Atholad. На закате Арды

Hans Zimmer – Our Only Hope ___________________________________________________________________________       Как больно... Это смутно доходило даже до почти отключенного сознания Трандуила. Приоткрыть глаза было невозможно, как и двинуть хотя бы пальцем. Спину жгло огнем, руки и ноги превратились в палящие сгустки муки.       Что-то коснулось рассеченной кожи на спине, добавив страданий и заставив сделать единственное, на что он был способен: жалко дернувшись и ощущая, как тело отказывается ему подчиняться, попытаться отстраниться от болезненного прикосновения. И тогда, совершенно внезапно, из тьмы пришло другое прикосновение, совсем другое, которому просто не было места в этой нескончаемой пытке.       Кто-то мягко погладил его по волосам. Раз, другой, третий, и эльф замер, на мгновенье забыв о боли, вгрызающейся в его измученное тело, пораженный непривычной лаской, пытаясь разобрать, бред это или явь. И спину тут же опять обожгло, возвращая в реальность. Он вздрогнул, и снова безуспешно попытался отодвинуться, подавляя рвущийся из груди стон.       Ласковая рука снова погладила его по голове, позволяя осознать, что он лежит на животе, и к этому прикосновению добавились тихие слова, окончательно уверившие бывшего лесного короля, что все происходящее - его лихорадочный бред. - Тише... - чьи-то пальцы легко скользили по серебристым прядям, успокаивающе, нежно, нереально. - Я не причиню тебе вреда. Потерпи немного, это заживают раны. Скоро станет легче.       И правда - несколько мгновений тягучего времени, словно превратившегося в вязкую массу и замедлившего свой ход, и сначала мягким холодом обдало истерзанную спину, затем запястья, и, в конце, ступни. Боль уходила, отступала перед едва ощущаемыми осторожными прикосновениями к ранам, и наконец оставила совсем вместе с измочаленными остатками сознания.

***

      Над Каддаан-даартой, громадным дворцом древнего рода, медленно занимался рассвет. Оранжево-красные лучи, светлеющие с каждой минутой, ласково касались могучих стен, много веков назад сложенных из белого камня. Выстроенная во времена великих завоеваний Харада, в один из самых опасных и, в то же время, легендарных лет Великой империи, усадьба больше напоминала замок.       Весь белый, соответствующий названию рода, он возвышался на небольшой широкой и плоской возвышенности, словно поставленный на природный пьедестал, и занимал поистине огромную площадь. Издали было видно только плотное кольцо массивных невысоких стен, сливающихся с квадратными башнями, расположенными на равном расстоянии друг от друга и составлявшими таким образом прямоугольник.       Преодолеть это укрепление можно было только пройдя сквозь одну-единственную арку, закрытую прочными, обитыми железом воротами, около которых всегда дежурила охрана. С внутренней стороны к мощной стене ровными рядами примыкали, едва доходя до середины ее высоты, однотипные небольшие дома, выполненные из того же белого камня - в них жили слуги, которые не должны были находиться во дворце неотлучно. На этом грубость древних построек заканчивалась. За стеной начинался широкий выровненный двор, окружающий господский дом, исполинский, трехэтажный, с искусно выполненной колоннадой и заметно возвышающийся над крепостной стеной.       Белоснежный, могучий, но удивительно изящный, он поражал даже весьма искушенный взгляд. На широкую лестницу опирались резные колонны, поддерживающие верхнюю террасу и продолжавшиеся до самой крыши. На первом этаже, в самой глубине колоннады виднелись высокие двери, украшенные золотом, около которых тоже дежурила охрана. За этими дверями скрывался уютный зеленый дворик со множеством искусно сделанных скамеек, затаившихся в тени заплетенных пышными лианами арок, и тихо журчащим фонтаном в самой середине - символом величайшей роскоши в жарком Хараде, где в самые засушливые года вода ценилась превыше золота. Именно там, во внутреннем дворе грозность древнего рода сменялась изысканным богатством.       Там становилось понятно, что сам дом не был монолитным, в центре его, застекленный сверху, находился тот самый внутренний дворик. На него выходили многочисленные террасы. Даже нет, не так. На всех трех этажах со стороны дворика тянулись террасы, сделанные так, что понять, где начало, а где конец, было почти невозможно, кроме как в тех местах, где новая терраса начиналась под прямым углом. Почти до конца второго этажа по ним вились изящные темно-зеленые растения, часто распустившие оранжево-желтые длинные бутоны.       За внешней, без сомнения, прекрасной, но застывшей в своем холодном величии колоннадой скрывалась мягкая и роскошная пышность, которую сложно было заподозрить за бесстрастными белыми стенами древнего дворца.       В комнатах третьего этажа, окна которого, будучи выше крепостной стены, выходили на окрестные поля, восходящее солнце медленно ползло, сверкая лучами, по богатой, вышитой золотом обивке стен. Женщина, которую называли Яннадой Каддаан, стояла у распахнутых ставней, позволяя утреннему, еще не жаркому ветру слегка развевать ее длинные темные волосы, избавленные от алмазных пут и свободно струящиеся до колен. Босые ноги, прикрытые подолом легкого белого платья, перехваченного золотым поясом, утопали в мягком ковре, выдержанном в том же цвете, что и стены - бежевом с золотым узором. Золото - любимый металл Юга и знак особого положения - использовалось во дворце Каддаан везде, где это было возможно.       Она повернулась на раздавшиеся за спиной шаги. Огромный харадрим в белых штанах и такой же свободной рубахе склонился перед ней в низком поклоне, не смея ступить на дорогой ковер. - Госпожа, зверь накормлен и отведен в стойло, товары отнесены в комнаты, которые Вы указали. - Хорошо, Балааран. Сегодня можешь отдыхать до полудня, пусть Дхииран дежурит вместо тебя. Ступай. И позови ко мне Дхаксо, - она слегка кивнула в ответ, откинув со лба тонкую золотистую прядь и внимательно посмотрев на мужчину.       Но если это имя и вызвало какие-то мысли у Балаарана, то он ничем этого не выдал. Только еще раз низко поклонился и вышел из покоев.       Спустя пару минут на пороге возник человек, являвшийся полной противоположностью отосланного. Тот был высок и широкоплеч, этот - маленький и щуплый, у Балаарана были густые черные волосы, собранные сзади в небольшой хвост, у этого - жиденькие, светлые, какого-то мышиного цвета и коротко постриженные. У могучего харадрима на смуглом лице горели широко поставленные черные глаза, у этого кожа была светлая, а глаза непонятного оттенка - не то серого, не то зеленого, не то голубого. Словом, человек обладал, несмотря на явное наличие гондорских предков, весьма неприметной внешностью, с которой он при желании вполне мог исчезнуть в разномастной толпе столицы, чему также способствовала скромная одежда из грубого серого холста. - Дхаксо, - это послужило заменой приветствия, произнесенное спокойным и властным голосом. - Госпожа, - он склонился перед ней в глубоком поклоне. - Я хочу попросить тебя об одной услуге, - она отвернулась и сделала пару медленных шагов к окну. - Все что угодно, госпожа, - раздалось почтительное за ее спиной. - Узнай все о Даране Сирро. В особенности, - человек невольно поежился от звука ее голоса, оставшегося ровным, но ставшего совершенно ледяным. - То, что может быть интересно Его Императорскому Величеству. Ты понял меня? - она на мгновенье посмотрела на него через плечо, и тот лишь громадным усилием заставил себя остаться на месте, убедив возопивший разум, что это просто блик солнца, а не странное жуткое пламя, на миг вспыхнувшее в ее глазах. - Да, госпожа, - с этого момента он предпочел склониться в поклоне снова и не поднимать взгляд, пока его не отпустят. - Страже будет приказано пропустить тебя ко мне в любое время. Плата будет достойной, ты это знаешь. Можешь идти, - она сказала это, не отворачиваясь от окна. - Благодарю, госпожа... Да, госпожа... - пятясь, маленький человек выскользнул из покоев и бросился вниз по лестнице.       Не один год Дхаксо служил роду Каддан. Он не знал, что сделал Даран Сирро Госпоже. Но за полтора десятка лет служения Роду он уяснил одну очень важную вещь: у Яннады Каддаан почти не было врагов.       Врагов, оставшихся в живых.

***

      Леголас обернулся взглянуть напоследок на город, раскинувшийся у моря. Древняя гавань тэлери, Альквалондэ, в которой угасла скорбь его матери, в которой забывались самые тяжкие печали и заживали самые глубокие сердечные раны. Прекрасный, светлый, чистый город Благословенного Края, который так и не смог избавить его от глухой боли, навечно поселившейся глубоко в сердце.       Он помнил, как вернулся домой из Минас-Тирита, окрыленный долгожданной победой.       Принц ворвался в тронный зал безо всяких церемоний и, в два прыжка преодолев расстояние до трона, сгреб в охапку отца, успевшего только ошеломленно встать с него. И спустя пару мгновений почувствовал, как тот судорожно стиснул его в ответ. - Отец, - наследник расплылся в радостной улыбке, чуть отстранившись и с любовной внимательностью разглядывая короля. - Леголас, - тонкие губы неуверенно дрогнули, будто Трандуил не до конца еще поверил в то, что видел. Но вот, секунда, другая, и наконец на них появилась такая редкая, искренняя и совершенно счастливая улыбка: его любимый единственный сын вернулся целым и невредимым. - А где Ас... - и в этот момент хрупкая светловолосая эльфийка, до того незаметно прибиравшаяся где-то в углу, опрокинула на него небольшой таз с водой, неизвестно откуда взявшийся у нее в руках. - Ох, простите меня, Ваше Высочество, простите, я зацепилась ногой за что-то на полу, споткнулась, и... - затараторила она, виновато глядя на ошарашенного Леголаса снизу вверх. - Позвольте, я заберу Вашу одежду, постираю, высушу, а сейчас наполню купель.       Пока принц отходил от такого внезапного напора, не зная, что об этом думать и, тем более, сказать, в высоком зале внезапно раздался негромкий смешок. - Добро пожаловать домой, сын мой, - синие глаза непривычно искрились доброй насмешкой. - Пожалуй, тебе и вправду стоит вымыться после дороги. Не бойся, Анорсель, ты не виновата, только вытри здесь.       И уже в покоях принца эта якобы неловкая Анорсель, то и дело смахивая безостановочно текущие по светлым щекам прозрачные слезы, рассказала ему о том, что произошло во дворце в день триумфального возвращения армии из Дол-Гулдура.       Только ему открылась подлинная трагедия случившегося. Ему, знавшему о каждом сомнении, терзавшем сердце отца, о каждой его скупой слезинке, о каждой муке, что тот пережил, и о самой главной причине всего этого - любви, равной которой Леголас никогда не встречал.       Все рухнуло в один момент. Именно тогда, когда счастье, которого они оба ждали столько тысяч лет, уже показалось на пороге, когда то, во что они все никак не могли до конца поверить, почти возникло из серой неопределенности где-то на горизонте.       Он не мог представить себе то, что чувствовал отец, когда увидел свою единственную любовь, мертвую, безжизненную, неподвижно лежащую на той самой кровати, которую они делили последние несколько счастливых десятков лет.       Он боялся даже отдаленно пережить что-то, похожее на это. Какой страшной должна была быть эта боль - потерять ту, которую король столько лет ждал, из-за которой умирал и оживал снова. Единственную, которую любил всю свою жизнь.       Ту, которая попросила Владыку Судеб сделать так, чтобы он забыл о ней после ее смерти.