Снова и снова

POV Пелагея       На мой 28-ой день рождения он пожелал мне быть исключительно в счастье. Сбылось – я была счастлива рядом с ним. Я даже не пыталась показывать свою любовь, она сама лилась из меня. Душа... Моя душа ощущалась внутри грудной клетки как прекрасный желтый цветок. Вот представьте: огромное такое поле, на поле цветы, их много-много, и все они желтые-желтые, огненно-яркие, опаленные нежным солнцем, которое так осторожно и трепетно гладит их лепестки. И один из цветов, самый счастливый, опьяненный жаркими солнечными лучами счастья, самый высокий, прочный такой, красивый, тянущийся к небу раскрытыми листьями, будто желтыми ладонями, – моя душа. Моя душа светло-лимонного цвета именно так и чувствует себя сейчас. Счастлива, я просто, наверное, дико счастлива.

***

…Три недели. Всего лишь какие-то несколько недель. Мы же, бывало, и месяцами не виделись. С тех пор как он уехал, все летело как-то незаметно, быстро: его работа, концерты, проекты, мои концерты и море положительных эмоций на них, мой короткий, незначительный отдых на Шри-Ланке, любимые тусовки и клубы, снова концерты. Словно кадры фотопленки, события быстро прокручивались одни за другими. Мы созванивались, естественно, но получалось это все так редко из-за его огромной занятости и ненавистных часовых поясов, что я от этой жуткой тоски даже стала забывать его голос. Но самыми прекрасными, удивительными и поистине волшебными моментами были мои концерты и то, что было перед ними. Перед самими крупными, ответственными и важными, когда я настраивалась и уходила в себя, мне звонил мой Билан. Я даже поначалу пару раз не отвечала, ибо боялась сбить нужный настрой, боялась, что мысли все спутаются и будут все об одном. И насколько же хотелось рыдать от счастья, когда, подняв трубку, я понимала, что он хочет лишь поддержать меня своим молчанием. Тем самым молчанием, за которым я когда-то случайно, совершенно неосознанно обратилась к нему, когда нужна мне была именно та поддержка. Когда все мои мысли вмиг успокоились лишь только под действием его ровного дыхания. Какая-то телепатия творилась, магия. И никто из нас, я уверена, не мог объяснить всей прелести этой странной привычки. Когда я слышала лишь короткое «привет», вопросы наподобие «через сколько концерт?» и «волнуешься/переживаешь?», а затем последовавшее за всем этим недолгое, но мое любимое молчание. Его еле слышное сопение в трубку, изредка аккуратные пара фраз и мое облегченное «спасибо» в конце «диалога». И так было всегда, когда я нуждалась вот в этой своей ценнейшей поддержке. Счастливо вздыхая, я клала трубку и буквально через пару минут с чистыми мыслями выходила на сцену, погружаясь в атмосферу любимого дела.

***

Дима задерживался, занимался различными проектами, съемками и, конечно, сам отдыхал, проводя целые дни со своей младшей сестрой и встречаясь со старыми друзьями, путешествуя по Штатам. Его отпуск вместе со всеми съемками и встречами затянулся не на три недели и даже не на четыре. Неопределенное количество времени длилась его поездка и мои с каждым днем растущие переживания, тревога. Часовые пояса и расстояние мешали, разрушали, разделяли. Я в Москве – он в Лос-Анжелесе. У меня гастроли в Сибири – он в Аризоне. Дальний Восток – Лас-Вегас. Время, расстояние – убивающие синонимы, тоска и… разочарование? Расстройство. Я звонила ему пару раз перед его концертами, просто чтобы помолчать (он-то понимает мое любимое таинство), может, и поддержать. Когда не было даже желания о чем-то спрашивать, но связь разрывать не хотелось. Но я знала, что, когда он приедет, все мои непонятные чувства, тоскливые переживания вновь забудутся, просто растворятся, будто их и не было вовсе. Я готова простить человеку все, забить на все свои обиды только при виде его родных глаз. И так было всегда, когда я катастрофически сильно утопала в человеке. И когда вчера поздно вечером в аэропорту я встретила своего самого родного, моего (я даже не успела понять, как быстро я привыкла к этому) молодого человека, уставшего и изнуренного перелетом и гастролями, мне просто снесло крышу. Мы не виделись всего лишь чертовых несколько недель ("Вечность, мы не виделись вечность!" – кричал мой внутренний голос), а я увидела его и накинулась на него с какими-то дикими визгами на весь аэропорт. И я до сих пор не понимаю, каким образом все, мягко говоря, шокированные свидетели моего "снесло крышу" не засняли все безумное происходящее на камеру: я накинулась на Диму и стала чуть ли не пожирать его губы своими губами, одновременно ведя его за угол. То ли все окружающие слишком обомлели от увиденного, то ли просто не успели среагировать и достать камеры, то ли мне просто повезло, и поэтому не приходится теперь со стыдом лицезреть себя, атакующую своего бедного Димона, на просторах интернета. Я не знаю, что на меня нашло, но он даже как-то не смутился. Сначала обалдел от неожиданности, конечно, пытался сжать и спрятать от меня подальше свои губы, невольно ставшие моей жертвой, изумленно и задорно смеялся, стараясь отстраниться и сперва поставить вообще свои огромные сумки на пол, но, поняв, что я отступать не собираюсь и хочу выражать свою любовь вот так и вот прям сейчас, сдался: неосторожно выпустил из рук две большие сумки и крепко-крепко прижал меня к себе, обвил своими сильными руками, забираясь ими под мою одежду и быстро поглаживая мою разгоряченную кожу на животе и пояснице; позволил мне углубить поцелуй и сам стал активно отвечать, позволил мне неудержимо, неуклюже и жадно любить себя. Через пару минут, правда, остановился, силой отстранил меня, присосавшуюся, ну прямо как пиявка, от себя и взял мое лицо в свои большие ладони, буквально заставив меня устремить мой затуманенный взгляд в его освещаемые аэропортным светом яркие, безумно потрясающие глаза. "Твои глаза похожи на мед, Дим!" – одними губами заворожённо и безумно лепетала я, широко улыбаясь, абсолютно утопая в этих восхитительных карих глазах и мягко сжимая ногтями кожу на его шее от странного напряжения у меня внутри и от легкого возмущения, что он не дал себя доцеловать (пусть даже это "доцеловать" продолжалось бы до утра, ладно). – Люблю тебя, Поль, – такие чудесные, такие нереальные слова, еще больше сводящие меня с ума, расплавили меня прямо у него на руках, заставив еще больше вцепиться в его шею, повиснув на нем, и потянуться губами ближе к его лицу, надеясь на еще один поцелуй (ну и плевать, что здесь люди, что их сейчас волнует все между нами происходящее, зато меня не волнует. Хочу любить его прямо здесь и все, не надо мне больше ничего). – Я тоже скучал. Но поехали домой, хорошо? – он провел своим длинным мягким пальцем по моей горячей щеке и, быстро чмокнув в губы (ну я же ничего не почувствовала даже!), выпустил меня из своих объятий. Его руки были заняты тяжелыми сумками, поэтому я даже пальцы его сплести со своими не могла, не то что поцеловать. Я медленно плелась за Димой, тихо обидевшись, оставаясь недовольной его реакцией на мои страшные крики и "нежности", связанные с его приездом. Это эгоистично, наверное. Эгоистично, глупо, неправильно, но так, как есть, ну вот такая вот я. И именно тогда меня стала пугать его реакция, моя реакция, моя эгоистичная любовь. Ну я же люблю, я же себя ему отдаю, а он так по-доброму, нежно улыбается, выпускает меня из своих объятий и идет вперед, даже не оборачиваясь на меня. Ну как вот так-то? Меня снова настигла душащая, мешающая дышать и думать тоска. А мой когда-то отчаянно цветущий желтый цветочек внутри моей груди медленно так и разочарованно вянет, чахнет, свесив вниз свои потухшие лепестки.

***

Знаете, я любила уже когда-то. Любила дико, жадно, ненасытно, пылко, отчаянно. Отдавала себя без остатка, отдавала себя всю. Отдавала и не задумывалась о том, что меня могут не вернуть. А мою любовь, понимаете, не то чтобы не вернули – закопали в грязь. Глубоко так, чтобы никто не откопал, не нашел, не отмыл от этой грязи, так больно поглотившей мою любовь. Я думала, что не смогу больше любить, правда. Но ведь смогла, в миллион раз сильнее смогла. В миллион раз сильнее, в миллион! Несравнимо с тем, как я любила тогда. Но любовь откопали, и сердце мое откопали, отмыли, а старые раны вот остались и стали медленно, но с нарастающей болью противно ныть. Я чувствую: близко то бездонное соленое море, мечтающее отчаянно заглотить мое израненное сердце; оно аккуратно подползает к ногам. Может, не поздно все остановить? Зачем мне те мучения, что я уже испытала однажды? Странные, страшные мысли медленно подкрадывались внутрь сознания; бешеный ураган в сердце никак не хотел утихать.

***

Я люблю его слишком сильно. Слишком долго и глубоко это ужасное и одновременно прекрасное чувство, которое порой мне нравилось, но которое я иногда так сильно с недавних пор пусть и не осознанно, но все-таки ненавижу, засело внутри меня. Слишком безумно и отчаянно. Это убьет меня, если я сама не убью. Я должна задушить эти чувства, иначе они погубят меня. Так уже было. Я чувствовала эту тяжелую влюбленность лишь однажды. Когда я готовилась к свадьбе со своим бывшим мужем, я чувствовала то же самое, только, может, немного слабее. Я любила его, как мне тогда казалось, невероятно. Он же меня не любил. Но разве понять мне это было, неопытной девчонке? От чертовой любви мне снесло крышу, и я ждала момента, когда он предложит мне пожениться. Да-да, свадьба была вообще полностью моей идеей. И уж не знаю, чем руководствовался не любивший меня мой избранник, когда все-таки сделал мне предложение, хоть и весьма не в романтичной обстановке, спонтанно и неловко; но разве мне было понять... что я буквально напросилась на этот брак. Мечтала о счастливой семейной жизни, детях – все логично, типично и совершенно нормально для любой девочки. И лишь когда в первые полгода "счастливой семейной жизни" наш брак стал разваливаться, я поняла, что что-то делала не так. Но продолжала всеми силами удерживать мужчину около себя, по ночам рыдая и мучаясь. К концу нашей совместной с ним "семейной жизни" я абсолютно спокойно развелась, потому что мои глубокие чувства к нему умерли вместе с нервными клетками за эти несчастные пару лет. Я недолго страдала по этому человеку после развода, тогда было лишь непривычно, но за время брака я много раз была просто в невыносимом состоянии. И после этого всего какими же огромными мысленными усилиями после я пошла на отношения с Биланом, которые стремительно становятся совершенно серьезными. Все мои серьезные отношения до этого момента – бывший муж. И те нельзя было назвать серьезными. Первые серьезные отношения в 28, смешно, правда? Мне вот – ничуть. Я обожала того человека, он лишь по-дружески был ко мне привязан, а я придумывала себе его любовь. Тонула в этой собой придуманной "его" любви. Нет, я не боюсь, что и на этот раз мои чувства не взаимны. Я знаю, что Билан любит меня... И от этого еще страшней, понимаете? POV Дима Как будто что-то преломилось, изменилось, но я не мог понять, что. Все тот же я, все та же моя Поля, только странная, сама не своя. С каждым днем мне было все сложнее ее понимать, ее будто что-то мучает, ломает, сжигает изнутри. Все мои попытки разузнать, что ее тревожит, заканчивались неудачами, и я получал в ответ на бесчисленные вопросы лишь неискренние "Все хорошо. Просто устала. Просто сны снятся неприятные". Она будто закрывалась от меня на какое-то время, уходила в себя; мы даже могли по выходным молча часами сидеть на кровати, уставившись в телевизор и не перекинувшись даже парой фраз. И лишь теплые, чувственные ее прикосновения оставались неизменными: она всё так же любила, отчаянно, ненасытно, пылко. Удивляясь ее поведению, я, кажется, даже в два раза сильнее это чувствовал, чем есть на самом деле. Но по окончании выходных, приходя домой поздно вечером, утомленный и уставший, я снова начинал адски беспокоиться за мою Пелагею, ее бессонницу или же ночные кошмары и неровное дыхание. Пару дней назад, перевернувшись со спины на бок лицом к рассматривающей потолок блондинке, я в тысячный раз за последнюю неделю задал уже такой ненавистный и даже наскучивший нам обоим вопрос: – Опять не можешь спокойно заснуть? Опять сны, Поль? – Ага, – короткий, еле слышный, привычный, предсказуемый ответ, на глубоком выдохе слетающий с ее губ. Зная, что я собираюсь засыпать ее новыми (или не совсем) вопросами, она ловко переворачивается на бок, бросает быстрый взгляд на мое лицо и резко прижимает сухие губы к моим губам. Медленно целует, часто прерываясь и вздыхая; левой рукой обнимает меня, прижимается максимально близко; через пару минут отстраняется... тяжело дышит. Что-то продолжает тревожить ее. Аналогично было и вчера. «Аналогично» продолжается уже неизвестное количество времени.

***

Зайдя в нашу прихожую, я все еще по старой привычке потянулся к выключателю, но она снова опередила меня на пару секунд. Яркий свет мгновенно разлился по «комнате», но я зажмурился от вновь пронзившей мою голову мысли: опять одно и то же. Быстро бросив взгляд на уставшее личико блондинки передо мной, я задался вопросом, в какой же раз мы рисуем точную копию картины вчерашнего вечера и через сколько раз это станет настоящей привычкой, когда это перестанет удивлять меня. Ну да, уже ведь можно над этим задумываться и производить расчеты, да? Ведь это повторяется уже… каждый чертов вечер. По одному и тому же сценарию. Словно кто-то свыше просто забыл или поленился придумать нам новые действия, которые могли бы хотя бы чередоваться. А один и тот же механизм там, наверху, снова и снова точь-в-точь воспроизводил предыдущий вечер. Господи, заклинило там его, что ли? И опять: я подхожу к ней вплотную, аккуратно обнимаю за талию и заглядываю в потухшие глаза. – Ты как, Поль? – тихо спрашиваю я, заправляя выбившуюся из тонкого хвостика прядь светлых волос. Прекрасно знаю ответ. – Нормально, – слабо улыбается, обвив руками мою шею и дотрагиваясь до кожи холодными пальцами. – Опять сегодня дома сидела? Сходила бы куда-нибудь, – оглядывая сверху вниз ее домашний, милый и уставший вид, спрашиваю я, касаясь губами ее виска. – Ужин приготовила, убралась, – я только обратил внимание на царящий в коттедже запах чего-то запеченного, кажется, курицы, а впрочем, плевать чего. – Мне и так нормально. Да что с тобой, чёрт возьми. Дальше должны следовать моя натянутая улыбка и длинные обнимания на пороге, но сегодня, кажется, что-то пошло не так (небо сжалилось-таки над нами!?). – Я не понимаю, что случилось, Пелагея, – вдруг серьезно говорю я, вглядываясь в ее туманные глаза. – Пока я не имею возможностей отвлекаться от работы, ты проводишь целые дни дома, будто других дел нет. Ну не надо так, Поль. Отвлекись от дома, сходи с подругами в ресторан, расслабься, чёрт возьми! займись другими делами: сходи на репетиции, в конце концов, интервью, фотосъемки... Она лишь быстро выдохнула и уже более уверенная улыбка быстро скользнула по ее губам. – Все хорошо, правда. Неправда.

***

И сегодня, я знаю (но действительно до сих пор не хочу верить), будет та же картина. Глубоко вздыхаю и выхожу из автомобиля, покидаю гараж, поднимаюсь по лестнице. Плетусь домой. Свет в окнах горит, и я даже расстраиваюсь (до сих пор, представляете!): она снова сидит весь день дома. Открываю ключом входную дверь и ошеломленно оглядываю пустующую прихожую: свет везде горит, Пелагеи нет. Быстро разуваюсь, шумно проскакиваю внутрь коттеджа, зову ее, ищу в комнатах – ответа нет. В четвертом часу утра она возвращается. Озорная, растрепанная, странная. И пьяненькая. Я понимаю это не сразу – до меня доходит только тогда, когда она с разбегу, не разувшись, мчится в мои объятия; за весь месяц она никогда так не делала. – Какого черта ты не отвечаешь на звонки?! – как-то слишком грубо начинаю я, отодвинув ее от себя, взяв за запястья. Нахмурив брови, я тщательно рассматриваю непонятное выражение ее лица. В голове пролетает мысль о том, что взгляд ее все тот же туманный, усталый и нерадостный, хотя на губах ее искренняя и слегка глупая полуулыбка. – Пелагея, где тебя носит, чёрт возьми? Только не говори, что в... – ...в Ла Бардже я была, Дим. Да ладно тебе... Я просто расслаблялась. Ты же… сам хотел. Сам просил. Всё же хорошо, да? – старалась быть серьезной и одновременно невинной блондинка, еле шевеля языком. Я пристально смотрел на нее, а она, изо всех сил пыталась не смотреть мне в глаза. М-да, здорово ты погуляла, Поля. – Судя по твоему состоянию, не очень, – хмуро бормочу я, отводя взгляд вниз и мысленно ругая себя за свою излишнюю грубость. Господи, да мне следует радоваться, что она вообще выбралась из дома.

***

Наш ненавистный «сценарий» нарушился во второй раз, когда я на следующий день снова пришел домой поздно вечером после тяжелейшего рабочего дня и снова не нашел там Полю. Готовый уже орать матом вслух от отчаяния и думать, что она снова решила напиться, последовав моим гребаным советам, я заметил горящий свет на втором этаже. В последнее время маленькая блондинка обитает только на первом этаже (и хрен знает, что причина этому), поэтому я глубоко выдохнул и, успокоившись, направился в самую светлую этой ночью комнату второго этажа. Она сидела, положив руки на колени и смотря на них; огромные слезы медленно стекали по ее щекам и падали на ноги. Из открытого окна порывисто дышал ветер, а ступни девушки едва касались холодного пола. Ее ноги быстро покрывались мурашками. Она была настолько задумчива и вся "в себе", что даже не посмотрела на меня, когда я переступил порог. Не думаю, что вообще заметила. Я шумно проскользнул вглубь комнаты, коленями уселся на холодный паркет, едва дотронувшись руками до ступни Пелагеи. Она посмотрела на меня. В глазах ее будто застыло выражение абсолютной пустой боли и потерянности; она не могла оторвать от меня взгляда. Очнулась Поля только тогда, когда я стал гладить ее ноги, аккуратно проводя пальцами до коленей и ловя ее лежащие на коленях ладони, которыми она тут же стала резко закрывать лицо. – Что...– я не успел договорить. Ее слова вылетели из ее уст, кажется, до того как она успела их поймать и обдумать: – Дим... можно... я это... уйду?.. – на последнем слове ее голос совсем слегка дрогнул, а губы так заметно задрожали, что ей пришлось закусить их.       Что, прости? – Уйду... – повторяла она еле слышно, будто прочитав в мыслях мой вопрос. – Куда, Поль, зачем?.. –...подальше отсюда... от тебя, – она осторожно подняла на меня взгляд и смотрела до тех пор, пока ее глаза не налились слезами и ей не пришлось снова их закрыть. – Все хорошо... у нас с тобой? – я осторожно сжимал ее ладони в своих, массировал и нервно подносил к своим губам. – Поль? – Нет... да... Я запуталась, Дим. Пожалуйста, можно я немного у себя поживу, а? – этот умоляющий взгляд словно хлестанул меня по лицу, я понял: она действительно хочет этого. Я молчал. Что я могу ответить? Эта девушка, которая с каждой секундой, каждой клеточкой тела все больше отдалялась от меня, вдруг сделала попытку объясниться: – Не должно было быть так, Дим. Было комфортнее, когда мы были просто отличными друзьями.       Что ты несешь? – Я не могу объяснить тебе, я просто чувствую, что все как-то неправильно; я запуталась совсем, ты понимаешь? – громко всхлипнув, отчаянно протянула она, а с ее глаз посыпались мелкие слезы. Я внимательно на нее смотрел, и я готов поклясться: она умоляла меня сделать хоть что-нибудь, чтобы этот кошмар в виде этого отвратительного диалога скорее закончился; она не хотела реветь передо мной; заплаканная, она по привычке искала поддержки в моем взгляде. И не находила. Я не реагировал. Запуталась – так пусть сама наконец разберется, а с меня нежностей хватит. Не успел я додумать свою мысль и что-то ей резко ответить, как Поля прекратила ронять слезы, а теперь лишь обжигающим взглядом холодно смотрела на меня. Нет, не на меня, сквозь меня. – Скажи хоть что-нибудь, а?.. – только до сих пор дрожащий и срывающийся голос выдавал ее небезразличие. Тишина. Она вздохнула настолько тяжело, что у меня сжалось сердце, и выпалила, похоже, первое, что пришло ей в голову: – ...Чтобы построить свою жизнь с человеком, нужно подстраиваться под его ритм жизни... Мне кажется, я не готова к этому сейчас, прости. Я...       Какой же бред. Я не выдержал: – Любишь, я же вижу! Поль, мы справимся со всем, ты только скажи, что происходит-то, Поль... – абсолютно шокированный, я нес какую-то чушь. Кого я успокаивал? Себя?.. До безумия влюбленного мальчика в девочку, которая перед ним буквально рушит, ломает, крошит все в собственных руках? эгоистично мечтает уйти, не объяснившись? Сейчас она просит меня ее отпустить, я ведь правильно понимаю? Она серьезно думает, что это возможно? Снова словно прочитав мои мысли, она на выдохе затараторила: – Ну, раз ты не отпускаешь... – и запнулась. В ее голосе вмиг стало столько холода, что я буквально почувствовал этот холод каждой клеточкой своего тела и невольно поежился. До меня вдруг дошло: она не понимала, что говорит; она так часто прерывалась, запиналась, будто забыла заученный текст, что у меня не осталось никаких сомнений в том, что она действительно заранее придумала все эти слова. Сделав глубокий вдох, она продолжала: –… тогда я уйду сама. – Ты не уйдешь, – тут же вырвалось у меня. Почему-то от своих мыслей о холодности ее тона только из-за того, что она подготовилась заранее, мне стало легче. Словно я докопался до какой-то совершенно очевидной истины, хотя на самом деле все еще не понимал, что происходит. – Это почему это? – она пыталась сделать вид, что искренне удивлена. – Потому что ты моя… – я осекся, на секунду подумав, –…любишь меня, – единственный аргумент, который я мог подобрать. Я пронзил ее долгим взглядом. – Пожалуйста, хватит. Я не твоя собственность и ничего тебе не должна. Ты оставишь в покое меня, я оставлю в покое тебя. Мы просто разойдемся, будто ничего и не было, ясно? – жестко, но ужасно срывающимся голосом проговорила она, коротко посмотрев в мои глаза, и, опуская взгляд, не выдавая новую порцию слез в глазах, готовых политься по щекам, и быстро направилась к двери. – Да подожди ты, Поль! – от злости ударив кулаком кровать, я больно схватил Пелагею за запястье, развернув к себе и заметив уже быстро льющиеся слезы из ее глаз. Я понял все. Нет, конечно, не все, но то, что ей бесконечно больно это делать, я понял. Не рассчитав силу, я мгновенно притянул ее к себе и взял ее лицо в свои ладони, поцеловав сейчас такие манящие, безумно сладкие, но влажные и соленые от слез губы. Я целовал, целовал, целовал. А она не отвечала. Впервые за все время она не целовала меня в ответ. Лишь откуда-то взявшейся силой резко оттолкнула меня от себя и поспешила выйти. Даже не забрав свою куртку, успев только запрыгнуть в сапоги, она без верхней одежды выбежала на холод и быстро забралась в свою машину.

***

POV Пелагея Нарушая все возможные правила дорожного движения, казавшиеся мне тогда такими бессмысленными, я пыталась унять свою дикую дрожь (уж в этот раз точно не от холода), перестать реветь, но дрожь становилась все отчаяннее, а новая накатившая волна слез заставляла меня периодически останавливаться в неположенном месте и просто сидеть с затуманенным взглядом какое-то время. «Все кончено, совсем, окончательно, бесповоротно, навсегда», – мысленно твердила я себе, как мантру. Верила ли я в это? Ни на секунду. Мне казалось, что верила.

***

POV Дима Она убегала, исчезала, растворялась, а я смотрел ей вслед, и в мыслях отчего-то поселялась четкая уверенность в том, что она вернется; и я вмиг пытался найти этому объяснение, почему она должна вернуться. А, ну да. Куртку забыла. Точно. Вернется. Совершенно точно. Она просто не может этого не сделать.