Потерянное детство

Одиннадцать месяцев спустя Шизуо взял с полочки очередной стакан и провел полотенцем по чуть влажным и гладким стенкам уже отработанным до автоматизма, почти медицинским движением, осматривая полутемный, наполненный пучками разноцветного света и ритмичной, отдавающейся в груди музыкой зал. Сегодня народу много, в клубе выступает какой-то сверхзнаменитый певец с коротким звучным и совершенно не запоминающимся именем. Разноцветная и разношерстная молодежь эпилептически дергается практически в такт музыке, держась на чистом упрямстве, гормонах и энергетиках. Кто-то все-таки позволяет усталости взять свое и сидит за маленьким круглым столиком, время от времени потягивая энный уже коктейль. После этого танца очередная парочка сбежит в уборную, чтобы совершить кратковременный, но страстный, запрещенный назойливыми и несовременными родителями, и оттого особо сладостный половой акт. А потом, совсем уже скоро, наступит, наконец, долгожданное утро, сверхбыстрый и очень упрямый солнечный свет начнет настойчиво колотить в двери клуба и уставшие, но довольные люди как-то в одно мгновение исчезнут, как те разъяренные упыри в знаменитом «От заката до рассвета». Как уже тошнило от всего этого! Только через полтора месяца земной жизни наследник трона Церебры понял, зачем, собственно, нужна эта программа. Адаптироваться в обществе оказалось не так-то просто. Мало того, что до двадцать четвертого года своего существования (назвать это жизнью не поворачивался язык) он ни с кем не общался, не считая виртуального учителя, так по прибытии на Землю обнаружилось еще одно весьма неприятное обстоятельство. Конечно, развитие в вагинальной капсуле, точно разработанное и просчитанное самыми гениальными умами со всех галактик, обеспечило Шизуо отменным здоровьем, внешностью и поражающей даже те самые гениальные умы силой, но даже эта идеальная, без единой погрешности программа не смогла ничего поделать с такими индивидуальными и незыблемыми вещами, как характер и темперамент. Принц оказался крайне несдержанным, легко раздражаемым и очень эмоциональным холериком. Набор качеств, которым крайне не рекомендуется обладать лицам, представляющим, где бы то ни было, интересы своей страны или планеты. Хотя о будущем Хэйваджима предпочитал не задумываться. Хватало проблем и в настоящем. Найти работу совершенно не приспособленному к жизни в большом (да хоть в каком-нибудь!) городе столь вспыльчивому молодому почти человеку, к тому же обладающему совершенно не человеческой силой, было крайне сложно. За первые три месяца он сменил с десяток рабочих мест, причем каждое увольнение сопровождалось столь ярким и запоминающимся концертом (крики, рев, поломанная техника, покалеченное городское имущество), что за это время о Шизуо узнал едва ли не весь город и люди предпочитали обходить его стороной. Так что достижение основной цели – адаптироваться в обществе и научиться общаться, стала едва ли не недосягаемой мечтой, яркой, горячей, но столь далекой звездой, по имени Солнце. К тому же добавились проблемы с жильем: бережливые люди, прослышав о «подвигах» блондина, стали опасаться за целостность собственного имущества, так что снять квартиру тоже стало проблемой. Так, в бесконечных скитаниях по квартирам и вакансиям прошел еще месяц. Но вскоре жизнь наладилась. Точнее, неожиданно и одномоментно перевернулась. Светлая полоса влетела в жизнь Хэйваджимы расплывчатым густым белым шлейфом, тянувшимся вслед за контрастно-черным байком и его владелицей в таком же контрастно-черном комбинезоне. Девушка потеряла управление на большой скорости и наверняка тут же рассталась бы с жизнью, не будь рядом представителя внеземной цивилизации. Шизуо, с трудом удержавшись от того, чтобы хорошенько не отругать находящуюся в малость невменяемом состоянии байкершу (это была ее первая авария! подумать только, столько лет езды и тут такое!) более-менее привел девушку в чувство и довел до дома ее жениха и по совместительству занимающегося нелегальной врачебной практикой доктора. А когда осмотр был окончен (ничего страшного, только пара синяков; это чудо, просто чудо, ты же насмерть могла разбиться!), Шинра и Селти просто отказались выпускать блондина из дома без ужина и разговора. Вот так Шизуо обзавелся друзьями. Через пару дней нашлось и подходящее место работы: Селти, знавшая каждый закоулок, каждый магазинчик и каждое заведение в городе, подыскала новому знакомому место бармена в одном из токийских ночных клубов. А проблему с жильем помог решить Том – еще одно новое действующее лицо этой пьесы длиною в год. Он был замечательным человеком и столь же замечательным риэлтором, так что поиск жилплощади и организация сделки аренды не заняли больше трех дней. А перемены к лучшему и новые знакомства способствовали более спокойному поведению и помогли научиться если не душить на корню, то хотя бы несколько сдерживать вспышки неконтролируемого бешенства. Так что весь оставшийся земной срок прошел для будущего правителя Церебры в размеренном темпе и круговороте «дом – работа – друзья – город». В первые дни своего проживания на этой планете Шизуо выработал у себя привычку долго и бесцельно шататься по улицам, разглядывая многоцветное и многоликое общество, которое, однако, может, как по мановению жезла волшебника, в один момент превратиться в однотонное послушное и безвольное стадо. Это ему объяснили еще в капсуле на виртуальном уроке политологии. И Хэйваджиме предстояло стать тем самым волшебником, за которым добровольно, как им кажется, пойдут миллионы. Вот только оно ему не надо. Это Шизуо понял где-то месяцев через пять, когда уже ощутил всю прелесть спокойной и размеренной жизни рядового гражданина. Но его срок подходил к концу. И понимание этого факта отравило все вокруг, все то, что казалось таким приятным днем ранее. Работа, прогулки, город, улыбки друзей – невыносимым стало абсолютно все. Конечно, Шизуо не то чтобы всем сердцем полюбил планету Земля и не хотел возвращаться на свою родную. (Как-то глупо называть родным место, которое даже ни разу не видел.) Адаптировался здесь, адаптируется и там, нужно просто подождать. Но наряду со вспыльчивостью и раздражительностью парень открыл в себе еще и консерватизм. Менять что-либо он не любил. Так что когда до возвращения домой (?!) оставалось чуть больше месяца, блондин попросил Тома подыскать ему жилье за городом, как можно дальше от муравейника-мегаполиса под названием Токио. Пояснил это тем, что дико устал от ночных смен, громкой и однотипной музыки и вообще от городской суеты и крайне нуждается в неком intermezzo*. На деле он просто хотел незаметно исчезнуть. Просто уехать, как бы на время, а в какой-то день не ответить на звонок. А потом еще и еще раз. И через некоторое время о нем просто забудут, как забывают о новой и недолгой дружбе в детском лагере, когда коварная судьба и родители развозят новообретенных друзей по разным городам. Так было проще. Проще, чем объяснять, что он вынужден уехать навсегда и не сможет больше наведаться и даже позвонить или написать сообщение по электронной почте. Несчастная Земля, как же ты отстала от своих собратьев! Шизуо не хотелось обижать людей, которые дали ему поддержку и помощь, не требуя ничего взамен, но и объяснить он бы тоже не смог. Врать по-человечески так и не научился (да и не по-человечески тоже), а реальная история звучала чересчур фантастично. И вот, когда в это похожее на все остальные раннее утро Шизуо выходил из пустого, тоскующего по ночному веселью клуба, позвонил Том и оповестил, что нашел для Хэйваджимы замечательный домик. Городок маленький совсем, тихий, незаметный даже на самой крупномасштабной карте. - В общем, условия практически идеальные. Единственное, там рядом детский дом. Тоже очень маленький, человек пятьдесят, не больше, но он расположен напротив твоего дома, окна в окна буквально. Тебе они не помешают? Шизуо, который вырос в холодных и безразличных лабораторных условиях и вел на Земле преимущественно вечерне-ночной образ жизни, поэтому совершенно не имеющий представления о значении понятий «детство», «дети» и «детдом» совершенно безразличным и несколько сонным голосом коротко бросил: - Нет. И где-то на далеком, практически нереальном, созданном бурной фантазией древних греков Олимпе, тонкая старческая, измятая как старый пергамент, но удивительно твердая рука мойры связала, пока, правда, в один-единственный маленький и совсем ненадежный узел, две нити судьбы.