В погоне за прошлым

На следующее утро стук в дверь разбудил Гилберта и Винсента гораздо раньше, чем это обычно бывало по выходным дням. Войдя в комнату, Этель первым делом бросилась к окну. Воскликнув «Всех с добрым утром!», она решительно распахнула шторы, впуская в комнату солнечный свет, а затем принялась обходить кровати и тормошить детей. Мальчишки, потягиваясь и отчаянно зевая, неохотно выползали из-под одеял, а гувернантка стояла над ними с суровым видом, уперев руки в бока, и поторапливала: — Подъем, господа! Подъем! Побыстрее, пожалуйста, — у нас сегодня очень много работы. — Доброе утро, Этель, — протирая глаза, дружелюбно откликнулся Гил. — А который сейчас час? Что-то вы, по-моему, рановато пришли. Сегодня же, вроде бы, выходной. Ой, а зачем вы так странно оделись? На гувернантке поверх платья был надет широкий рабочий фартук, а волосы она тщательно убрала под косынку. — Чтобы не замарать одежду во время работы. И вам сейчас тоже придется одеться точно так же, — с этими словами Этель положила на кровать перед каждым из братьев по аккуратно сложенному фартуку и косынке. — Работы? Этель, ну вы что? Какая еще работа! У нас же сегодня вы-ход-ной! — Гил предпринял попытку воззвать к ее благоразумию, но безуспешно. — Сегодня мы все вместе идем красить ограду вокруг особняка, и это не обсуждается. — Что, прям всю-всю ограду? — потрясено округлил глаза Гил, не веря своим ушам. — А почему? Винсент все это время угрюмо молчал, опустив голову, и с чрезмерной пристальностью изучал свои сложенные на коленях руки. — Потому что я так сказала, — отрезала Этель. — Гил, ты задаешь слишком много вопросов. Даю вам двадцать минут на одевание и умывание и жду вас в коридоре. И не вздумайте улизнуть — а то я очень сильно рассержусь. Однако на этом сюрпризы не закончились. В коридоре вместе с гувернанткой братьев ожидала Алиса, одетая точно так же — в фартук и косынку. Увидев Гилберта и Винсента, она ткнула в них пальцем и завопила: — А ну, признавайтесь, малахольные! Кто из вас умудрился так накосячить, что наказали нас всех? — Алиса! — прикрикнула на нее Этель. — Немедленно опусти руку! Разве ты не знаешь, что показывать на людей пальцем невежливо? И сколько уже можно повторять, чтобы ты следила за своей речью? Разве так должна разговаривать юная леди? Алиса сделала кислое лицо, неохотно присела в реверансе и процедила: — Уважаемые джентльмены, не будете ли вы любезны объяснить, что именно явилось причиной столь внезапно постигшей нас кары? — А потом, повернувшись к Этель, тихо спросила: — Так пойдет? — Да, так уже лучше, — со вздохом ответила Этель. Алиса снова повернулась к мальчикам. — Ну? — Отстань! — буркнул Винсент и отступил за спину брата. Алиса возмущенно повернулась к Этель. — Нет, вы это слышали? И чего ради я вообще перед ними распиналась? — Винсент! Алиса! Пожалуйста, постарайтесь быть хотя бы немного повежливее друг к другу! — А что я? Я вежливая! Вы слышали, как я вежливо у них спросила! Он первый начинает! — А пусть она поменьше выпендривается! — Этель, вот только не говорите, что нам придется работать вместе с ней! Этель, хлопнула в ладоши, призывая всех к порядку. — Дамы и господа, немедленно прекратите этот галдеж! Да, Гилберт, вы будете работать вместе. Надеюсь, совместный труд научит вас находить друг с другом общий язык. А сейчас мы быстро и без лишних разговоров идем завтракать. Завтракать мы сегодня будем не в столовой, а на кухне, и так как кухарки еще не проснулись, нам придется самим себя обслуживать. После мы пойдем в кладовую за кистями и краской. Повернувшись, она кивком головы велела всем следовать за собой, и повела детей в то крыло, где находилась кухня. По дороге Винсент легонько дернул за рукав своего брата и прошептал: — Это я виноват. Из-за меня Этель рассердилась, — и снова, опустив голову, уставился себе под ноги. Гилберт удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал. — А это что? — Овсянка, сэр, — бросила Этель. Гилберт недовольно повертел тарелку. — А кроме нее что, совсем ничего нет? — Пока нет. Я же говорила, кухарки еще не проснулись, а я ничего, кроме овсянки, готовить не умею. — Что, даже колбасы не будет? — хмуро осведомилась Алиса. Винсент, продолжая хранить мрачное молчание, угрюмо ковырял в тарелке ложкой. — После я вам дам каждому по яблоку, но пока это все. Но ничего страшного — между прочим, овсянка — очень сытное и полезное для здоровья блюдо, так что не стоит крутить носом. Время, отведенное на завтрак, истекает — она бросила взгляд на часы, — через двадцать минут, а потому советую не рассиживаться. Учтите, не поедите как следует сейчас — будете ходить голодными до обеда. Взглянув на Этель и убедившись, что она действительно не шутит, все уткнулись в тарелки и стали поспешно уплетать овсянку за обе щеки.

***

— Господин Глен, доброе утро! Вам повезло, что я и Алиса не с пустыми ведрами — а то мы могли бы запросто испортить вам день. Вышедший прогуляться перед завтраком Глен окинул удивленным взглядом спешащих к нему навстречу Этель, Алису, Гилберта и Винсента. Все четверо были одеты в фартук и косынку, и каждый нес в одной руке длинную кисть, а в другой — ведро с краской. — Этель, а что вы, собственно, собрались делать? Этель остановилась рядом с ним и, заправив выбившуюся прядь волос и переведя дыхание, ответила: — Так как в последнее время взрывоопасные ситуации стали возникать с удручающей частотой, я решила, что было бы весьма полезно поучиться направлять идущий на них избыток энергии в более созидательное русло. Например — на какую-нибудь полезную работу. А почему бы нет? К тому же, как известно, ничто не объединяет так, как совместный труд, и в нашем случае это более чем кстати. Немного подумав на этот счет, я отправилась к мажордому, чтобы узнать, какие работы по поддержанию поместья в порядке на данный момент необходимы. Оказалось, что в ближайшее время он собирался нанять рабочих для покраски ограды, и я попросила его перепоручить в воспитательных целях эту работу нам. Увидев промелькнувшее в глазах хозяина сомнение, она добавила: — Не волнуйтесь, если ограда с первого раза будет покрашена плохо, мы перекрасим ее. Если и второй раз ничего не выйдет, мы перекрасим снова — и так до тех пор, пока она наконец не приобретет надлежащий вид. Позади раздался разочарованный вой. — А стоимость потребовавшихся для этого лишних ведер краски вы можете вычесть у меня из жалования. Этель перехватила ведро поудобнее и двинулась дальше, а за ней потянулись остальные, обиженно бурча и время от времени оглашая воздух недовольными возгласами: — Так нечестно! — Я протестую! — Это негуманно! — Этель, вы эксплуатируете детский труд! — Дядя Освальд, ну хоть ты скажи ей! Однако Освальд оказался неумолим. — Ничего не знаю. Я еще в самый первый день вас всех предупредил, что мисс Дженкинс вы должны слушаться как меня самого, — отрезал он. — Господа и дамы, потише! Некоторые люди еще спят! — окликнула детей Этель, посмеиваясь про себя. Похоже, идея со сплочением посредством труда потихоньку начинает работать — вот уже Алиса и Гилберт проявляют завидную солидарность. Освальд проводил процессию задумчивым взглядом, а потом, немного поразмыслив, скинул камзол, засучил рукава рубашки и отправился следом. Поравнявшись со всеми, он на ходу выхватил ведра у Этель и Алисы.

***

Джек, привлеченный донесшимся до него гомоном, с любопытством выглянул из беседки и помахал рукой. — Эй, а куда это вы все собрались? И почему без меня? — Доброе утро, Джек! — помахала ему Алиса. — А мы идем красить ограду. Этель нас так наказала за то, что мы плохо себя ведем. Джек хотел ей что-то ответить, но в следующий момент осекся и удивленно фыркнул. — О, а дядя Освальд что, тоже плохо себя вел? Ай-яй-яй, дружище, как тебе не стыдно! Освальд в ответ только хмыкнул и отвернулся. — Ой, а я хочу с вами! Этель, накажите, пожалуйста, и меня! Я ведь тоже ужас какой непослушный и постоянно плохо себя веду. Правда-правда! Этель с сомнением посмотрела на него. С присоединением Джека воспитательные работы рисковали превратиться в балаган, но отказывать тоже было как-то неловко. — Хорошо, господин Безариус. Сходите, пожалуйста, в кладовую — там еще должны остаться кисти и краска. — Есть, мэм! — отсалютовал ей Джек, а затем, как и Освальд, скинул камзол и закатал рукава. — Это я мигом. Одна нога здесь, другая там. Спасибо, Этель, вы просто прелесть! И действительно, — не прошло и десяти минут, как он их нагнал, весело отдуваясь, с ведром в руке и кистью на плече. Когда они дошли до ограды, Этель оглядела всех и сказала: — А теперь, дамы и господа, приступаем. Предупреждаю еще раз — работать на совесть, не баловаться и на ограде не рисовать. Если кто-нибудь вздумает написать на ней что-нибудь нехорошее, будет красить еще одну в одиночку — благо, в собственности дома Баскервиллей находится много строений, так что оград хватит на всех. Джек Безариус, в то время как раз выводивший на столбе «О+Э =», поспешно заводил кисточкой, затирая надпись. Работа шла бодро и, в целом, успешно, сопровождаемая смехом, шутками и веселыми перебранками. Только один раз Этель заметила нечто странное. Алиса, первое время бойко обменивавшаяся замечаниями с Джеком и колкостями с мальчишками, в какой-то момент резко замолчала. Этель, проходя мимо нее, заметила, что она замерла, глядя на лежащую на ее ладони кисть, как будто в первый раз ее увидела. На вопрос что с ней, Алиса лишь моргнула, покачала головой, неуверенно коснулась кистью ограды и дальше красила молча. В полдень Этель объявила о том, что пришло время обедать. Дети и Джек с криком «Ура, свобода!» наперегонки побежали к поместью, сама же она осталась, чтобы обойти ограду и проверить работу. В одном месте Этель задержалась чуть дольше, потому что кое-что привлекло ее внимание. Приподняв нижние ветки кустов, она обнаружила, что то, что при первом взгляде она приняла за пролитую краску, оказалось выведенной на земле надписью: «Простите, Этель». Девушка улыбнулась. — Я смотрю, вас можно поздравить с победой? — Глен стоял рядом с ней и тоже, склонившись, рассматривал надпись. Этель выпрямилась, повернулась к нему и покачала головой. — Нет, господин Глен, слишком рано. Это далеко еще не победа, а так, маленький отвоеванный кусочек земли. До победы еще далеко. Немного помолчав, Этель обратилась к своему хозяину. — Господин Глен, спасибо за то, что вызвались помочь — думаю, для детей это послужит хорошим примером. — Не стоит благодарности. Я просто решил, что с моей стороны было бы не лишним проследить за тем, чтобы они не поубивали друг друга и вас заодно. — Ну, думаю, до этого бы дело не дошло, — рассмеялась она. — Но все равно спасибо за беспокойство. Внезапно герцог Баскервилль протянул руку и медленно провел ладонью по ее щеке. — Господин Глен? — испуганно выдохнула девушка, чувствуя, как щеки заливает жаркий румянец. — Краска, — бесцветным голосом пояснил он и отвернулся. — У вас на щеке было пятно. — Спасибо, я не заметила, — смущенно пробормотала Этель. — О, а у вас вся рубашках в пятнах. Какая жалость, похоже, ее придется выбросить. — Пустяки. — Ну что же, давайте смотреть дальше... — Этель, чтобы избавиться от смущения, поспешно вернулась к инспекции. — А вот здесь покрашено как-то не очень хорошо, если я не ошибаюсь, на этом участке... — …стоял Джек. — закончил Глен Баскервилль. — Когда вернется, лично выдам краску и кисть и отправлю перекрашивать, чтобы впредь, если уж вызвался что-то делать, делал это как следует.

***

Два дня спустя, Этель, возвращаясь вечером от Алисы с корзиной для рукоделия в руках, наткнулась в коридоре возле своей комнаты на Винсента. Мальчик стоял рядом с дверью, прислонившись к стене, опустив голову и сложив руки на груди и, похоже, раздумывал, стоит постучаться, или нет. Заметив Этель, он попытался развернуться и уйти, но та окликнула его: — Винсент, ты, случайно, не меня ждешь? Если да, то заходи, не стесняйся, — она открыла дверь и зашла в комнату, и Винсент неуверенно проследовал за ней. Когда дверь закрылась, мальчик замер на месте, исподлобья настороженно наблюдая за Этель. Он хотел что-то сказать но, взглянув на нее еще раз, замялся, явно не зная, с чего начать. Тем временем Этель поставила корзину с рукоделием на небольшой круглый столик перед креслом и повернулась к нему. — Ты не будешь против, если я попрошу тебя помочь? — она кивнула на корзину. — Алиса, вместо того, чтобы выполнить к сегодняшнему уроку задание по вязанию, играла клубками с Чеширом и спутала все нити. Мне не помешал бы кто-нибудь, кто будет их придерживать, пока я распутываю, и помогать сматывать обратно в клубки. Винсент с видимым облегчением кивнул, явно радуясь этой внезапной отсрочке. Девушка села в кресло, а он взял стул и устроился напротив нее. Этель неторопливо передавала ему то одну нить, то другую, показывая, где и как надо придерживать, и украдкой наблюдала за ним, с удовлетворением отмечая про себя, что размеренная работа производила на него успокаивающее действие — он постепенно подстроился под ее ритм, и его движения, поначалу нервные и порывистые, стали более плавными, а плечи расслабились. Наконец Винсент успокоился настолько, что сам решил заговорить о том, что волновало его и заставило придти к ней. — Этель, вы видели? — неуверенно начал он и замолчал. — Да, я видела. На этот раз извинения принимаются. Но если попробуешь повторить что-нибудь подобное еще раз... Ну, я думаю, ты и сам понимаешь. Винсент кивнул и они продолжили распутывать нитки в молчании. — Ну вот и все, спасибо, — Этель, смотала последний клубок и аккуратно положила его в корзину, а затем перевела взгляд на своего воспитанника и спокойно произнесла: — Винсент, может быть, ты хотел бы сказать что-то еще? Если да, то говори, не бойся — я готова тебя выслушать. — Да, я хотел сказать... Хотел сказать, что я долго думал, но никак не могу понять... — и он снова прервался на полуслове. — И что же именно ты не можешь понять? — Вас, Этель. — Меня? — с легким удивлением, но также спокойно переспросила она. — Да, вас. После того, что я сделал, вы должны были презирать меня. — Должна? — Да, должны — я ведь плохой, я должен быть вам отвратителен. Так почему вы не презираете меня? Вы немного позлились, но только в самом начале, потом были очень строги, а сейчас и вовсе ведете себя так, как будто ничего и не произошло. И сколько бы я не пытался, сколько не наблюдал, я не чувствую от вас ни отвращения, ни презрения, и я не понимаю, почему? Не может же быть, что их в вас действительно просто-напросто нет! Но это еще не все, что я не могу понять. Я должен был радоваться тому, что вы не приказали ни высечь меня, ни бросить в подземелье, а всего лишь заставили работать, но отчего-то не мог. Вместо этого у меня было какое-то странное чувство. Мне было не по себе, но я не мог понять, почему. «Это, молодой человек, называется «муками совести», — подумала про себя Этель, но вместо этого сказала совсем другое. — Ты хочешь, чтобы я все тебе объяснила? Мальчик кивнул и, подобравшись, напряженно уставился на нее, ожидая ответа. Этель глубоко вздохнула, как будто бы готовясь к продолжительной речи, а потом, хитро улыбнувшись, обронила: — Нет. — Что значит, «нет»? — озадаченно переспросил ее Винсент. — «Нет» означает, что я не стану ничего объяснять. Готовые ответы, какими бы правильными они не были, как показывает опыт, имеют свойство легко забываться и западают в душу намного слабее, чем те, которые мы находим собственными усилиями. Ты — умный мальчик, так что постарайся найти ответы на заданные тобой вопросы сам. Без всяких сомнений, тебе это по силам, просто подумать придется немного подольше. Ну а как только что-нибудь надумаешь, приходи ко мне поделиться своими соображениями. Я их с удовольствием выслушаю в любое время. Можешь начать даже прямо сейчас, если у тебя уже есть чем поделиться. Мальчик немного подумал, а потом фыркнул и проговорил: — Ладно, попробую... Наверное вы так себя вели просто потому, что вы странная... Этель рассмеялась. — Нет, вернее не совсем. Попробуй еще раз — количество попыток не ограничено. — Так не честно... Винсент надулся, а потом поинтересовался: — Может, тогда хотя бы ножницы мне вернете? — Ножницы я тебе тоже не верну, — ответила Этель с безмятежной улыбкой. — Но хорошо, что ты сейчас об этом заговорил. Если бы ты этого не сделал, я бы точно забыла, что у меня для тебя кое-что есть. — С этими словами она извлекла из ящика стола папку и небольшую картонную коробку и протянула ему. — Это тебе. Держи, дарю. Винсент принял подарки с некоторым недоверием, но получив от Этель поощряющий взгляд, все-таки приступил к знакомству с их содержимым. Лицо его вытянулось. — Этель, это что? — с недоумением спросил он. — Разве ты не видишь — мелки, — невозмутимо ответила Этель. — И набор рисунков для раскрашивания. — Нет, Этель, вы серьезно? — чуть не завопил Винсент. — Вы, что, правда, хотите чтобы я раскрашивал рисунки? Да вы издеваетесь! Я ведь уже не такой маленький! Для чего мне они? — Помнишь, я говорила о необходимости учиться направлять энергию в созидательное русло? Вот для этого они и нужны. Каждый день тебе необходимо будет приносить и показывать мне по четыре рисунка. Кроме того, ты должен будешь брать дополнительный рисунок и тщательно раскрашивать, уделяя особое внимание мелким деталям, всякий раз, когда тебе захочется что-то порвать или сломать. Винсент несколько раз молча перевел взгляд с коробки на папку, на лицо Этель и обратно, а потом сжал папку и, усмехнувшись, проговорил: — Вы и представить себе не можете, как мне сейчас хочется вас возненавидеть. И я честно пытаюсь это сделать, но затем смотрю на все это, — он кивнул на коробку и папку — и у меня не получается. Потому что я сразу начинаю чувствовать себя ужасно глупо! Нет, Этель, вы правда очень странная. — Ну, с этим ничего не поделаешь — какая есть, такая есть, — улыбнулась она и положила ему руку на плечо. — А теперь, как любил говорить в таких случаях мой отец, ступай, дитя мое, и больше не греши. Завтра жду от тебя первые четыре рисунка. Первую неделю рисунки, которые возвращал ей Винсент, представляли собой жутчайшее зрелище — по большей части какое-то неопределенное грязное месиво, за которым угадать исходный рисунок не представлялось никакой возможности, да еще иногда и на помятых, порванных или продырявленных листах. Всякий раз, протягивая их, мальчик с мрачным удовлетворением ожидал ее реакции, однако с таким же успехом он мог бы попытаться атаковать ножницами камень. Этель, даже бровью не поведя, просто выдавала ему новые листы и назначала за каждый испорченный рисунок по одному штрафному. В конце концов ее настойчивость одержала вверх, или, быть может, Винсент просто стал потихоньку входить во вкус, но со временем рисунки, которые он ей приносил, стали более аккуратными.

***

По пути из своего кабинета в библиотеку Освальд наткнулся на Винсента и Гилберта. Мальчики стояли в коридоре и, склонившись над какой-то тетрадью, увлеченно изучали ее страницы, время от времени что-то бормоча и перешептываясь. Немного понаблюдав за ними, Освальд не выдержал и поинтересовался: — Гилберт, Винсент, что это у вас такое? Мальчики вздрогнули от неожиданности и переглянулись между собой, а затем Гилберт, чуть помедлив, ответил: — Это — конспекты уроков хороших манер, которые Этель дает Алисе. Мы попросили Этель, чтобы она разрешила нам приходить на них и заниматься вместе с Алисой. — И для чего вам это понадобилось? — Чтобы не выглядеть дураками. Просто когда мы недавно проходили мимо башни Алисы, она нас позвала и о чем-то очень долго говорила. Наверняка это было опять что-то обидное, а мы ей ничего не смогли ответить — потому что как ответить, если она говорила так заковыристо, что мы даже и не поняли толком о чем речь! Посовещавшись, я и Винсент решили, что с этим надо что-то делать. Ведь если так и дальше будет продолжаться, то Алиса решит, что она здесь самая умная, а мы тупые и в конец зазнается. Этого нельзя допускать! Поэтому мы и попросились ходить на уроки вместе с ней, чтобы научиться отвечать ей как надо. Освальд задумался. Об уроках риторики, этикета и светских манер он уже слышал от самой Алисы. Надо сказать, что потерпев на первых порах неудачи и не добившись особых успехов в ходе традиционных занятий, мисс Дженкинс избрала довольно своеобразную методику. Теперь по завершении каждой темы на урок она приносила с собой котлету. Да-да котлету. Ставила ее на стол, делила доску на две части, а потом заводила с Алисой беседу на какую-нибудь из многочисленных тем, пользующихся популярностью в светском обществе. Да хотя бы о погоде. И в ходе разговора ставила плюс на доске всякий раз, когда Алиса употребляла выражения, подобающие юной леди, и минус — когда та срывалась на просторечия или грубые выражения. Если Алиса набирала достаточное количество баллов, она получала котлету, если нет — Этель. Алиса очень любила мясо и очень не любила проигрывать, а потому ее успеваемость довольно скоро пошла в гору. По правде говоря, Освальда несколько смущала такая нетрадиционность обучения, но так как результаты были налицо — речь Алисы значительно улучшилась, он сам проверял ее — во время последнего разговора с ним она продержалась вполне достойно, не разу не сорвавшись, — и обе стороны были полностью друг другом довольны, он решил, что лучше оставить все как есть. — Гилберт, не мог бы ты мне дать посмотреть свою тетрадь? — Конечно, — просиял мальчик, — возьмите, пожалуйста. Глен с интересом приступил к чтению. Чем дальше он перелистывал страницы, тем выше ползли вверх его брови. Гилберт, приподнявшись на цыпочках, заглянул поверх его локтя и, затаив дыхание, прошептал: — Ничего себе, правда? Глен откашлялся. — Гилберт, можно я ненадолго заберу твою тетрадь? — Хорошо.... Ой, только вот урок начнется через пятнадцать минут... а, впрочем, ничего страшного. Только потом верните, пожалуйста. Винсент, — он повернулся к своему брату, — в этот раз ты записывать будешь, а потом мне дашь переписать. Винсент, насупив брови, с решительным видом кивнул.

***

Не найдя главу Баскервиллей ни в саду, ни где-либо еще в поместье, Джек заглянул в кабинет и застыл в удивлении на пороге. Глен сидел за столом, сложив перед собой руки и уронив на них голову, а справа от него лежала раскрытая тетрадь. Охваченный беспокойством Джек подошел поближе, склонился над ним, собираясь спросить, что случилось, и изумился еще больше. Глен Баскервилль смеялся! Склонившись над столом и уронив голову на руки, сотрясался от беззвучного смеха! Джек схватил со стола тетрадь, устроился поудобнее в кресле и с любопытством погрузился в чтение. Первые несколько страниц, исписанные диалогами, он пролистал вполне спокойно, лишь время от времени одобрительно хмыкая. Еще спустя несколько страниц на его лице появилась улыбка, затем, прикрыв рот ладонью, он фыркнул один раз, второй, и наконец, не в силах больше сдерживаться, откинулся на спинку кресла и расхохотался от души. — Это невероятно! Конечно, наличие у мисс Дженкинс богатого воображения и таланта сказочницы здесь уже давно ни для кого не секрет, но кто бы мог подумать, что в добавок к этому у нее имеются еще и неплохие задатки драматурга. Освальд, тебе стоит держаться настороже — а то не ровен час твою гувернантку переманит к себе какой-нибудь театр и тебе придется искать новую. У Этель тонкий искрометный юмор и изящный слог, так что, думаю, ее комедии на тему светской жизни пользовались бы большой популярностью. Кстати, и правда, почему ты не предложишь ей напечатать что-нибудь? С твоими связями протолкнуть ее работы в издательство не составило бы труда. — Не знаю, мне это просто никогда в голову не приходило, — немного смутившись, ответил Освальд. — Не приходило, или боишься, что она бросит тебя, решив променять свое скромное место наемной труженицы на писательскую славу и независимость? — не замедлил поддразнить его Джек и расхохотался, получив в ответ рассерженный взгляд. — Слушай, я вот подумал, что мне, пожалуй, неплохо было бы усовершенствовать свои манеры. Ты ведь не будешь против, если я тоже начну брать у Этель уроки этикета? — Буду, — отрезал Освальд. — Я нанимал мисс Дженкинс для воспитания маленьких детей, а не великовозрастных. Джек снова покатился со смеху. — Полегче, дружище — нехорошо так неприкрыто ревновать! К счастью или к сожалению, умение убивать взглядом не числилось среди способностей, которыми Бездна наделила Глена, иначе Джек был бы уже мертв. — Я вовсе не рев... Я хотел сказать, не говори глупостей! — вспылил Освальд, доведенный до крайней степени раздражения. — Конечно-конечно, как скажешь! — проговорил Джек успокаивающим тоном, поднимая ладони в примеряющем жесте, а затем вернул разговор в прежнее русло. — Может тогда одолжишь тетрадь на пару дней? Мне бы хотелось выписать несколько особенно удачных пассажей. На случай важных переговоров, так сказать. — Не могу — я обещал Гилберту, что не возьму тетрадь надолго, так что если нужно, возьми в секретере бумагу и перо и переписывай здесь. Устроившись за письменным столом по разные стороны, оба приступили к переписыванию особо приглянувшихся реплик. Этель же, спустя несколько уроков после того, как Гилберт и Винсент присоединились к Алисе, стала делить доску на три части, а за собой оставила исключительно роль судьи. Пусть уж лучше соревнуются во владении словом, чем колотят друг друга, решила она для себя. Победителем теперь объявлялся тот, кто сумеет употребить больше изящных фраз в разговоре, или тот, за кем останется последнее слово в случае, если сторона-противник не найдет, что ответить.

***

Джесс находилась в заключении уже три дня, и все эти дни она провела в попытках найти хоть какую-то лазейку, которая позволила бы ей обрести свободу. Осознание того, что она — всего лишь залог, предмет сделки, находящийся в чужой милости и не способный на что-либо повлиять, выводило ее из себя, и мириться с ним она не хотела. Однако каждый разработанный ею план неизменно заходил в тупик. Единственное маленькое окно открывалось, чтобы комнату можно было проветривать, но было зарешечено решеткой, которая сидела как влитая и была такой частой, что через нее невозможно было просунуть даже кулак. Позвать через него на помощь Джесс тоже не могла — дом, в котором ее держали, похоже, находился в какой безлюдной местности. За все свое время здесь она ни разу не заметила, чтобы мимо ее окна кто-то проходил, и вид из него открывался только на какую-то серую стену напротив. В ванной комнате было небольшое отверстие — вытяжка, через которое могла проникнуть разве только крыса, так что в качестве пути побега его тоже нельзя было рассматривать. Острые и тяжелые предметы, которыми можно было бы воспользоваться в качестве оружия, в комнате отсутствовали, и даже зеркало на поверку оказалось небьющимся. Из столовых приборов ей давали только ложку, которую после обеда сразу же забирали. Так что вариант позвать зачем-либо в комнату охранников, оглушить их и выскользнуть в коридор тоже отпадал. Но даже если бы ей и удалось таким образом покинуть комнату, сбежать незамеченной ей бы вряд ли удалось — ведь помимо оглушенных, в доме, без всякого сомнения, нашлись бы еще охранники и сбежать, не привлекая их внимания, было бы очень сложно. Джесс несколько раз внимательно обследовала всю комнату и даже простучала стены в надежде найти за деревянными панелями если не тайный ход, то хотя бы какую-нибудь дыру или слабоукрепленные кирпичи в кладке. Такое, конечно, было маловероятно — герцог и его люди наверняка все проверили, прежде чем ее сюда поместить, но она хваталась за любую внушающую надежду мысль. Плен тяготил Джесс невыносимо, и особенно остро она ощущала свое незавидное положение, когда по утрам просыпалась от сновидений, где похожая на нее девушка радовалась, огорчалась, боролась с трудностями, любила и, если верить истории, рассказанной тетушкой Аббигейл, была любимой — в общем, жила полной, а главное, свободной жизнью, чему запертая в четырех стенах Джесс не могла не позавидовать. Впрочем, зависть длилась не больше пяти минут после пробуждения, а потом Джесс вспоминала, что девушка, за которой она наблюдала, была обречена. Не за горами тот страшный день, когда она потеряет всех, кто был ей дорог, а под конец и свою собственную жизнь. Все ее маленькие печали, радости, победы, ее любовь — все сгорит в Сабрийском пожаре и этого уже никак не изменить. Будущее же Джесс пока еще не было так неумолимо отмерено и очерчено. Возможность бороться и что-то менять оставалась, и она непременно ею воспользуется. И все-таки эти сны несли с собой не одно только разочарование, но и некоторую пользу. Из них Джесс почерпнула довольно интересные, хотя и неоднозначные сведения. Например, она узнала о том, что девочка была, и звали эту девочку Алисой, и о том, что кроме нее в поместье жили два мальчика, которые ужасно походили на приемных братьев Элиота. Более того, их даже звали так же — Гилберт и Винсент, что было и вовсе странно. Неужели эти мальчишки пережили трагедию и нынешние Гилберт и Винсент являются их внуками? Вот только сходство, которое между ними наблюдалось, казалось слишком сильным даже для потомков. Например, некая известная личность, со слов Ады, в двадцать с чем-то лет все еще потрошит игрушки. Ада считала эту привычку свидетельством увлечения магией вуду, Джесс же считала ее свидетельством о том, что у человека не все дома, и что держаться от него лучше подальше. Можно ли на основании этого совпадения предполагать, что те Гил и Винс и братья Элиота — одни и те же люди? Но как это возможно, ведь тогда получается, что они прожили сто лет? Был и еще один вопрос, не на шутку беспокоивший Джесс. Какого черта от нее понадобилось герцогу Бернарду Найтрею? С чего это вдруг он решил заступиться на родительском совете академии за какую-то неведомую простолюдинку? Или он все-таки знал ее? Но откуда? Она ведь тогда еще даже не была знакома с Элиотом и Лео. Сколько она ни думала, но так и не смогла понять, какую выгоду герцог Найтрей мог получить от ее присутствия в Лютвидже. У нее даже грешным делом промелькнула мысль: «А может бастард-то у нас здесь вовсе не Лео, или не только Лео?» Подскочив как ужаленная, Джесс бросилась к зеркалу. После долгого и придирчивого изучения своего отражения на предмет фамильного сходства, она с облегчением убедилась в его полном отсутствии. Джесс ничего не имела против Элиота в качестве брата, но его отец те пару раз, когда она с ним сталкивалась, произвел на нее отнюдь не приятное впечатление. И смотрел он на нее как-то странно. Нет, так как он смотрел, на своего ребенка не смотрят. Так не смотрят даже на бастарда, — досадное и тщательно скрываемое последствие мимолетной интрижки. Нет, в его взгляде читалось совершенно другое. Он смотрел на нее так, как ученый смотрит на исследуемое им насекомое — с холодным любопытством и легкой брезгливостью. Первый раз она заметила на себе этот взгляд, когда декламировала со сцены стихи на школьном праздничном концерте. Она обводила глазами зал и, столкнувшись взглядом с герцогом Найтреем, ей невольно захотелось крикнуть: «Эй, не надо меня так смотреть! Я человек, а не подопытная крыса!» Кстати говоря, Винсент, сидевший неподалеку от приемного отца, в тот вечер тоже повел себя странно, чем и обратил на себя внимание Джесс. Тогда она еще не была с ним знакома, Ада познакомила их как раз после концерта. Первую часть ее выступления он сидел бледный как смерть, а потом внезапно сорвался с места и начал пробираться к выходу. Такой поступок тоже не прибавил ему симпатии со стороны Джесс. Однако ее теория о том, что он был одним из тех мальчиков, которых она видела во сне, могла бы объяснить, почему он повел себя так — похоже, внезапное встреча с двойником девушки, которая воспитывала его в детстве, и которую он считал мертвой, стала для него тяжелым потрясением, хотя после он держался так, как будто ничего не произошло. От размышлений Джесс отвлекла опрокинувшаяся на пол с грохотом массивная дубовая прикроватная тумбочка. Не успела девушка соскочить с кровати, чтобы разобраться, что происходит, как всю комнату затрясло и железная люстра под потолком угрожающе закачалась. «Землетрясение?» — едва Джесс успела это подумать, как была оглушена жутким, ни на что не похожим ревом. Она оглянулась на звук и окаменела от ужаса. На месте стены разверзлась черная дыра, из которой показалось огромное чудовище. Тело у него было как у черепахи, а голову, отдалено походившую на голову коровы, венчали длинные острые рога. Передние конечности напоминали огромные ласты, а задние были похожи на коровьи и оканчивались мощными копытами. Чудовище заревело еще раз. Джесс попыталась закричать и броситься в сторону, но не смогла сделать ни того, ни другого — тело ее не слушалось. Но, как оказалось, это было еще не самое жуткое — самое жуткое случилось дальше. После кратковременного оцепенения тело Джесс начало двигаться само по себе или как если бы им управлял кто-то другой. Сама же Джесс была отброшена в самый дальний угол своего сознания, откуда она не могла сделать ничего и только с ужасом наблюдала за тем, как ее тело двинулось навстречу жуткой черепахе и, подойдя к ней, протянула руку (с которой Джесс тут же мысленно попрощалась) и коснулось ее морды. А затем Джесс почувствовала, как ее губы, опять-таки без ее на то воли, зашевелились, и ее голос произнес: — Так вот что стало с моим телом, после того, как госпожа Барма утащила его в Бездну... Больше Джесс ничего не увидела, внезапно провалившись в глубокий сон.