Снова и снова

POV Дима       – Ты забыла свою куртку. – Оставь себе. Это единственный и последний наш диалог за эти два месяца. Я позвонил ей на следующее же утро после того, как она ушла, а она отвечала мне так, будто не знает меня вообще. Хриплый голос ее говорил с особой, другой интонацией, но я не был в состоянии разбирать такие мелочи. В тот момент все просто перестало иметь значение. Ко мне приходило лишь понимание того, что теперь между нами невообразимо огромная стена из чего-то далекого, ушедшего, исчезнувшего. Того, что одновременно нас навсегда связывает и абсолютно отдаляет друг от друга. Самые невероятные моменты в моей жизни теперь будто медленно ускользают, просто переплывают в далекие воспоминания. Они постепенно угасают, но не теряют яркости. А в тот поздний вечер, когда она ушла, я потом, как казалось, бесконечно долго стоял на веранде и курил до тех пор, пока не заболела голова. Мне казалось, что все звезды погасли. Не те, что на темном небе над огромной Москвой. Внутри меня погасли. Мои личные звезды. А потом приятные звуки птиц оповестили о наступлении утра. Утра, которого я не ждал. Я вообще ничего не ждал. Только отчаянно надеялся, что она вернется за своей курткой или очередной ерундой, которую она постоянно забывает, да за чем угодно, просто пусть вернется. Даже после жестокого, такого до боли глупого расставания я готов был принять ее в любую секунду. Она могла ошибаться. Могла просто запутаться и на следующий день осознать. Ей так легко было вернуться, разрыдаться, признать, что была неправа. Несмотря на застрявший в моей памяти тот решительный взгляд, я так надеялся.

***

Мои нервы не выдерживали, и с каждым днем я начинал злиться все сильнее. Она просто ушла и оставила меня наедине со своими мыслями, заставляя не спать ночами, бухая в барах, или почти сутками сидеть дома и раздумывать, что за тварь поселилась в нее в тот день, когда ей захотелось эгоистично покинуть мой дом и сделать из меня идиота. Нет, мне было даже весело все эти два месяца. Настолько весело, что в те дни, когда я все-таки выходил из дома, я возвращался только под утро или вовсе задерживался на пару дней в однокомнатной квартире у очередной шлюхи из клуба. Мы тихо расстались, и я вроде бы ей ничего не должен, но в моей наивной голове до сих пор не укладывается, что меня кинули снова. И ненавистная мысль день ото дня прокрадывается в сознание: я изменил. Моей маленькой девочке Поле, которая уже совсем не моя. Я ищу замену почти каждую гребаную ночь, но все чаще понимаю, что она незаменима никем, ничем, никогда. Соблазнила мальчика, по уши в себя влюбила, а как надоел – благополучно скрылась за порогом его дома под безобидным предлогом «я запуталась». А вот я теперь даже понимаю, почему она так любила свои бесконечные тусовки, клубы с выпивкой и кальяном. Это же так весело, черт возьми. Напиваться вхлам неизвестно с кем и непонятно зачем. Я же всю жизнь об этом мечтал, да! Где ты, черт возьми, когда ты так нужна мне?*

***

Распахнув окно, я закурил и несфокусированным взглядом я уставился на зеленое пятно передо мной. Густой лес смотрел на меня затаившись, будто желая что-то сказать. Капли размером с горошину на листьях деревьев давали понять, что даже лес сожалеет о том, что не может вымолвить ни слова, ни даже звука, который мог бы помочь прояснить мои спутанные мысли. Рваные облака на небе еще больше угнетали эту атмосферу и мое состояние. А я начал осознавать все свое одиночество и отчаянное положение, когда с досадой думал, что вся до единой живность дикого леса перед моими окнами не может предупредить меня о том, как много я курю. И все эти беззвучные "переговоры" с лесом были лишь небольшим побочным эффектом от слишком частого нахождения дыма в моих легких. …и как люди любят себя по-всякому убивать, чтобы не мертветь**

***

А я даже соц. сети забросил, можете себе представить? Невыносимо в ленте своего инстаграма каждую неделю видеть фото с явно удавшихся вечеринок… удавшихся для нее, да. Поля с бутылкой, Поля на столе, Поля полураздетая в чужой пустой ванной, Поля на полу, Поля даже у моих, черт возьми, друзей! Меня не интересует, что она там забыла, но интересует, почему ее память резко дала сбой в том месте, где заложено ее толкование словосочетания «дорога домой». Не важно, дорога к кому домой: ко мне или к ней; я просто даже в гребаном инстаграме теперь не могу убедиться в том, что она в порядке и безопасности. Нить, так крепко соединяющая нас, несмотря ни на какие расстояния и преграды, безжалостно тянется и рвется с каждым мгновением. Я теряю тебя совсем, моя маленькая девочка Поля. Мне теперь изо всех сил так хочется говорить "я любил", но получается лишь "я люблю".

***

В тот день, когда я летел домой со своего затянувшегося отпуска, все, что я отчетливо помню, – белая пелена за моим иллюминатором. Настолько глубокая пелена, что, кажется, уже тогда предвещала и предсказывала что-то, о чем я думать решительно не собирался и не хотел. Однако ужасное предчувствие только одновременно пугало и путало мысли еще сильнее. Я не хотел знать, что это, но оно прокрадывалось в голову вновь и вновь. Обволакивающие корпус железной птицы облака никак не желали расступаться, не поддавались крыльям самолета, отчаянно пытающимся разрезать их. Они настолько смешались воедино, что вскоре стали казаться и вовсе бесконечным пустым пространством. Большие снежинки на глазах таяли и превращались в капли дождя, быстро рисуя кривые линии на стекле иллюминатора, почти закрывали обзор даже на картину абсолютно белого поля затерянных мыслей. Холодная Москва встретила весьма типично – серо и невесело. Я был наполнен чувствами и глотком свежего воздуха только в тот момент, когда моя абсолютно сошедшая с ума от разлуки девочка бросилась мне на шею. Но даже тогда мысли о чем-то странном, далеком и не предвещающем ничего хорошего не желали выходить из головы. Тот день еще тогда нес с собой странный привкус тумана в наших головах и в наших жизнях: совместной и по отдельности. И я почему-то абсолютно уверен в том, что все это началось именно тогда.

***

А я не бегаю снова за ней по одной причине: я слишком хорошо помню ее тот уверенный взгляд, когда она говорила, что хочет уйти. За два месяца от нее ни слуху ни духу, а если женщина хочет вернуться, она любыми способами намекает или просто показывается мне на глаза, уж я-то знаю. И черт с ней. Ночь близится к концу, унося с собой мою бессонницу и остатки алкоголя в крови, медленно погружая меня в состояние сна. Если эти кошмары можно назвать сновидениями, ага. «Сновидение» зашептало, закрутилось, мертвой хваткой вцепилось в меня и затащило в свои бездны. Очередная мечта о полном расслаблении и спокойном сне так и осталась навеки желанием. Было бы глупо думать, что то глубокое и ужасное, затащившее в свой омут, перестанет мучить и терзать меня в этот раз.

***

      Горные вершины виднеются в синеющей дали. Широченное русское поле надежно укрыто белым мягким снегом. Далеко стоящие друг от друга тонкие березы, пушистые ели и сухие голые ветви других деревьев и кустов образуют небольшой пестрый зимний лесок. Солнце скрылось за густыми низкими хмурыми облаками, затянувшими все небо над глушью. Лишь противно каркающие вороны нагло нарушали морозное молчание природы. Я лежу прямо посреди поля на холодном снегу. Совершенно один. Из моей груди вырываются короткие хрипы, разбавляющие тишину и трель птиц; дрожащими ладонями я упираюсь в рыхлую заснеженную землю и с силой царапаю ее; ледяной снег с песком забирается мне под ногти. Перед глазами мутная пелена, не позволяющая видеть почти ничего, кроме расплывчатых пятен, но я отчетливо ощущаю все вокруг себя. Странные звуки доносятся из глубины чащи позади меня, сначала похожие на протяжный волчий вой, а затем плавно превращаются в таинственные мелодии, сменяющие одна другую. Сначала слова различить невозможно, но, лишь услышав ЭТОТ голос, я вмиг чувствую тяжелое биение (своего?) сердца, глухо ударяющего по ушам. – Тропами сбитыми стопами Ходят далями люди странные. Их душа холодна, замерзала до дна, Трепетала, желала да устала. Сердце в истерике громко бьется о ребра, мечтая о свободе и воздухе. Страх и паника топят меня, с головой хоронят в этом еще чистом снегу, окуная в туман своими холодными липкими пальцами. Мне кажется, мои легкие резко наполнились воздухом. Переполнились. – Матери дома старились, А их бедные детушки лихо маялись. Нынче с ночи до зари ходят круг по всей земли, Под рубашками - муки тяжкие.. Их душа холодна замерзала до дна, Трепетала, желала да устала. Нарочно идеально напевая свои трансовые мелодии, она высекает эти слова на моей груди изнутри, на всем моем теле, которое, кажется, пылает ярким пламенем. Я чувствую, как своими, черт возьми, такими до боли знакомыми мне песнями она еще глубже закапывает меня в мертвый снег. – Полно вам, снежочки, на талой земле лежать... Полно вам, ребятушки, горе-горе горевать... Оставим тоску-печаль по тёмным по лесам, станем привыкать мы к чужедальним сторонам. Изо всех сил пытаюсь встать. С ужасом понимаю, что руки неестественно вывернуты, ноги сковало, а все тело будто налилось свинцом. И, не в силах даже пошевелиться, я продолжаю выдерживать эту пытку, слушать этот сладкий голос будто бы божества, снизошедшего на землю, слишком больно цепляющий, падающий глубоко в душу. Слишком остро он пронзает все мое сердце и буквально разбивает на мелкие осколки, заставляя чувствовать это физически. – Полно вам, снежочки, на талой земле лежать, Полно вам, казаченьки, горе горевать... От нескончаемого количества воздуха в легких я начинаю задыхаться и резко закашливаюсь. На красивое русское поле с моей груди стекает грязная алая горячая кровь, обжигающая болью осколки моего только что разбитого сердца и переполненные легкие. – Ой кумушки, кумитеся. Кумитеся — любитеся. Кумитеся — любитеся, Любите меня. Вы пойдити в зяленый сад, Возьмите меня. Вы будити цвяточки рвать, Сорвите вы мне. Вы будити вяночки вить, Ой, свейте вы мне. Пожалуйста. Хватит. Господи. Прекрати. Соленая ледяная прозрачная жидкость (гребаные слезы) медленно льется из моих мужских глаз. По моим осколкам кто-то отчаянно топчется. – Вы пойдити к ряке Дунай. Возьмите меня. Вы будите вянки в воду пускать, Пустите вы мне. Ваши вянки по ветру плыли, А мой на дно пошел. Ваши дружки с войны пришли, А мой не пришел. Он сам не идет, Письма не шлет, Забыл про меня. Я моргаю, и пелена больше не заслоняет мои глаза. Расплывчатое пятно приближается ко мне, и я теперь вижу ЕЕ. В длинном теплом коричневом платье она шагает босыми ступнями по ледяному полю, которое ныне устилает перемешанный с темной кровью белоснежно-бордовый снег; и, подходя ближе к моему неподвижному телу, широко улыбается. Смеется. Заливистый и ранее такой любимый мною смех в мгновение превращается в злую ухмылку. Она садится около меня, аккуратно поправляя свое платье на коленях, и с хитрой насмешливой улыбкой продолжает (если быть точнее, начинает) свою заколдованную бесконечную песню (какую по счету уже!?): – Да исправится молитва моя, яко кадило, пред Тобою: воздеяние руку моею жертва вечерняя. Кладет свои ладони на мою грудь и с нажимом поглаживает, надавливая на ребра и с громким хрустом ломая их. Душераздирающий крик разносится по всей глуши. Мой собственный крик, которым я давлюсь и задыхаюсь. Ее длинные вздохи в перерывах между песнями тихим звоном сверкают в туманном воздухе, разрезаемым ими пополам. – Ой да ты калинушка, мы малинушка. Ой да ты не стой, не стой на горе крутой. Ой да ты не стой, не стой на горе крутой. Ой да не спущай листа во сине море. Ой да во синем во море корабель плывет. Ой да корабель плывет, аж волна ревет. Внезапный поток горьких слез из моих глаз останавливается, лишь режущей паутиной стягивая мою кожу, стремительно разъедаемую морозом. Неожиданное тепло вонзается в мою грудь, заставляя меня резко распахнуть глаза. Ее лицо в двух сантиметрах от моего, длинные черные ресницы опущены, взгляд устремлен вниз, ее холодное дыхание кусает мои щеки, а на губах все еще искрится эта мерзкая улыбка. Ее тяжеленные руки все еще на моей груди. Она вонзается ледяными ногтями под мои сломанные ребра, продолжая мурлыкать заколдованную мелодию себе под нос, которую я не могу уже расслышать из-за нового, твою мать, ора, вырывающегося из моего горла, в котором отчего-то застрял хрустящий снег. Опущенные густые ресницы приподнимаются, обнажая задумчивый взгляд. Секунда – и яркие серо-зеленые глаза устремляются прямо в мои, словно отчаянно впиваются, и, насквозь пробитый током, я больше не в силах думать. Последнее тепло, остававшееся, очевидно, где-то в глазах, покидает тело. Осколки. Моего. Гребаного. Сердца. Горят. Что ты творишь? Последний крик остается за ней. Громкий, протяжный, довольный вой. Широкая ухмылка блестит на губах. Еле слышные шаги медленно удаляются в сторону леса; подол темного платья аккуратно ползет по грязному снегу за своей хозяйкой. Последние звуки трепетным звоном разносятся единственным слабым порывом одинокого ветра. – Мне привиделось сном фиолетовым, Будто снова трещит коростель. Где пахучи еловыми ветками Мы стелили друг другу постель. Камнем белым объявлены Вечным мужем, женой. Цвет венками багряными Мы венчались с тобой….

***

Распахнув глаза и мгновенно сев на кровати, я запустил пальцы в свои волосы, нервно дергая их и до боли скрипя зубами. Пытаясь остановить слишком сильное и слишком громкое сердцебиение, я старался делать глубокие вдохи вместо того, чтобы задыхаться. На протяжении целого месяца меня преследуют приступы панических атак после самых страшных снов в моей жизни. Пожалуйста. Господи. Твою же мать. Перестань мне сниться. И исчезни навсегда, Пелагея. Хотя бы из моей головы. Я скажу тебе – я справлюсь с этим, А ты пришла сюда посмотреть, как я... Как я сгораю?***