В погоне за прошлым

I’m not strong enough to stay away. Can't run from you I just run back to you. Like a moth I'm drawn into your flame, Say my name, but it's not the same. You look in my eyes I’m stripped of my pride. And my soul surrenders and you bring my heart to its knees And it's killin’ me when you're away, I wanna leave and I wanna stay I’m so confused, So hard to choose. Between the pleasure and the pain And I know it's wrong, and I know it's right. Even if I try to win the fight, My heart would overrule my mind And I’m not strong enough to stay away Apocaliptica feat. Brent Smith "Not Strong Enough"

— Ой, смотри, Винс! Кажется, она пришла в себя. Этель! Этель! Как вы? Вы в порядке? Под обеспокоенными взглядами устроившихся на стульях у изголовья ее кровати мальчишек Этель села и тряхнула головой, которая еще немного кружилась, силясь вспомнить, как ее угораздило сначала лишиться сознания, а потом оказаться в своей комнате. Ах, да — Ребекка Шарп, внезапно помутившись рассудком, кидалась на других горничных с ножом и каким-то образом чуть было не задушила ее, когда она попыталась вмешаться. Началось это два дня назад, хотя, быть может, и намного раньше — кто знает, просто Этель заметила, что что-то не так, именно два дня назад. Спеша по своим делам, она проходила через один из внутренних двориков поместья и услышала женский смех. Не обычный смех, а такой, каким смеются сумасшедшие — безудержный и очень зловещий. Этель в испуге замерла и принялась настороженно прислушиваться, но странный звук больше не повторялся. Решив, что ей просто почудилось, она отправилась дальше и забыла о произошедшем. Ровно до того момента, когда, снова случайно оказавшись в том же дворике, опять не услышала тот же самый смех, и на этот раз он звучал так громко, что сомнений в его реальности у нее не возникло. Этель испуганно огляделась, но никого поблизости не обнаружила. Возможность того, что смех донесся откуда-то из окна, тоже была исключена. На стенах, образовавших дворик, окна отсутствовали, а ближайшее находилось так далеко, что смех, исходи он оттуда, не казался бы таким отчетливым. «Кто здесь?» — крикнула Этель. Смех раздался снова и затих, и в этот раз ей показалось, что шел он будто бы откуда-то из-под земли. Первым ее порывом было пойти и рассказать об этом кому-нибудь, но Этель остановила себя. А собственно, что она скажет? Что слышала, как кто-то странно смеялся? И что с того? Кроме этого ведь ничего не произошло, а смеяться не преступление. То, что смеялись очень зловеще, еще ничего не означает. Мало ли какая тому могла быть причина — не у всех же смех от природы приятный и мелодичный, быть может, той женщине просто не повезло. Нет, скорее это она покажется странной, если побеспокоит кого-нибудь по такой пустяковой причине. Этель фыркнула, представив себе лицо господина Глена, когда она заявится к нему и скажет, что, видите ли, слышала как кто-то очень странно смеётся. Нет, перед тем как что-то предпринимать, лучше было бы все-таки немного подождать и попытаться выяснить, кто это был, чтобы не поставить себя в глупое положение. Этель не стала пока никому ничего говорить, но вечером, после того как провела все занятия, решила поискать среди обитателей поместья обладательницу зловещего смеха. И спустя некоторое время ей улыбнулась удача, если, конечно, в данном случае это можно было так назвать. Проходя мимо одной из комнат, она внезапно услышала тот самый смех. Постучавшись и не получив ответа, она немного помедлила, но все-таки решила войти — благо, дверь была не заперта, но опоздала. Комната оказалась сквозной и смеявшаяся женщина выскользнула через вторую дверь. Было ли это случайностью или она намеренно избегала с кем-либо встречаться? Как бы то ни было, Этель это не понравилось. Она еще пару раз обошла особняк, прислушиваясь к каждому шороху, но, увы, безрезультатно. На следующий день погоня за смехом возобновилась. Этель несколько раз слышала его в разных частях дома, но неизменно разминалась с его обладательницей на какую-то долю минуты. Из-за этого в ее душе постепенно начало крепнуть неприятное ощущение, что с ней попросту играют в кошки-мышки. Это ее тоже очень сильно насторожило, но все же не настолько, чтобы остановить. Игра подошла к концу, когда поиски привели Этель в большую гостиную, где, весело щебеча, хозяйничали четыре горничные. Она поздоровалась с девушками и немножко поболтала с ними о всяких пустяках, при этом внимательно наблюдая, не проступит ли в речи или в манере вести себя какой-либо из них что-то необычное, а затем присела на софу, открыла специально захваченную с собой для такого случая книгу, и, сделав вид, что погрузилась в чтение, стала выжидать. Ждать пришлось недолго. В этот раз смех звучал намного тише и больше походил на сдавленное хихиканье, но это был именно он. Этель слегка заерзала, будто бы намереваясь сесть поудобнее, и украдкой бросила взгляд в ту строну. В дальнем углу обнаружилась пятая горничная, которую Этель, войдя в комнату, не заметила, и вела себя эта горничная очень странно. Вместо того, чтобы работать, она сидела на полу и выдергивала перья из метелки для пыли, которые затем, хихикая, сдувала с ладони. Этель с беспокойством оглянулась на девушек, находившихся в другом конце комнаты, но те были слишком поглощены работой и болтовней друг с другом и странного поведения своей товарки заметить пока еще не успели. Но, конечно же, долго в неведении они оставаться не могли — и вот уже в следующий момент одна из них, Джил, заметила долгое отсутствие подруги и решила пойти узнать, что она так долго делает. Когда Джил проходила мимо софы, Этель схватила ее за руку. — Мисс Дженкинс? — удивленно пробормотала девушка. Этель предостерегающе приложила палец к губам и, приподнявшись, быстро шепотом изложила на ухо Джил все свои наблюдения и подозрения. — Пожалуйста, сейчас же приведи сюда кого-нибудь из мужчин. И лучше не одного. Только тихо, — таким указанием закончила она свой короткий рассказ. Джил испуганно кивнула и выскользнула из комнаты. Этель осторожно покосилась в сторону Бекки (так звали странно ведущую себя горничную), но та по-прежнему ощипывала метелку и играла с перьями. Хорошо бы Джил успела до того, как странности заметят другие девушки! Им Этель пока не стала ничего говорить, опасаясь, что может начаться паника. Кто знает, как в таком случае повлияла бы внезапно поднявшаяся суматоха на сумасшедшую, а потому лучше было не рисковать. Этель повернулась так, чтобы было удобно время от времени бросать взгляд поверх странниц на Бекки, и снова уткнулась в книгу. Смотреть неотрывно она избегала — ведь и нормальный человек, когда за ним долгое время пристально наблюдают, начинает что-то чувствовать, у сумасшедших же инстинкты порой обостряются в разы. И надо было случиться, что именно тогда, когда Этель из осторожности отвела взгляд, раздался треск бьющегося фарфора. Ловя перышко, Бекки нечаянно с силой задела локтем напольную вазу и опрокинула ее. За вазой последовали вторая, стоящая неподалеку, и пара чашек. Видимо, Бекки решила, что ронять вещи веселее, чем играть с перьями. Прежде, чем Этель успела что-либо предпринять, одна из трех оставшихся горничных, Бриджит, всплеснув руками, бросилась к Бекки с бранью. Та запустила в нее медным подсвечником и расхохоталась. К счастью, подсвечник пролетел мимо цели. Бриджит успела отпрянуть, но в следующую минуту была повалена на пол кинувшейся на нее Бекки. В руках сумасшедшей блеснул нож — похоже, она прятала его в рукаве. Вторая горничная, Грейс, с оглушительным визгом бросилась вон из комнаты, а третья, Сара, побледнела и рухнула в обморок. Этель бросилась к Бекки, навалилась на нее со спины и, перехватив одной рукой руку с ножом, а другой ее талию, попыталась оттащить от Бриджит. Однако справиться с сумасшедшей в подобной ситуации оказалось куда труднее, чем с ребенком. Бекки стряхнула ее с себя как котенка, Этель упала на пол, и ей тут же пришлось уворачиваться от ножа. Откатившись в сторону, она оказалась возле камина. Схватив кочергу со стоявшей рядом с камином подставки, Этель вскочила на ноги, намереваясь защищаться, но тут произошло нечто странное. Она обнаружила, что не может пошевелиться. Ее тело будто бы оплели невидимые путы. Кочерга под оглушительный смех Бекки выпала из пальцев, руки поднялись вверх, как у марионетки, которую дернули за веревочки, ноги подкосились, и Этель упала на колени. — О, эта куколка мне нравится намного больше! — раздался у нее в голове противный скрипучий голос. — А ну давай, станцуй-ка для меня! Этель, без всякой на то ее воли, поднялась на ноги, сделала один шаг, повернулась, взмахнула рукой, сделала еще один шаг, опять повернулась и взмахнула рукой, а голос в голове тем временем все хохотал, хохотал и хохотал. «Что это еще за чушь?» — рассержено подумала Этель, оправившись от первого потрясения. — «Кем бы ты ни была, ты не имеешь никакого права так мной распоряжаться. Тебе надо, ты и танцуй! Я тебя развлекать не собираюсь — я не твоя кукла! А ну прочь из моей головы!» — а затем она усилием воли заставила себя остановиться. «Что ж, раз куколка не хочет слушаться, значит ее придется сломать!» Горло сдавила невидимая удавка. Этель захрипела, безуспешно пытаясь вдохнуть хоть немного. Где-то за спиной хлопнула дверь. Неужели помощь? Она не могла повернуться и посмотреть. Испуганный крик... Детский крик. В груди Этель похолодело. О небо, только кого-то из детей здесь не хватало! — Долдам! — закричал Винсент, бросаясь между ней и Бекки. — Прекрати сейчас же, слышишь? Не смей трогать Этель! Отпусти ее немедленно и уступи место Шум! Сестренке и так из-за тебя тяжело, не хватало чтобы ее еще и наказали по твоей милости! Этель захотелось крикнуть: «Стой! Не подходи к ней! Беги отсюда и позови кого-нибудь на помощь!» Но из горла вырвалось только слабое сипение. В глазах потемнело. Снова хлопнула дверь, судя по звукам шагов, людей на этот раз было несколько. Невидимые путы внезапно исчезли, будто бы их обрубили мечом. Чьи-то руки подхватили ее, не дав коснуться пола. Она услышала голос господина Глена. Похоже, он был рассержен не на шутку. Нечасто приходилось слышать, чтобы он срывался на повышенные тона. — Лотти! Эстер! Джоан! Уведите отсюда Сару, Бриджит, мисс Дженкинс и Винсента. Фанг, Даг и Джарвис — за мной! Нужно немедленно обыскать поместье. Цвай не могла уйти далеко. Черт бы побрал того недоумка, который вместо того, чтобы сторожить ее как следует, позволил ей разгуливать где вздумается! С ним я обязательно поговорю позже! Вспомнив все, Этель повернулась к Винсенту, схватила его за плечи и легонько встряхнула. — Никогда, слышишь, никогда так больше не делай! Ты и представить себе не можешь, как меня напугал. А вдруг бы она бросилась на тебя? Как тебя вообще угораздило там оказаться? — Я просто проходил мимо и слышал, как Джил говорила Дагу и Фангу о том, что вы просили, чтобы в большую гостиную немедленно пришел кто-нибудь из мужчин. Ну вот я и пришел. А что, я не мужчина, что ли? На это было трудно что-либо возразить, и Этель, вздохнув, проговорила: — И все равно, пожалуйста, в следующий раз в таких случаях не лезь вперед взрослых. — Потом, немного подумав, она спросила: — А кто такие Долдам и сестренка, о которых ты тогда говорил? Винсент хотел что-то ответить, но тут Гилберт дернул его за рукав. — Винсент, разве ты не помнишь, что господин Глен запретил ей рассказывать? Винсент с удивлением оглянулся на него. — Но это же было почти три года назад! Ты думаешь, она до сих пор ничего не знает о Баскервилях? — Скорее всего, нет, ведь господин Глен тот свой приказ так и не отменил, — покачал головой Гил. Винсент виновато взглянул на Этель, но та в ответ только вздохнула. — Ничего страшного, Винсент. Если нельзя рассказывать, то не рассказывай. Она знала, что многие вещи, касающиеся этого дома и его обитателей, от нее скрывают, но задавать вопросы избегала. Если скрывают, значит на то есть причина, она здесь чтобы работать, а не вызнавать семейные тайны. Дверь отворилась и в комнату вошел господин Глен. — Гилберт, Винсент, оставьте нас, пожалуйста, ненадолго, — обратился он к мальчишкам. — Нам с мисс Дженкинс нужно поговорить. Мальчики повиновались и покинули комнату. Герцог опустился на один из стульев рядом с кроватью и, с беспокойством вглядываясь в лицо Этель, поинтересовался, как ее самочувствие. — Не беспокойтесь, пожалуйста, господин Глен, мне уже лучше. Скажите, что с Бриджит и Сарой? С ними все в порядке? — С ними все в порядке, не беспокойтесь. Отделались испугом и ушибами. — А что с Бекки? — Бекки сейчас находится под надзором. Она не успела никому больше причинить вред, и благодарить за это в первую очередь нужно вас и вашу бдительность. Не заметь вы вовремя все эти странности, дело могло бы закончиться намного хуже. Вполне возможно, вы спасли жизнь не одному человеку. Наша семья перед вами в долгу. — Спасибо большое, господин Глен, но вы преувеличиваете. Я ничего особенного не сделала. Это я в долгу перед вами и обязана вам жизнью, — смущенно пробормотала Этель, чуть покраснев. Немного помолчав, господин Глен спросил, глядя на нее мягко и чуть печально: — Этель, не напомните, как долго вы уже здесь работаете? — Почти три года, — ответила она, слегка насторожившись. — Три года... Вот как, а мне казалось, что вы были здесь всегда, — задумчиво проговорил он и слабо улыбнулся. А потом добавил так, как будто обращался больше к самому себе, чем к Этель: — Нет, дальше тянуть не имеет смысла. Это все равно рано или поздно пришлось бы сделать. Он опять погрузился в свои собственные мысли, а затем, заметив наконец обеспокоенный взгляд Этель, произнес: — Этель, вы не могли завтра в восемь вечера зайти ко мне в кабинет? Если вам позволит ваше самочувствие, разумеется. — Хорошо, господин Глен. — Что ж, тогда завтра буду ждать вас. А пока, пожалуйста, отдыхайте и ни о чем не думайте. Перед тем как оставить ее одну, герцог на секунду успокаивающе накрыл ладонью ее руку и пожал ее, слегка улыбнувшись. Вот только сердце Этель отчего-то вместо того, чтобы по обыкновению радостно ёкнуть при виде такого нечастого явления, как его улыбка, болезненно сжалось, будто предчувствуя скорую беду.

***

Ровно в восемь часов она постучала в дверь кабинета и, получив разрешение, вошла и замерла перед столом. — Присаживайтесь, Этель, — ее хозяин кивнул в сторону стула, — не думаю, что задержу вас надолго, однако некоторое время наш разговор все же займет. Немного помолчав, он задал вопрос, не глядя ей в глаза. — Этель, вы работаете здесь уже три года. Скажите, вас полностью устраивают условия вашей работы? Нет ли чего-либо такого, что вас беспокоило бы или причиняло неудобства? Этель внутренне напряглась и подобралась, услышав этот вопрос. — Нет, господин Глен, мне не на что жаловаться, — осторожно ответила она. — Вы, должно быть, уже успели привязаться к нашему дому, к детям и прочим живущим здесь людям? — Да, господин Глен. — И вам, наверное, не хотелось бы расставаться с ними? — Да, — только и смогла ответить она, почувствовав внезапно подступивший к горлу ком. Воцарилась напряженная тишина. Глен Баскервиль задумчиво созерцал свои сложенные руки и, казалось, совсем забыл о ее существовании. Наконец Этель не выдержала и первая нарушила молчание. — Господин Глен, вы недовольны моей работой? Герцог, очнувшись от раздумий, встрепенулся так, будто бы вопрос застал его врасплох, и растерянно взглянул на нее. — Нет, ничего подобного. — Возможно у вас есть какие-то замечания или претензии? — Нет, с чего вы взяли? Ваша работа меня совершенно устраивает. — Просто вы говорите так, будто бы решили отказать мне от места. Если я, конечно, правильно вас поняла. — Нет это не так. Точнее сказать, не совсем так. Дело здесь не в вас, а в нашей семье, в доме Баскервилей. Вчера вас чуть не убили, многие на вашем месте после такого задумались бы о смене хозяев. Казалось, можно было бы вздохнуть с облегчением, но что-то подсказывало, что расслабляться еще рано. — Господин Глен, в том, что произошло вчера, нет вашей вины. Подобное могло произойти где угодно. Это была просто несчастная случайность, а от случайностей не защищен никто. За те три года, которые я провела здесь, мне достаточно часто приходилось общаться с Бекки, и я ни разу не заметила ничего, что указывало бы на то, что эта девушка способна на такое. Ни малейших признаков помешательства. Пожалуйста, не беспокойтесь на этот счет — бросать свои обязанности из-за того, что случилось, я не собираюсь. Герцог вздохнул. — Не могу не отдать должное вашей смелости. Хотя, в общем-то, другого я от вас и не ожидал. Но что до всего остального — здесь вы ошибаетесь. Бекки, эта бедная девушка, такая же жертва как и вы, а не помешанная убийца. Вас и горничных пыталась убить не она, а одна из членов нашей семьи... Да вы и сами, я думаю, догадываетесь о том, что в этой ситуации не все так просто. Ведь обычная девушка, хоть и помешанная, никак не смогла бы вас задушить, не коснувшись вас и даже не приблизившись к вам. О, вижу, ваш взгляд изменился, вы удивлены тем, что я знаю, от чего вы чуть не умерли, хотя вы и не стали говорить об этом из осторожности или из-за того, что сомневались, что вам поверят, уж слишком невероятно все это звучало. Вас как будто опутало невидимыми нитями, и вы не могли пошевелиться, и на горле как будто бы оказалась невидимая удавка, Бекки же при этом стояла от вас на достаточно большом расстоянии и вас не трогала, не так ли? — Но ведь кроме нас в комнате никого не было. И мне кажется, я вас не совсем верно поняла. Вы сказали, что обычная девушка не может задушить человека, не касаясь его, а девушка или женщина из вашей семьи, получается, может? — Да. — Но как? Последовала продолжительная пауза. Этель потрясенно смотрела на герцога, ожидая разъяснений. Он снова вздохнул и внезапно спросил: — Вы помните сказку о рыцаре Роланде, которую вы как-то рассказывали детям? — Да, — растерянно откликнулась Этель, не понимая, к чему он клонит. — Леди Элен, два ее старших брата и младший — рыцарь Роланд играли в мяч. Роланд ударил по мячу так сильно, что он перелетел через церковь. Леди Элен побежала за ним и не вернулась. Братья долго искали ее, но так и не нашли. Они обратились за помощью к волшебнику Мерлину, и он сказал, что леди Элен похитил король эльфов. Он унес ее в свою колдовскую страну и заключил в темную башню, потому что она обежала церковь против солнца. И братья отправились в колдовскую страну, чтобы вернуть свою сестру. — Скажем так, Этель. Сейчас леди Элен — это вы, и так как у вас нет братьев, только от вас, а именно, от вашего выбора, зависит, вернетесь ли вы в мир людей или навечно останетесь в колдовской стране среди зачарованных чудовищ. — Если я вас правильно поняла, этот выбор заключается в следующем — я должна либо отказаться от своего места и покинуть поместье, либо остаться и служить вам до конца жизни. И все потому, что я стала свидетелем чего-то, не предназначенного для глаз чужаков. — Все верно, но с одним небольшим уточнением. Даже если бы вчера ничего не произошло, то однажды этот выбор все равно бы был мною перед вами поставлен. Как вы уже догадались, все это время от вас многое скрывали, но скрывать что-то вечно невозможно, и рано ли поздно тайное стало бы явным. Вы все равно стали бы постепенно что-то подмечать и, думаю, уже начали это делать. Со временем у вас появлялось бы все больше и больше и вопросов, и неуютно от этого было бы и нам и вам. Поэтому в нашей семье принято правило, что после того, как мы нанимаем нового человека, мы некоторое время смотрим на него. Если он нам кажется ненадежным, то мы с ним расстаемся, если же наоборот, то ставим его перед тем же выбором, что и вас — уйти, либо остаться у нас навсегда. Если человек выбирает второе, то его посвящают во все, что было скрыто. Однако после этого он не имеет права перейти к другим хозяевам и на его общение с внешнем миром и с людьми, не принадлежащими к дому, накладываются значительные ограничения. Так что подумайте хорошенько, Этель. Вы молоды, талантливы и полны жизни, перед вами открыты все дороги. Готовы ли вы отказаться от всего и запереться в темной башне короля эльфов? Я ведь мог бы вам дать рекомендации, с которыми вас с распростертыми объятиями примут в любой благородной семье или даже сразу же устроить вас на хорошее место. Герцогиня Рейнсворт как раз ищет гувернантку для своих племянниц. Говорят, девочки спокойны и послушны, так что поладить с ними, я думаю, вам не составило бы никакого труда. На размышление у вас есть день. Я буду ждать вас завтра в то же время в кабинете, но прошу вас прийти только в том случае, если вы решите остаться. Если нет — не приходите. В таком случае на следующее утро вас будет ждать экипаж, и я встречусь с вами непосредственно перед тем как вы уедете, чтобы вручить рекомендации и узнать ваше решение по поводу места у Рейнсворт.

***

Следующим вечером в восемь часов герцог подошел к своему кабинету. Положив руку на дверную ручку, он помедлил несколько мгновений, а затем резко повернул ее и толкнул дверь. Этель поднялась к нему навстречу и замерла. Ее лицо казалось бледнее обычного, а глаза странно блестели, но тем не менее весь ее вид выражал крайнюю степень решимости. Глен кивнул ей, чтобы она садилась, и прошел за свой стол. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, а затем Глен со вздохом произнес: — Значит, таков ваш ответ, Этель? Девушка кивнула. — Да, господин Глен. Вы предоставили мне право выбора и именно так, с вашего позволения, я хотела бы им распорядиться. — Значит, вы твердо решили променять свободу и полный красок человеческий мир на заточение в зачарованной стране под властью чудовища? — теперь в голосе герцога отчетливо звучало раздражение. — Господин Глен, мне эта страна не показалось такой уж мрачной. Должно быть, потому, что время, проведенное в этой стране, стало самым счастливым в моей жизни. Здесь я обрела все то, чего мне недоставало в мире людей — дружбу, уважение, понимание, человеческое отношение. Человеческое отношение... Разве не кажется странным, что я нашла его не в человеческом мире, а в заколдованной стране? Но тем не менее это так. Более того, эта страна почти стала для меня тем, что было потеряно мной очень давно. Настолько давно, что и значение того слова, которым это принято обозначать, и те чувства, которое оно вызывает, уже успели практически полностью стереться из моей памяти. И только попав сюда, я начала вспоминать... Я начала вспоминать, что такое «дом», господин Глен. Однако не думаю, что так случилось потому, что человеческий мир плох. Возможно, это просто означает, что мое настоящее место здесь. — Знаете, а ведь вы, несмотря на некоторую горячность, казались мне человеком благоразумным... Но, похоже, я ошибался. Вас предупредили о том, что вы оказались в логове чудовища, а вы, вместо того, чтобы бежать, как я вижу, хотите зайти еще дальше. — Простите, но я живу здесь три года и не видела никаких чудовищ. — Если бы вам сказали, что в соседнем лесу живут волки и ходить туда не стоит, вы бы тоже предпочли не верить на слово, а пойти и убедиться в их существовании своими глазами? То, что вы чего-то не видели, не означает, что этого нет. Вот так и с чудовищами. Они есть, причем одно из них чуть вас не убило, а еще одно, самое опасное из них, прямо сейчас сидит перед вами. — Господин Глен, сравнение, несомненно, красивая фигура речи, но далеко не всегда оно может служить аргументом. По крайней мере точно не в этом случае. Потому что я не в берлоге, — а вы не чудовище, — вспыхнув от негодования, возразила Этель. Герцог горько усмехнулся. — Поверьте, если бы вы узнали больше, то изменили бы свое мнение. Но скажите, неужели после того, что произошло, вам совсем не страшно? Вы действительно сможете остаться с совершенно спокойной душой и работать, как ни в чем не бывало? Если это так, то мне хотелось бы знать, есть ли хоть что-то на свете, что может вас напугать? — Нет господин Глен, вы не правы. Мне страшно, страшно прямо сейчас. Просто меня пугают не призрачные опасности и прячущиеся за углом неведомые чудовища, а совсем другое. При этих словах Глен удивленно вскинул на нее взгляд, и Этель продолжила, прямо и твердо глядя ему в глаза: — Я боюсь потерять все то, что успела полюбить. Я боюсь потерять детей. За эти три года я успела полюбить их всем сердцем, и мне было бы очень больно их покинуть. Они, как мне кажется, тоже успели ко мне привязаться, и потому меня очень сильно беспокоит то, как они воспримут мой уход и то, как сложатся их отношения со следующей гувернанткой, если вам, конечно, будет угодно снова кого-то нанять. Ведь вы сами знаете, что у каждого из этих троих характер по-своему сложный. К настоящему моменту мне с большим трудом удалось добиться того, чтобы они проявляли друг к другу чуть больше терпимости, однако недалеко то время, когда они вступят в пору отрочества, и я ручаюсь, что тогда здесь снова может стать очень весело. И еще я боюсь потерять... Я боюсь потерять вас, господин Глен. Сама мысль о том, что вы опять станете для меня далеким и чужим и о том, что, быть может, я и вовсе вас больше никогда не увижу, приводит меня в отчаяние и заставляет мое сердце разрываться от боли. Поверьте, это для меня было бы страшнее смерти. — Этель, вы... — прошептал Глен, потрясенно глядя на нее. — Но это еще не все. Мне страшно и больно слышать как человек, которого я бесконечно уважаю, говорит о себе такие вещи. Да, что бы вы ни говорили и как бы вы ни намекали, я не вижу перед собой чудовища, я вижу человека. Человека, который по непонятным причинам отрицает то, что он человек, но от этого не перестает в им быть, и который запрещает себе обычные человеческие радости, но от этого не перестает в них нуждаться. Знаете, у меня уже давно возникло подозрение, что вы сторонитесь людей не потому, что не любите или презираете их, а потому, что не любите и презираете самого себя. Несчетное количество раз я удерживала себя от того, чтобы спросить, так ли это. Удерживала, потому что не была уверена в верности своего предположения и не знала, имею ли право задавать подобные вопросы. Однако теперь, когда мои подозрения подтвердились, я осмелюсь спросить, иначе мое сердце никогда не будет спокойно. Господин Глен, за что вы так ненавидите себя? Так как я не вижу для нее никаких причин, подобная ненависть к себе кажется мне неестественной и жуткой, чем-то, чего не должно быть, но между тем оно есть, и это неправильно и мне от этого не по себе. Разумеется, вы не обязаны отвечать на мой вопрос, но быть может, если бы я знала, в чем причина такой ненависти, то смогла бы вам хоть чем-то помочь? Да, я понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но так уж получилось, что привычка вмешиваться в чужие дела, из наилучших побуждений, разумеется, является самой закоренелой из всех моих вредных привычек, и я прошу вас меня за это простить... Просто я не могу иначе. Не могу сидеть и спокойно наблюдать как человек, который мне далеко не безразличен, страдает. Однако довольно про мои страхи. Я, как обычно, говорю слишком много. Думаю, вы и так уже поняли, что у меня, как и у любого человека, их предостаточно, и нет никакой нужды и дальше испытывать ваше терпение. Господин Глен, я вижу, что мое решение остаться вызвало у вас недовольство. Но … — голос Этель дрогнул, она запнулась, но затем все же справилась с собой. — Если вы бы хотели, чтобы я ушла, то вам достаточно было сказать, что вы меня увольняете, и завтра утром меня бы здесь не было. Любой другой поступил бы так на вашем месте. Вы же вместо этого зачем-то дали мне иллюзию выбора, а теперь пытаетесь подтолкнуть меня к тому решению, которое считаете правильным вы. К чему такие сложности? Вы спросили меня, привязалась ли я к детям и будет ли мне жаль их покинуть. Я ответила, что да, но вы — хозяин, ваше слово в этом доме — закон, и вы совершенно не обязаны принимать во внимание чувства какой-то наемной служащей. Господин Глен, если вы не хотите меня здесь видеть, прошу просто скажите мне об этом прямо, и не пытайтесь убедить меня в том, что так будет лучше для меня. Поверьте мне так будет легче, а вам не придется тратить силы впустую... Господин Глен, почему вы молчите? — обратилась она к своему хозяину, не в силах дольше выносить очередное затяжное молчание, последовавшее за ее словами. — Если вы действительно хотите, чтобы я ушла, то почему колеблетесь? Значит ли это, что вы на самом деле не хотите, чтобы я уходила? Что вам так же сложно расстаться со мной, как и мне с вами? — Да, это так! — почти выкрикнул герцог, резко поднимаясь с места. Он вышел из-за стола и нетерпеливым шагом проследовал к окну, по-видимому, для того чтобы унять охватившие его раздражение, а затем обернулся к Этель. — Я не хочу, чтобы вы уходили. Я хочу, чтобы вы остались. Но я не имею права хотеть этого и не имею права в угоду этому эгоистичному желанию ломать вашу жизнь, и поэтому когда передо мной встал выбор — не рассказывать вам ничего и расстаться с вами, и таким образом спасти вас и, возможно, даже сохранить в вашей памяти хорошие воспоминания обо мне, или разрешить вам остаться здесь и посвятить вас в тайны Баскервилей, рискуя тем самым поломать вашу жизнь и заслужить вашу ненависть, я знал, как должен поступить. Мне необходимо удалить вас отсюда ради вашего же блага. Так было бы правильно. Именно с таким намерением я шел сюда. Но одно дело — знать, каким должен быть правильный выбор, и совсем другое — суметь его сделать. И я не могу — это выше моих сил. А раз так, то мне ничего не остается, кроме как отказаться от своего изначального намерения и сделать другой выбор. Опять неправильный, наверняка, но мне не привыкать. Этель, скажите, вы действительно так сильно хотите знать правду? — Да, господин Глен. Если, конечно, вам будет угодно мне ее поведать. — Даже если эта правда причинит вам боль и заставит вас пожалеть о том, что вы узнали ее? Даже если после этого дороги назад у вас не будет? — Как бы ни была страшна правда, она не сможет ранить меня так, как ранит неведение. — Что ж, раз вы так хотите правды, вы ее получите.

***

Этель сидела, горестно поникнув плечами и спрятав лицо в ладони. Глен все так же стоял у окна, скрестив руки на груди, и пристально смотрел на нее. — Ребенок с красными глазами появляется на свет в семье после рождения будущего Глена...— прошептала Этель. — И такой ребенок должен быть низвергнут в Бездну, так как его существование ставит под угрозу равновесие мира и может привести к его разрушению. Винсент... У Винсента красный глаз. Значит ли это... — Да, все верно, — кивнул герцог. — Гилберт — будущий Глен, и примерно через месяц во время особой церемонии я должен буду передать ему первую цепь. Передача же всех цепей занимает, самое большое, двадцать лет. — И когда новому Глену придет пора получить последнюю цепь и до конца унаследовать силу, то... Винсент... И вы... Этель судорожно вздохнув, подняла голову и отняла ладони от лица. — Поверить не могу! Бедные, бедные дети! Разве недостаточно того, через что им уже пришлось пройти? За что им еще и это? Господин Глен, неужели ничего нельзя сделать? Неужели нет никакого способа этого избежать или отсрочить? Глен покачал головой. — Нет, Этель, нельзя. Таков закон — передача цепей должна начаться сразу же, как только тело нового Глена окрепнет достаточно, чтобы принять хотя бы одну, и ребенок с красными глазами должен исчезнуть из этого мира в тот день, когда его родственник-Глен придет к власти. Этель вздрогнула и, виновато опустив глаза, пробормотала: — Пожалуйста, простите меня, я не должна была задавать такой вопрос. Конечно же, если бы что-то можно было сделать, вы бы ни за что не сбросили свою сестру в Бездну. Но я просто подумала, что раз у Винсента красный только один глаз, то, быть может, это означает, что у него недостаточно сил, чтобы нарушить равновесие, и под закон он не попадет. Однако стоило Этель взглянуть в лицо своего хозяина, как надежда, загоревшаяся было в ее взгляде, мгновенно погасла. — Наверняка это станет известно только к последней церемонии, но не думаю, что то, что красный глаз у Винсента только один, имеет какое-то значение, — тихо ответил Глен. — Я поняла... Простите еще раз, — проговорила Этель, склоняя голову, а затем, сцепив руки на коленях, упрямо прошептала: — И все же... — Этель, вы еще не пожалели о своем решении? — устало спросил герцог, вновь возвращаясь за стол. — Если пожалели — ничего страшного, вы по-прежнему можете уйти. Этель с недоумением посмотрела на него. — Но вы ведь только что посвятили меня в тайны вашего дома. Разве это не означает, что я теперь должна остаться и до конца жизни служить вам? — Да, и рассказал я вам даже больше того, что принято рассказывать в таких случаях. Однако я знаю, что молчать, если в этом есть необходимость, вы можете так же хорошо, как и говорить, а потому твердо уверен в том, что для вас можно сделать исключение из этого правила, не опасаясь каких-либо дурных последствий. Наверняка ваше желание остаться уже не так сильно, да и находиться под одной крышей с убийцей родной сестры вам, должно быть, было бы неприятно. Поверьте, я вас прекрасно понимаю, и у меня нет никакого желания вас к этому принуждать. — Но ведь вы поступили так не по своей воле, а потому что иначе было нельзя! По своей воле вы никогда бы не причинили зла своей сестре. У вас просто не было выбора! —Нет, что-то сделать я все-таки мог. Я мог послать к чертям все правила, сказать Джеку, чтобы он забирал ее и бежал отсюда как можно дальше. Но я не сделал ничего... Понимаете? НИ-ЧЕ-ГО. Я предпочел быть Гленом Баскервилем, а не братом Лэйси, и вместо того, чтобы предпринять хоть что-нибудь для ее спасения, покорно ожидал того дня, когда мне придется погубить ее своими руками. Вам как никому, Этель, подобное должно казаться невероятной дикостью, — Глен усмехнулся. — Я ведь уже давно успел понять, что самым любимым вашим словом является слово «делать». С самого первого дня, как вы здесь появились, я постоянно слышу от вас этот глагол в различных временах, формах и наклонениях — «нужно сделать», «я сделаю». И не только слышу, но и вижу в непосредственном воплощении, так как вы поистине человек действия. — Господин Глен я не могу вас судить и тем более осуждать. Я, правда, не знаю, как бы поступила на вашем месте. А если угроза, которую несут миру дети с красными глазами не преувеличена? Решилась ли бы я спасти близкого человека, зная что тем самым рискую обречь на гибель миллионы других жизней? Все это очень тяжело, и я вижу как вам больно, как вы страдаете от чувства вины... Что же до моего желания остаться, то знайте — сейчас оно еще сильнее, чем до того, как мне стала известна правда, и покинуть детей, зная то, что я знаю теперь, для меня было бы невыносимо. Да, я мало что могу. Не в моих силах исправить цвет глаза Винсента или сделать так, чтобы вы и Гилберт перестали быть Гленами... Вы улыбнулись... Я опять сказала «сделать»? Похоже, мне действительно не стоит так злоупотреблять этим словом. Но пожалуйста, позвольте мне помочь вам хотя бы тем немногим, что в моих силах. Позвольте мне и дальше учить Гилберта, Винсента и Алис. Когда же они вырастут... Что ж, к семье Баскервилль время от времени присоединяются новые люди и нередко это дети — например, совсем недавно появилась Лили, — и человек, который присматривал бы за ними, никогда не будет лишним, так что без дела я не останусь и обузой для вас не стану. — И все же, Этель, самую большую опасность для вас представляет отнюдь не мой сомнительный моральный облик. Не забывайте о том, что Глен создает вокруг себя искажение, которое затрагивает всех, кто к нему близок, не неся ничего, кроме несчастий. — Но вы ведь тем не менее оставляете у себя слуг, не являющихся Баскервилями, и что-то мне подсказывает, что вы это делаете не потому, что вас не заботит возможное искажение их душ и жизней. Похоже, вы по какой-то причине считаете, что на них искажение не будет воздействовать так сильно, как на меня. Но почему? Чем я отличаюсь от этих людей? — Все очень просто. Никто из них не проводит так много времени с Гленом, как вы. Знайте, что сами того не подозревая, вы вглядывались в Бездну, а я, по своей слабости и легкомыслию, не только не мешал вам, но и продлевал то время, когда вы это делали, позволяя себе подолгу находиться рядом с вами. Мне вообще не стоило все это начинать, но я устал Этель... Я так устал всматриваться в холодную, ничего не выражающую водную гладь, что не смог противостоять желанию хотя бы на время сменить ее на живой огонь. Мне так хотелось, глядя человеку в глаза, видеть человека, и чтобы глядя на меня видели меня, а не сюзерена, не требующую безусловного почитания и подчинения высшую силу, и не брата давно ушедшей и, возможно, орудие для каких-то своих неясных целей. — Господин Глен, — тихо проговорила Этель. — Это вполне естественное человеческое желание, и то, что оно у вас есть, еще раз доказывает, что вы человек. Какие бы силы не обитали в вашем теле, ваше сердце и ваша душа остаются человеческими. Кроме того, я пока определенно не чувствую ничего такого, что было бы похоже на то, что вы называете «искажением», и мне не кажется, что моя личность и моя жизнь за эти три года каким-либо образом «исказились». Так может быть искажение все же не настолько губительно или затрагивает не всех, и именно поэтому во мне ничего не изменилось? Конечно, я понимаю, что мое заявление звучит слишком самонадеянно, но мне кажется, что если ничего не изменилось до сих пор, то есть шанс, что ничего не изменится и в дальнейшем. — Не хотелось бы вас расстраивать, но то, о чем вы говорите, едва ли вероятно. Сила Бездны пагубно влияет на людей, и каких-либо исключений из этого правила до сих пор не было. Даже если пока вам везло, рано или поздно вы ощутите это влияние на своей личности или на течении собственной жизни. Если вы, конечно, являетесь человеком. Или я ошибаюсь, и вы на самом деле не человек, а саламандра? — Глен усмехнулся. — Признаться, окажись это так, я бы нисколько не удивился, так как давно подозревал о чем-то подобном. Однако в таком случае я не могу сказать вам что-либо определенное — мне неизвестно ничего о взаимоотношениях Бездны с огненными духами, вам лучше навести справки по этому вопросу у кого-либо из ваших более опытных собратьев. Ну а если говорить серьезно, то знайте, что хоть я и позволил вам вглядываться в Бездну, меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы Бездна в свою очередь начала вглядываться в вас. Но если все будет и дальше так продолжаться, это обязательно однажды произойдет, если уже не произошло — ведь вы здесь уже целых три года, — и от этого я сейчас пытаюсь вас уберечь. Этель, прошу вас, подумайте хорошенько еще раз. Разве двое мальчишек, девочки-полуцепи и проклятое существо, которое с трудом можно назвать человеком и которое через пятнадцать-двадцать лет все равно превратится в цепь, стоят того, чтобы рисковать ради них своей жизнью и своей душой? — Да, господин Глен, они того стоят. Если мое присутствие может сделать этих девчонок и мальчишек чуть более счастливыми, а этого человека чуть менее одиноким, то я не считаю этот риск напрасным. Ради того, чтобы и дальше помогать вам как гувернантка и как друг (если я, конечно, имею права называть себя вашим другом), я готова на него пойти. Глен Баскервиль снова поднялся со своего места и, сложа руки на груди, принялся расхаживать по кабинету с видом человека, погруженного в ожесточенную внутреннюю борьбу и одновременно с этой борьбой пытающегося выполнить в уме какие-то сложные вычисления. Спустя пару минут он наконец остановился и пробормотал, обращаясь к самому себе: — Да, все верно.. Так будет правильно... И как я сразу об этом не подумал? Это непременно все искупит! А иначе... Иначе какой вообще толк в силе Глена, если с помощью нее нельзя защитить даже одного единственного человека? Нет, довольно того, что Бездна отняла у меня Лэйси, отнять её я не позволю! Затем он повернулся к Этель и, глядя ей в глаза, твердо произнес: — Этель, я не хочу, чтобы вы оставались здесь ни в качестве гувернантки, ни в качестве друга. — Ну что ж, как вам будет угодно, — опустив глаза, тихо проговорила Этель. — С вашего позволения, я прямо сейчас пойду к себе и начну укладывать вещи. — Я хочу, чтобы вы остались здесь в качестве моей жены. Так и не успев подняться, Этель застыла, глядя на герцога широко открытыми глазами, потрясенная и совершенно сбитая с толку. — Простите, что вы сейчас сказали? — Вы не ослышались. Я только что сделал вам предложение. Я предлагаю вам стать моей женой. Перемены, которые она заметила в облике герцога, взглянув на него, только усилили ее замешательство. Еще какую-то минуту назад он выглядел раздраженным и подавленным, а сейчас его лицо прояснилось и глаза радостно сияли. Совсем недавно его раздирали противоречия, теперь же у него был вид человека, наконец-то сумевшего скинуть с души тяжелый груз. — Поразмыслив еще немного, я пришел к выводу, что мое первое решение — решение отослать вас, — было ошибочным, — со странным, совершенно не обычным для него воодушевлением продолжал он. — Вернее, оно было бы правильным, додумывайся я до него раньше, но, увы, сейчас для этого, скорее всего, слишком поздно. Несмотря на то, что вы говорите, что не чувствуете в себе никакого искажения, и я тоже, глядя на вас, его не вижу, за столько времени оно не могло на вас не подействовать. А раз вы искажены, вам будет трудно жить как прежде среди обычных людей, если не сказать, невозможно, и заставить вас к ним вернуться значило бы обречь на страдания. И так как это случилось по моей вине, я хочу... Я обязан взять на себя ответственность и предпринять все возможное для того, чтобы смягчить нанесенный мной вред и сделать так, чтобы вы как можно меньше страдали от случившегося. Отныне я буду оберегать вас от всех несчастий, которые может привлечь в вашу жизнь искажение, и буду стараться сделать все для того, чтобы вы, по возможности, чувствовали себя даже лучше, чем если бы ваша жизнь осталась неискаженной, и тем самым искуплю причиненное мной зло. Однако оберегать вас постоянно, не рискуя при этом навлечь на вас определенного рода подозрения и пересуды, я смогу только в том случае, если вы согласитесь стать моей женой. А вы ведь согласитесь, Этель? Правда, если подумать, даже женившись, постоянно я оберегать вас все-таки не смогу... — Герцог задумался.— Через пятнадцать-двадцать лет вы останетесь вдовой. Но, впрочем, я думаю, тогда вам будет уже легче бороться с превратностями судьбы, потому что у вас будет высокое положение в обществе и состояние. Вы даже сможете еще раз выйти замуж, если захотите, так как еще не будете стары. Этель, что с вами? — обеспокоенно спросил он. Этель сидела, страдальчески закусив губу. Её взгляд, ставший потухшим и безжизненным, был устремлен на судорожно сжатые на коленях руки, а по щекам разлилась мертвенная бледность. — Я, конечно, всегда понимала, что я далеко не красавица и не имею приданного, а потому мало на что могу рассчитывать, но тем не менее смела надеяться, что если кто-нибудь и женится на мне, то это случится по любви, но уж никак не ради искупления, — медленно произнесла она. — Господин Глен, ваше предложение для меня большая честь, но простите, я вынуждена вам отказать. И я отказываю вам не потому, что ваше предложение уязвляет мою гордость, хотя это и безусловно так, а потому что оно — жертва с вашей стороны, которую вы приносите из благородства и добросердечия и которую я не могу и не считаю себя вправе принять. Напрасная жертва, потому что вам нечего передо мной искупать. Поймите, я … — она запнулась, а когда заговорила снова, ее голос дрожал и ей приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы он не сорвался. — Я хотела быть вам опорой, а не еще одной епитимьей, которую вы добровольно на себя возложите. Господин Глен, прошу вас, не берите на себя лишнего. Найдите женщину, которую по-настоящему полюбите, женитесь на ней и будьте счастливы. Я понимаю, что из-за того, что было с вами в прошлом, вы считаете, что не заслуживаете счастья. Но поверьте — это не так, вы заслуживаете его не меньше, чем кто бы то ни было. И я очень, очень хочу, чтобы вы были счастливы... Еще раз простите меня, но думаю, мне лучше сейчас уйти. Буду ждать вашего окончательного решения относительно моего пребывания в этом доме. С этими словами она вскочила, повернулась и, чуть было не споткнувшись об ножку стула, на котором сидела, бросилась к двери. — Этель, подождите, вы меня неправильно поняли! — опомнившись, крикнул Глен, вскакивая с места, но Этель уже повернула дверную ручку и выбежала из кабинета. Она бежала по коридорам и лестницам, не помня себя и не замечая ничего вокруг, а когда наконец оказалась в своей комнате, то закрыла за собой дверь на ключ, после чего бросилась на кровать и, зарывшись лицом в подушку, наконец дала волю слезам.

***

Первым порывом Освальда было броситься за ней следом. Однако в шаге от двери он остановился и вернулся к своему рабочему столу. Упав на стул, он некоторое время сидел, склонив голову и запустив пальцы в волосы, а затем, воскликнув: «Черт! Черт! Черт! Черт!» снова бросился к двери и решительно распахнул ее. Добежав до комнаты Этель, он несколько раз постучал в дверь со словами: — Этель, пожалуйста откройте! Прошу, выслушайте меня еще раз! Однако ответа не последовало. Освальд повернулся, и прислонившись затылком к двери, устало закрыл глаза. Он стоял так с минуту, а потом резко сорвался с места и двинулся прочь. Свои шаги Освальд направил в сторону комнаты, где находился рояль. Сев за рояль, он поднял крышку, выпрямился и, сложив руки на коленях, погрузился в раздумья. Этель... Этель... Упрямый и неукротимый огонек, который оказались не в силах затушить ни холодные стены Лоутона, ни людская жестокость, ни ветра жизненных невзгод. Маленькая саламандра, отдыхающая в уютном свете каминного пламени... Теплые отблески играют на медно-рыжих прядях, так и норовящих выбиться то на шее, то надо лбом из строгой и простой учительской прически, и отражаются в темных глазах, перед чьим вдохновенным взглядом, устремленным в неведомые дали, разворачивается очередная захватывающая история... И Этель здесь больше не будет... Эта мысль отдавалась в сердце тупой болью, каждый раз, когда Освальд к ней возвращался. Не будет этой храброй и решительной девушки, огненным вихрем ворвавшейся в сумрак его души и обретшей над ней странную власть. Власть, которой он долгое время не мог дать названия, а когда наконец понял, что с ним происходит, то было уже слишком поздно. Этель должна уйти, и с этим ничего не поделаешь. Это неизбежно... Потому что Глен Баскервиль не имеет права любить никого, а уж тем более обычную девушку, даже если у этой девушки доброе сердце, живой ум, веселый нрав и чудесные темные глаза. Если, конечно, не хочет ее погубить. А он не хотел. Он хотел сохранить свет ее души неизменным, незапятнанным силой Бездны. И пусть расстаться с Этель для него было так же тяжело, как отрубить мечом собственную руку, он твердо решил, что сделает это для того, чтобы спасти её, и уже заносил меч, чтобы один ударом перерубить невидимые нити, связавшие их души. А потом… Потом она сказала те слова, и он понял, что она тоже любит его... И он не смог... Это было сильнее его... Занесенный меч выпал из руки и его лезвие раскололось надвое... После этого ему следовало ненавидеть себя за слабость и терзаться муками совести. Но, как ни странно, ничего подобного он не чувствовал, как ни пытался. Будто бы слова этой девушки, готовой бросить вызов хоть Бездне, хоть всему миру, коснувшись его сердца, зажгли в нем точно такое же пламя, какое горело в ее собственном. И хотя это пламя не питало ничего, кроме любви и беспочвенной и безоглядной надежды, оно разгоралось все сильнее, и все доводы рассудка, какими бы выверенными они не были, все страхи и дурные предчувствия, едва коснувшись его, обращались в пепел, и оставалась только согревающая уверенность в том, что все обязательно будет хорошо, нужно только хотеть, верить и бороться. Возможно, отчасти так было еще и потому, что в глубине души он не мог поверить в то, что Этель можно исказить. Этель и искажена? Да как это вообще может выглядеть? Как он ни пытался себе это представить, воображение неизменно оказывалось бессильным. Освальд не спеша коснулся клавиш. В отличие от слов, которые временами играли с ним дурную шутку, ноты не подводили его никогда. Охватившим его чувствам он решил дать выход с помощью музыки. Повинуясь исключительно наитию и порыву собственной души, Освальд небрежно сыграл одной правой рукой первую последовательность нот, что пришла ему на ум, а затем еще раз повторил получившуюся мелодию и улыбнулся. Он вспомнил, что это была за мелодия. Douce Dame Jolie — старинная иностранная песня о любви к прекрасной даме, написанная в форме вериле. Удивительно, сколько тоски, сколько пыла и глубокой, искренней любви удалось вложить автору в этот казавшийся на первый взгляд совсем не сложным мотив. Что ж, весьма занятно... Левая рука опустилась на клавиши вслед за правой, и Освальд заиграл в полную силу. Владевшие им чувства сквозили в каждом аккорде придавая старинному напеву стремительность, силу и яркую, завораживающую страстность. Закончив играть, Освальд сложил руки на коленях. Он чувствовал себя так, будто с его души упали оковы, и она, подобно огромной черной птице, слишком долго сидевшей в тесной клетке, отчаянно забившись, вырвалась на свободу. И теперь эта птица, расправив крылья, спокойно парила, окидывая удивленным взглядом неведомые ей прежде горизонты, и заточить ее обратно не было никакой возможности.

***

С того вечера прошла неделя, но никаких указаний относительно себя Этель так и не получила. Похоже, решать ее судьбу герцог не спешил. Несмотря на то, что ей было тяжело от того, что между ними произошло и от нависшей неопределенности, всю эту неделю Этель старалась вести себя так, как будто ничего не случилось. Однако как она ни боролась с собой, временами на нее нападала отрешенность и в такие минуты она вела уроки как во сне, и даже тогда, когда ей успешно удавалось сохранять видимость обычной живости и деловитости, истинные чувства то и дело проступали наружу, придавая ее поведению едва уловимый оттенок фальши. Этель все чаще ловила на себе испытывающий взгляд Винсента. Из всех ее учеников он отличался наибольшей проницательностью, а потому был пока единственным из них, кто заметил эту фальшь и начал понимать, что с ней что-то не так. Всякий раз, когда Этель ловила на себе его взгляд, ей становилось дико стыдно за себя, и она с удвоенной силой пыталась стать по-настоящему такой, какой была раньше, но хватало ее ненадолго. С герцогом Баскервилем она старалась избегать встреч настолько, насколько это было возможно. Он тоже не предпринимал попыток заговорить с ней. Теперь по вечерам он стал проводить за роялем еще больше времени, чем раньше. Этель знала об этом, поскольку так уж получилось, что попасть в ту часть особняка, где находилась ее комната, можно было только пройдя по коридору мимо комнаты, где стоял рояль, и всю эту неделю, когда бы она не возвращалась к себе, ее неизменно встречала музыка. И это стало для нее настоящим испытанием на стойкость. Казалось, что герцог пытался позвать ее к себе с помощью музыки, но она знала, что ни за что не должна откликаться на этот зов. Глен Баскервиль был в высшей мере одаренным пианистом. Его игра неизменно приводила в восхищение любого, кому посчастливилось ее услышать. С самого первого дня, когда Этель появилась в этом доме, она часто не могла устоять перед искушением по пути к себе остановиться на минуту у дверей и послушать. После, когда между ней и ее хозяином установились дружеские отношения, она заходила в комнату и слушала уже не таясь. Теперь же она старалась миновать коридор как можно быстрее. Это стоило ей больших усилий, но Этель знала, что если остановится, если проявит слабость, эти чары завладеют ее душой и лишат ее воли, и тогда она уже не сможет удержаться от того чтобы... Нет, нельзя, нельзя было позволить этим чарам взять над собой верх! И она чуть ли не силой заставляла себя ускорить шаг. Однако в конце концов она устала бороться. Однажды вечером мелодия, издалека коснувшись ее слуха, захлестнула ее с головой и повлекла за собой, как речной поток влечет за собой упавший лист. Не в силах сопротивляться, Этель покорилась ее течению и сама не заметила, как оказалась у дверей комнаты. Прислонившись виском к стене, закрыв глаза и прижав ладонь к сердцу, она стояла и слушала, позабыв обо всем. «Леди с зелеными рукавами» — так называлось произведение, которое играл господин Глен. Старинная песня о непреклонной даме, раз за разом отвергавшей влюбленного в нее героя, несмотря на все его старания завоевать ее расположение. Этель слабо улыбнулась сквозь навернувшиеся на глаза слезы. Совпадение это или нет но... сегодня на ней как раз было зеленое платье. Завороженная музыкой, Этель совершенно потеряла чувство реальности и очнулась только тогда, когда ее заключили в объятия. Она не заметила ни того, как музыка прекратилась, ни того, как герцог вышел из комнаты. — Господин Глен! Пожалуйста, опустите меня. Она попыталась высвободиться, однако герцог держал ее хоть и мягко, но крепко. — Отпущу, но не раньше чем ты меня выслушаешь. До чего же все-таки много времени и терпения мне потребовалось для того, чтобы тебя выманить! Но это ничего.... Честно говоря, уже тогда в глубине души я был готов к чему-то подобному, так как знал, что ты — натура пламенная и бываешь вспыльчивой, а мне не раз говорили о том, что я очень неуклюже выражаю свою любовь и совершенно не умею чувствовать ситуацию. — Выманить меня? Но зачем вам понадобилось меня выманивать? В этом не было никакой необходимости. Если вы хотели со мной поговорить, вам было достаточно просто приказать, чтобы я пришла. — И многого ли я таким образом добился бы, о упрямое создание? Разве, попытавшись заставить тебя выслушать меня против твоей воли, я не наткнулся бы на непробиваемую стену из холодной учтивости? Нет, только в том случае, если бы ты пришла ко мне сама, я мог бы быть твердо уверен, что ты меня действительно выслушаешь. Глен чуть отстранился и с улыбкой взглянул ей в глаза. — Этель, я хочу, чтобы ты стала моей женой, не ради искупления. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, потому что я люблю тебя. Осознав свои чувства и испугавшись того, чем они могут для тебя обернуться, я решил, что ради твоего же блага обязан удалить тебя от себя. Но время шло, и мне все никак не удавалось найти в себе силы для исполнения этого решения, пока наконец происшествие с Цвай, во время которого ты чуть не погибла, не подтолкнуло меня к тому, чтобы начать действовать. Я вызвал тебя к себе с твердым намерением сообщить о своем решении расстаться с тобой, однако моя решимость оставалась при мне ровно до того момента, как ты вошла в кабинет. Тогда я прибегнул к различным доводам, пытаясь склонить тебя к тому, чтобы ты сама приняла решение уйти, но ничего не добился. А потом я узнал, что ты любишь меня... Да-да, Этель, надеюсь ты не забыла? Ведь это ты первая призналась мне в любви. — Ну разумеется, — с горечью проронила Этель, не находя в себе сил встретиться с ним взглядом — И тогда я понял, что не смогу тебя отпустить. Однако мне не хватило храбрости признаться самому себе в том, что ты должна остаться просто потому, что я так хочу, и я принялся придумывать оправдания, чтобы успокоить свою совесть. Весьма жалкое это было зрелище, не правда ли? В результате я нес жуткую ахинею и, сам того не желая, задел твою гордость. Но Этель, прошу тебя, войди в мое положение! Я просто был не готов к такому! Мне еще ни разу не признавалась в любви девушка, которую я люблю. — Но, господин Глен, это ведь невозможно! Не может быть, чтобы вы меня и вправду любили. Меня — невзрачную и не знатную, вы — человек, который, если бы только захотел, мог бы выбрать жену среди самых богатых и блистательных красавиц света. В вашем дружеском отношении я не сомневаюсь, но чтобы вы любили меня... Будь я хотя бы немного красивее, еще может быть, но так... Нет, это слишком невероятно! — Этель, послушай, мне не нужны ни эти красавицы, ни их богатство, ни их блеск. Мне нужна ты. Потому что я люблю тебя. Тебя, не знатную и, как ты сама себя считаешь, невзрачную (что же касается меня, я нахожу и всегда находил тебя прелестной). Но, вижу, ты качаешь головой. Ты мне не веришь. Тогда скажи, что мне нужно сделать, чтобы ты мне поверила? Если хочешь, чтобы я поклялся, скажи, и поклянусь, чем ты только захочешь. — Не нужно клятв, господин Глен, просто позвольте взглянуть вам в глаза. Глен рассмеялся. — Всего лишь? В таком случае, можешь смотреть сколько угодно. Только, погоди одну секунду... Этель испуганно охнула, когда герцог внезапно склонился и, подхватив ее, чуть приподнял над собой. — Думаю, так тебе будет удобнее. Теперь смотри, и смотри внимательно! Глен запрокинул голову и улыбнулся. Его озаренное искренним волнением лицо в ту минуту казалось прекраснее, чем когда-либо, а при взгляде в его глаза, которым любовь придала ни с чем не сравнимое сияние, не дрогнуло бы только каменное сердце. Сердце же Этель было не из камня. Она протянула руку, чуть дрожащими пальцами коснулась его щеки и убрала от виска прядь, а затем со вздохом проговорила: — Все, этого довольно. Господин Глен, поставьте меня, пожалуйста. — Ну, теперь-то ты мне веришь? — спросил он, отпуская ее. — Верю, но... — Быть может, тебя отталкивает то, что мне осталось не так уж много? Ну что ж, я понимаю. Жить, осознавая, что человек, который тебе дорог, обречен, и ты ничего не можешь сделать, чтобы предотвратить его смерть, крайне мучительно, и связать свою судьбу с моей для тебя означало бы обречь себя в будущем на страдания. — Да, господин Глен, я с содроганием думаю о том, что однажды настанет день, когда я вас потеряю. Однако вы ошибаетесь, если думаете, что страх перед будущей болью заставил бы меня отвернуться от вас и отвергнуть вашу любовь. Нет, я бы сделала все, чтобы годы, которые нам отпущены, стали бы для вас и для меня самыми счастливыми, и когда придет конец, постаралась бы вести себя достойно и не ранить вашего сердца скорбью и бесполезными жалобами. И уж конечно я бы ни за кого больше замуж не вышла... Знаете ли, с вашей стороны, делать предложение и в то же время рассуждать о том, как после вашей смерти я выйду замуж, было несколько неуместно. — Прошу тебя, не вспоминай все эти глупости. Мне действительно очень стыдно за то, что я наговорил. Но чего же ты тогда боишься? — Я боюсь, не станет ли вам от моего согласия только больнее? Что если после того, как я выйду за вас замуж, вы спустя какое-то время снова начнете терзать себя чувством вины и корить себя за то, что рядом с вами мне угрожает искажение и за то, что через пятнадцать-двадцать лет вам придется оставить меня вдовой? — Ничего этого не будет, обещаю. — Глен взял ее ладонь, поцеловал и приложил к своему сердцу. — Одного твоего касания хватит для того, чтобы уничтожить все сожаления и страхи и заново зажечь во мне решимость. Ну а теперь, когда все недоразумения улажены, думаю, мне пришло время еще раз повторить свой вопрос. Он снова склонился к ней, прижался лбом к ее лбу и, глядя ей в глаза, с шутливой суровостью произнес: — Этель, ты согласна стать моей женой? — Да, господин Глен, я согласна стать вашей женой. Глен поморщился. — Нет, так не пойдет. Ты же знаешь, как меня зовут на самом деле. Скажи: «Освальд, я согласна стать твоей женой» — Я согласна стать твоей женой... мой дорогой Освальд, — прошептала Этель, обнимая его за шею. Освальд тут же привлек ее к себе. Коснувшись губами ее губ, он проговорил: — Вот и замечательно. Завтра же я объявлю всему дому о помолвке. Свадьба будет скромной — из приглашенных только свои и еще быть может несколько человек, наиболее приближенных к дому, — а затем поцеловал её еще раз. Внезапно раздавшийся грохот заставил их прервать поцелуй. Оба вздрогнули и резко обернулись. Посреди коридора стояла испуганная горничная, а у ее ног лежал поднос и рассыпавшиеся столовые приборы — похоже, она несла их после чистки у дворецкого обратно на кухню. Густо покраснев, девушка пробормотала извинения, а затем опустилась на колени и стала плохо слушающимися руками собирать разлетевшиеся в разные стороны ложки и вилки. Засмеявшись, Этель и Освальд переглянулись, а затем Этель подбежала к горничной, опустилась рядом с ней и принялась ей помогать. Освальд, недолго думая, присоединился к ней. Бедняжку-горничную счастливый вид хозяина привел в еще большее смущение, и она совершенно окаменела. После того как последняя вилка оказалась на подносе, Этель вскочила, с улыбкой оглянулась на Освальда и побежала прочь.

***

Однако до своей комнаты Этель добежать не успела. Едва она преодолела половину пути, как ей навстречу из-за угла вылетел взбудораженный и растрепанный Винсент и чуть было не врезался в нее. — Тише-тише! Что случилось? Где пожар? — шутливо осведомилась Этель, успев в последний момент схватить своего воспитанника за плечи и отклонить чуть в сторону, не давая сбить себя с ног. — Этель, ведь это все неправда, верно? — едва переведя дыхания, выпалил он, с подозрением уставившись на нее. — Вы же на самом деле не собираетесь никуда от нас уходить? — Нет, Винсент, — успокоила его она. — Я не собираюсь уходить, — и тихонько добавила: — Я теперь никогда и никуда отсюда не уйду. Винсент с облегчением вздохнул. — Так я и знал, что Алиса как всегда все перепутала и несет чушь. Представляете, она сказала, что из-за того, что случилось, вы уволитесь. А я ей так и ответил, что не может этого быть. Этель — не трусиха! Обнаружив, что его опасения не подтвердились, Винсент сменил взволнованный тон на нарочито-небрежный, видимо, устыдившись своего слишком бурного выплеска эмоций и желая скрыть смущение. — Хорошо, что это не так. Было бы очень жаль, если бы вы ушли. Ну... Вообще-то, я хотел отдать вам его позже, но раз я уже все равно здесь, то вот, возьмите. Винсент протянул ей сложенный вчетверо лист бумаги. Этель развернула его и перед ней как живая раскинула ярко-оранжевые пятнистые лепестки большая лилия. — Спасибо, вышло очень красиво... — задумчиво произнесла она, любуясь цветком. — Но что-то не припомню, чтобы я давала тебе такой рисунок. — А вы и не давали. Я эту лилию сам нарисовал. Это было совсем не сложно. Я так натренировался на этих ваших бесконечных цветочках, лепесточках, бабочках и всем таком прочем, что теперь, если нужно, могу их рисовать левой рукой и с завязанными глазами. — Заметив заинтересованный взгляд Этель, Винсент осекся и отступил на пару шагов назад. — Нет-нет-нет, вот только не надо меня просить прямо сейчас нарисовать что-нибудь с закрытыми глазами и левой рукой, а то я вас знаю. С вами шутить опасно. Аккуратно сложив рисунок, Этель приблизилась к Винсенту и тихо спросила: — Винсент, скажи, как дела у сестренки? Где она сейчас? Тот вскинул на нее озадаченный взгляд. — Вам что, все рассказали? Ну, значит, вы действительно остаетесь. Шум перевели в другую темницу. Подальше от поместья. — Но ты ведь, я думаю, знаешь туда дорогу. Не мог бы ты отвести меня к ней? Винсент посмотрел на нее с сомнением. — Зачем? Вы же знаете, что это опасно. — Знаю, но все же мне бы очень хотелось с ней поговорить. Что-то мне подсказывает, что в этот раз она не станет причинять мне вред. — Вы правы — она вряд ли сейчас кому-нибудь сможет навредить. От нее сейчас вообще толку не добьешься — с тех пор, как все это произошло, она только и делает, что ревет целыми днями и повторяет, что она не хотела. — Раз так, то я тем более должна пойти и поговорить с ней. Кстати, Винсент, хотя с твоей стороны вмешиваться было не очень разумно и напугал ты меня тогда этой своей попыткой защитить меня от Долдам до смерти, я все же не могу не признать, что повел ты себя как настоящий храбрец. Если бы ты не задержал Долдам, возможно, она бы успела задушить меня до прихода господина Глена, так что спасением своей жизни я обязана не только господину Глену, но и тебе. Спасибо... Винсент смущенно отвернулся. — Просто сила ее цепи на меня почему-то не действует... Ладно, раз уж вы так хотите, то давайте пойдем прямо сейчас и быстро — чтобы господин Глен не заметил. А то он наверняка будет недоволен. Примечания: Так как знаков в специальной графе мало, часть примечаний выношу в конец главы. Зеленые рукава (Greensleeves) - английская фольклорная песня, известная с XVI века. О происхождении песни известно немного. Мелодия, написанная анонимным композитором XVI века на гармоническую модель романески, стала основой для многочисленных вариаций. Написание текста баллады часто приписывают английскому королю Генриху VIII, который якобы адресовал эти стихи своей возлюбленной, предположительно Анне Болейн, ставшей второй женой Генриха.Однако также есть мнение, что песня относится к периоду правления королевы Елизаветы I, поскольку итальянский стиль композиции, в котором она написана, попал в Англию лишь после смерти короля. Вариант "только фортепиано" https://www.youtube.com/watch?v=kHfaOM_tDZc Два красивых исполнения "с голосом" https://www.youtube.com/watch?v=kdjYlrvVFNo https://www.youtube.com/watch?v=sYrUYQYeJCk Текст песни в различных источниках варьируется, но в рамках моей AU он будет выглядеть следующим образом: Alas, my love you do me wrong To cast me off discourteously And I have loved you so long Delighting in your company Chorus: Greensleeves was all my joy Greensleeves was my delight Greensleeves was my heart of gold And who but my Lady Greensleeves. Your vows you’ve broken, like my heart, Oh, why did you so enrapture me? Now I remain in a world apart But my heart remains in captivity. I have been ready at your hand, To grant whatever you would crave, I have both wagered life and land, Your love and good-will for to have. Thou couldst desire no earthly thing, but still thou hadst it readily. Thy music still to play and sing; And yet thou wouldst not love me. If you intend thus to disdain, It does the more enrapture me, And even so, I still remain A lover in captivity. Well, I will pray to God on high, that thou my constancy mayst see, And that yet once before I die, Thou wilt vouchsafe to love me. Ah, Greensleeves, now farewell, adieu, To God I pray to prosper thee, For I am still thy lover true, Come once again and love me