Глава 5. День Золотых цветов.
19 января 2015 г., 01:52
Djivan Gasparyan – They Took My Love Away
____________________________________________________
Трандуил растянулся на кровати, упершись взглядом в белый потолок. Напоминанием о пережитом остались только многочисленные шрамы и раздражающая его потребность отдыхать чаще.
Он лежал, прикрыв глаза и прислушиваясь к собственным ощущениям и мыслям. И те, и другие смущали и внушали смутное чувство досады и недосказанности.
Он вспомнил, как его лечили. Он помнил торопливую суету Ордаи, чем-то смазывавшей его запястья, отвратительную слабость во всем теле. Оно каким-то странным, неподвластным ему способом решило, что в безопасности, и, державшееся до того на одной только неукротимой гордости, предало его полностью.
Помнил, как первый раз встал на ноги, едва не рухнув обратно. Как потом осторожно разглядывал дворец, бродя по нему, никем не останавливаемый, поражаясь его величественности и мощной грозности.
Начав было искать способ бежать, он тут же одернул себя: куда? Его лес мертв, та часть его народа, что не успела уплыть, погибла вместе с ним. Воспоминания об этом давили на сердце страшной тяжестью, но он не позволил себе захлебнуться ими. Он вернулся к настоящему.
Странное равнодушие поселилось у него в груди. Безучастное, бесстрастное, ледяное. Наверное, это было своеобразной защитой его тела, разума. Ведь позволь он выйти на свободу своим истинным чувствам, и он погиб бы, раздавленный их силой и ужасом. И он не давал себе права чувствовать. Вспоминать. Страдать.
Он не знал, для чего живет. Обещание? Да, пожалуй.
Обещание. Ненавистное, неизвестное, наполовину укрытое туманом.
Но то, что было внутри, изломанное, истерзанное, искалеченное, непостижимым, странным образом оживало рядом с человеком, которого он никогда не встречал ранее. Рядом с Яннадой Каддаан.
Он помнил руки, приходившие из тьмы, когда он лежал в своей комнате на грани сна и яви, придавленный к кровати тяжким грузом, измученный, одинокий, израненный. Это были не руки Ордаи, нет, ее руки были быстрыми, горячими, ловкими, пугливыми. Эти же - мягкими, теплыми, ласковыми. Прикасавшиеся к нему с какой-то особенной нежностью, они дарили невыразимое облегчение, но он ни разу не видел их обладательницу. Первые два дня он провел в беспокойном полузабытьи, и все лица, которые он видел в это время, не оставили отпечатка в его памяти. Потом же, когда ему стало лучше, и он начал осознавать, что происходит вокруг, эти руки исчезли, и иногда ему казалось, что это было его лихорадочным бредом.
Он помнил, как, очнувшись, с изумлением коснулся своих волос. Свалявшиеся, грязные, спутавшиеся во время пути из Дорвиниона, они лежали на подушке, чисто вымытые, гладко расчесанные.
Но Яннада Каддаан была слишком добра к нему. И к эльфу вернулась прежняя настороженность, вытеснившая такую чуждую, незнакомую прежде покорность. Что-то было не так. Чудеса давно оставили Средиземье, и ему не могло так внезапно повезти. Да и повезло ли...
Ведь он был лишь рабом, запертым в одной из крепостей проклятого Юга.
***
- Госпожа, Вы видели сегодняшнее обучение? - Ордая осторожно провела золотым гребнем, украшенным рубинами, по длинным волосам Яннады, не сдержав восхищенный вздох, когда те темно-золотыми струйками блеснули меж зубцов. Второй год она заботилась об этом сокровище, но так и не смогла перестать поражаться ему. - Нет, - госпожа Каддаан сидела на высоком стуле, стоящем на небольшом возвышении, откинув голову назад и закрыв глаза. Иначе расчесать волосы было невозможно - откинутые назад с обычного стула, они волочились по полу. - Расскажи. - Это выглядит немного смешно, но одновременно сурово, - рубин в гребне сверкнул алым, отразив луч заходящего солнца, упавший сквозь открытое окно. - Он не знает харадского и поначалу просто показывал, но сегодня уже стал говорить "вперед", "вниз", "вверх" и "назад", и дело пошло гораздо быстрее. - Что же Балааран? - в голосе Госпожи Ордае почудилась насмешка, смешанная с чем-то другим, неопределимым. - Ужасно зол, - призналась она со вздохом. - Не судите его строго, госпожа, он не один год был лучшим, и к тому же он страшно вспыльчив. Но кто же он? Тран... - она запнулась и смутилась. - Никак не могу выговорить его имя правильно. - Трандуил, - с уст Яннады слово слетело легко, красиво, словно она говорила его много раз. - Я никогда не встречала похожих на него. У него уши заостренные, и... - девушка замялась. - Я ничего не смыслю в воинском искусстве, госпожа, но я смотрела сегодня... Балааран... - она вспыхнула, снова запнувшись, а Госпожа, приоткрыв один глаз и бросив на нее взгляд, усмехнулась. - Он не обижает тебя? - госпожа Каддаан снова закрыла глаза, откидываясь обратно. - Балааран бывает слишком несдержан. - Нет, благодарю, госпожа, все хорошо, - сравнявшись цветом лица с обивкой стен, облитых красным закатом, струящимся сквозь распахнутые ставни, Ордая продолжила расчесывать ей волосы. - Я говорила о Тран-ду-и-ле, - девушка осталась довольна собой, выговорив наконец имя. - Он очень молчалив. Когда лечила, я не раз заставала его лежащим и неподвижно глядящим в потолок, и... Его глаза. Мне страшно в них смотреть, госпожа, - тяжелый вздох вырвался из груди Яннады при этих словах. - У него лицо будто маска... Красивая, просто прекрасная, но маска. И глаза... У него глаза, госпожа, что сталь меча господина Ифтиина. Страшные, - повторила она, ежась. - Пустые. Только раз я видела, как в них что-то появилось. Когда Вы вокруг него ходили перед поединком с... - Ты можешь идти, - Яннада Каддаан резко поднялась со стула, тряхнув волосами. - Готовься к ночи. - Госпожа... - ошеломленная Ордая застыла с гребнем в руках, не понимая, чем вызвала ее гнев. - Иди, - властный голос не повысился совсем, но девушке тут же захотелось убежать. И она, опустив гребень на резной, украшенный золотом стол, бросилась прочь из комнаты, растерянная и очень напуганная. Сказала ли она что-то не то, сделала ли, но с Госпожой с того самого момента, как она привезла из Даб-Магаалады нового раба, явно творилось что-то странное.***
На дворец опустилась ночь, темная, глухая, южная. Воздух еще не успел остыть. Раскаленный за долгий день, он полнился тяжелыми, терпкими запахами южных цветов, трав, степи, раскинувшейся вокруг. На внутреннем дворе зажглись факелы, вставленные в высокие резные бронзовые столбы. Здесь было душно, от нагретых камней струилось тепло, и высокие стены не давали ему уйти. А огоньки в самом дворце и домах, прилегавших к стене, гасли один за другим. Но вовсе не потому, что их жители ложились спать. - Сегодня Убах-дахаб-Маалин, - Ордая, с некоторой опаской остановившись на пороге его комнаты, жестом показала следовать за ней. Трандуил, уже собравшийся лечь отдохнуть, слегка поморщился при непонятных словах, вставая с кровати, на которую сел: - Что? - День Золотых цветов. Так это название переводится на всеобщий. Идем, - и маленький фонарик в ее руке исчез за дверью вместе с владелицей безо всяких объяснений. Исполинские ворота были распахнуты настежь, и через них тянулась длинная очередь. Трандуилу казалось, что все, кто жил в огромной усадьбе, стремились наружу. Пожалуй, так и было. И он, ничего не понимавший, но ведомый тихо шуршащей впереди своим платьем Ордаей, со вздохом влился в пеструю толпу. Он заметил, что каждый держал в руках такой же маленький фонарик, как и девушка. За воротами дышать стало легче, прохладный ветер откинул назад легкие длинные пряди, приятно овеял тело. Трандуил глубоко вдохнул свежий воздух, на миг прикрыв глаза. А когда распахнул вновь, ему открылась удивительная картина. Густая темнота скрадывала далекий горизонт, и казалось, что небо опустилось на землю. Словно отражением мириад звезд, по-южному ярких и близких, вся расстилающаяся вокруг дворца равнина мерцала тысячами огней. - Держи, - взявшись из ниоткуда, Ордая сунула ему в руку фонарик. - Объясни мне, что происходит, - Трандуил находил все это достаточно красивым, но совершенно не понимал, что это значит. - Я уже сказала, День Золотых цветов, - она снова двинулась вперед, и ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. - Это великий день для всех людей. В этот день почитают память всех, кто погиб в сражениях, битвах, тех, кто нашел свою смерть в бою. Этот день - последний день цветения Золотых цветов. Говорят, эти цветы - светлые тени павших, золотая скорбь, распускающаяся на землях Империи от незабвенной памяти. Трандуил не заметил, как они приблизились к самому большому скоплению людей, и Ордая, вцепившись ему в запястье, начала медленно пробираться вглубь, на все раздраженные оклики отвечая одной короткой фразой. - Что ты говоришь? - протискиваться вслед за миниатюрной девушкой ему было непросто, широкие плечи требовали больше пространства, а длинные волосы уже не раз за что-то цеплялись, но отступать было поздно. - И куда мы так настойчиво пробираемся? - Слуги дворца, - она не оборачивалась, сосредоточенная на нелегкой задаче. - У нас есть крохотная привилегия - сидеть в первых рядах. Он хотел было спросить, что это за ряды, но в этот момент толпа расступилась, выпуская их, и слова застряли у него в горле. Люди, сидящие скрестив ноги, образовывали огромный, просто гигантский круг, в центре которого пылал громадный костер, освещавший выкошенную траву и меняющиеся лица. Он стоял бы еще долго, разглядывая необычное зрелище, но Ордая, усевшись прямо на землю и оправив платье, потянула его за край рубахи вниз. Постепенно гул прекратился, разговоры затихли, и он заметил, как Балааран, недовольно зыркнув на него, сел рядом с Ордаей, взяв ее за руку. Девушка довольно зарделась и опустила глаза. Трандуил отвернулся. Харадрим был ему неприятен. Он все не оставлял попыток на тренировках поддеть эльфа, если не словом, что было бесполезно - Трандуил понимал лишь несколько слов на харадском, так и ударом. Он частично мог понять уязвленную гордость харадца, но это уже начало его раздражать. Ордая же, наоборот, была единственной, с кем он был в действительно хороших отношениях. Его размышления снова оборвались совершенно внезапно. Все вокруг окончательно затихли, и Трандуил мгновенно понял, почему, когда мимо него едва слышно прошелестела высокая фигура, облаченная в светлые одежды, незаметно возникшая из толпы позади него. Белый шелк, струившийся с узких плеч Яннады Каддаан, растекался внизу длинным подолом, прикрывавшим босые ноги. Переливчатая ткань отражала огонь так, что казалось, будто тонкий силуэт объят пламенем. Трандуил поймал себя на мысли, что эта одежда куда более ей к лицу. Длинные темные волосы свободно спускались до колен, словно полыхая. Она двинулась к костру, и он заметил у нее в руках охапку цветов. Тех самых. Золотых. Теперь он понимал, почему их так называли. Красные до бордового, с длинными стеблями, почти лишенными листьев, в свете огня они действительно отливали золотом, словно драгоценная пыль покрывала тонкие лепестки. Шаг за шагом, Яннада медленно приближалась к бушующему пламени и наконец остановилась, слегка склонив голову. А затем, прижав к груди цветы одной рукой, бережно взяла один из них пальцами второй. Произнесла негромко короткое слово на харадском, эхом разнесшееся на всю толпу, повторившую его, и бросила цветок в костер. Трандуил насчитал двадцать три цветка и столько же слов, значения которых он не знал, но в которых звучала такая печаль, что пояснений не требовалось - это были слова памяти и скорби. А Яннада Каддаан, закончив, развернулась к огню спиной и направилась к нему, как сначала показалось эльфу. Спустя мгновенье он запоздало заметил белую тонкую подушку, лежавшую около него - ее место. В голове мелькнула странная мысль о том, что Ордая посадила его здесь не случайно. Впрочем, последняя не замечала ничего вокруг, тихо разговаривая с Балаараном и глядя на него влюбленными глазами. Госпожа опустилась на подушку столь же грациозно, как и на роскошное ложе, и пояснила, не поворачивая к нему головы: - В этот праздник Господа сидят вместе со всеми. Когда теряешь кого-то, неважно, слуга ты или знатный господин, - по ее лицу, на мгновенье ожесточившемуся, пробежала тень. В круг вышел, сильно хромая и опираясь на толстую палку, совершенно седой старик. Белоснежные волосы и такая же борода были аккуратно подрублены и расчесаны. Белые штаны и рубаха были сшиты из того же холста, что и одежда всех остальных слуг, и Трандуил признал в нем слугу Каддаан. Старик поднял голову, и он с невольной дрожью отметил, что старый слуга слеп - ясные глаза смотрели в никуда. А тот тем временем откуда-то из широких рукавов достал флейту, слишком толстую и грубую на взгляд эльфа, прикрыл глаза, поднес ее к сморщенным губам и заиграл. Все вокруг перестало существовать. Осталась только мелодия, медленно плывущая в теплом воздухе, чуть глухая и однообразная, легкая, пронзительная, наполняющая душу такой неизбывной тоской, что стало трудно дышать. Трандуил почувствовал, как горько сдавило горло, и сглотнул, силясь избавиться от мучительного кома. Еще мгновенье, и все то, что он запрятал в самый дальний угол собственного сердца, вырвалось бы наружу, затопив рассудок невыносимым страданием, но музыка, волшебная, будто пришедшая из начала времен, оборвалась так же внезапно, как и началась. Он шумно выдохнул воздух, ощущая, как болезненно сжало грудь, и повернул голову к Яннаде. Ее точеный профиль резко выделялся на фоне огня, глаза были закрыты, длинные ресницы бросали вытянутые тени на щеки, меж изогнутых бровей залегла тонкая складка. Прекрасное лицо отражало невыносимую муку, но гладкие щеки были сухи. Но вот она вскинула опущенную голову, повернулась к нему и... они встретились глазами. Трандуилу будто ударили тараном в грудь. Горячая до боли волна прошла по всему телу, разбившись о дрогнувшее сердце. В глазах, бездонных, темных, освещенных пламенем костра, стояли слезы, непролившиеся, прозрачные. В глазах, невыносимо знакомых и незнакомых одновременно. Сердцу стало больно. Он помнил эти глаза. Он не знал ее. Яннада Каддаан опустила веки, позволив одинокой слезе прочертить путь по светлой щеке, и отвернулась.
