвернулся. И было в его спокойном, чуть усталом взгляде что-то такое, чему она не могла дать определение, но это что-то стало побудительной силой, подтолкнувший ее наконец принять решение: я должна рискнуть. Этель сама, первая, обратилась к нему, когда он на следующий вечер пришел в гостиную — принялась с непринужденным видом рассказывать об успехах детей в обучении. Дети, оказавшиеся совсем не прочь похвастаться, радостно ее поддержали, не упуская возможность прокомментировать ее рассказ всякий раз, когда она им такую возможность предоставляла, и наперебой спрашивали мнение господина Глена по поводу того или иного своего достижения. Господин Глен, неожиданно для себя превратившийся из стороннего наблюдателя в сосредоточение всеобщего внимания, заметно смутился и отвечал мало и неохотно. Под конец Этель даже забеспокоилась — а не перестаралась ли она часом? Вдруг ему все это очень сильно не понравилось и спускаться в гостиную посидеть с ними он больше не будет? Нет, вряд ли — разговорить его, конечно, не удалось, но недовольства с его стороны тоже не наблюдалось. Однако до следующего вечера она все равно была как на иголках. К счастью, ее опасения не оправдались. Хозяин пришел как обычно, однако в этот раз она решила его не беспокоить и снова предприняла попытку побеседовать с ним только спустя несколько дней. К тому времени успехов скопилось не достаточно много, но Этель все равно нашла средство для того, чтобы не дать беседе затухнуть. С принесенных с собой вышивок Алисы и рисунков Гила она потихоньку переводила разговор на тему живописи в целом, с выученного Винсентом сонета на другие произведения, принадлежащие тому же поэту. Конечно, долго подобные разговоры вести она не могла, иначе дети бы начали скучать, однако своей цели — заставить хозяина хотя бы немного выглянуть из своей раковины, ей со временем все-таки удалось достичь. С каждым разом он говорил все больше и охотнее. Более того, в какой-то момент господин Глен начал... Нет, «искать ее общества» в данном случае было бы слишком сильным выражением. Он просто все чаще стал первым обращаться к ней. Так, встретив ее случайно в саду, он уже не проходил мимо с непроницаемым видом, а мог присоединиться к ней, чтобы продолжить незаконченный накануне разговор. И теперь его взгляд, когда он смотрел на нее, казался намного теплее, чем в первые дни их знакомства. Похоже, он счел Этель интересным собеседником, чему она, разумеется, была несказанно рада. Она гордилась тем, что ей удавалось его заинтересовать и развлечь, и что эти беседы были ему приятны. Кроме того, Этель обнаружила, что их взгляды на то или иное явление довольно часто совпадали. Эта весьма приятная неожиданность тоже не могла не согревать ей душу и, судя по блеску, который иногда появлялся в глазах герцога — ему тоже. Однако случалось им и поспорить, но ей казалось, что это ему тоже нравится, поэтому спорила она с ним горячо и без всякого страха, увлеченно доказывая свою точку зрения. Такая прямота и дружеская откровенность, похоже, привлекали господина Глена. Со временем он постепенно стал открываться ей все больше, однако разгадать ту загадку, которая мучила ее, у нее пока так и не выходило, но это ее расстраивало не так сильно, как могло бы. И на то была своя причина. По мере того как он все больше и больше открывался ей, Этель все чаще и чаще переходила с активной роли на роль внимательной и восхищенной слушательницы. Да, для своего положения она была достаточно образованна, знала два иностранных языка и владела всеми знаниями, необходимыми для того, чтобы успешно выполнять свою работу — обучать детей из семей, принадлежащих к среднему и высшему сословию. Однако она знала очень мало того, что выходило бы за эти пределы, так что ее кругозор все же был несколько ограничен. Этель, конечно, пыталась его расширять, но, к сожалению, до встречи с герцогом Баскевиллем у нее для этого было слишком мало возможностей. Во время работы в школе только на каникулах у нее получалось находить немного свободного времени для самообразования, да и количество книг, которое она могла раздобыть, было сильно ограниченным. Господин Глен обладал куда более широкими познаниями, от него она узнавала об идеях и книгах, о которых она никогда не слышала, о художниках и композиторах, о существовании которых понятия не имела, о неведомых ей обычаях людей из далеких стран. Временами рядом с ним она превращалась обратно из учительницы в ученицу. Очень часто господин Глен советовал ей взять в библиотеке ту или иную книгу, и после того, как она ее прочитывала, они обсуждали ее вместе. Всякий раз он выслушивал ее мнение и мысли с исключительным вниманием и охотно пояснял, если что-было ей не совсем понятно. Его ум, глубокомыслие, способность тонко чувствовать прекрасное восхищали ее. Этель про себя сравнила душу своего хозяина с запечатанной шкатулкой, полной драгоценностей, чью крышку временами милостиво ненадолго приоткрывали для нее, чтобы она могла бросить быстрый взгляд на хранящиеся там богатства. Однако чем дольше они общались, тем сильнее она ощущала, что краткого взгляда ей недостаточно. Ей хотелось видеть больше, и она надеялось, что однажды придет день, когда ей это будет позволено. Этель чувствовала, что ее все сильнее влечет к Глену Баскервилю, и ей очень хотелось верить в то, что он, со своей стороны, тоже испытывает к ней нечто подобное. Этель решительно отогнала от себя эти явно неуместные и глупые мысли. Что-то уж слишком она замечталась, и причем явно не о том, о чем следует. А между тем время уходит. Время, которое лучше было бы потратить на свою работу, а не на бесплодные грезы о том, что человек, отделенный от нее непреодолимой сословной пропастью, якобы мог увлечься ею — некрасивой и нищей гувернанткой. Итак, Этель Дженкинс против улиц Сабрии. Пока улицы уверенно вели счет, но сдаваться она не собиралась. Ей предстояло бороться за своего воспитанника, предстояло искать его неустанно день и ночь, как добрый пастырь из притчи, которую рассказывал ей отец, искал свою пропавшую овцу. «И однажды, Винсент, я найду тебя. Обязательно найду»,— поклялась она самой себе. В поместье Этель вернулась полная воодушевления и боевого задора. Она не знала, что все результаты ее трудов, всё, чего ей удастся добиться, будет в итоге уничтожено за один день катастрофой под названием «Сабрийская трагедия». Как, впрочем, и ее собственная жизнь. И даже Чешир в тот несчастный день все-таки останется без глаз.