Too Late

Несколько мешков вздулись вокруг Курта, когда он приземлился в мусорный контейнер на автостоянке в МакКинли. Пару секунд спустя его ухоженная кожаная сумка была брошена ему на живот, а винтажный жакет – на лицо, перекрывая доступ солнечному свету. Послышались хлопки ладоней поздравляющих друг друга спортсменов, прежде чем над ним с оглушающим грохотом захлопнулась крышка. - Почему бы тебе не попросить помощи у своего воображаемого друга, педик? Именно хоккеисты, а не футболисты изводили его первые два года учебы в МакКинли. Единственным плюсом того, что его отец встречался с матерью Финна Хадсона, было то, что футбольная команда оставила его в покое, чтобы Финну не пришлось сталкиваться с гневом Берта. Команды перестали ладить друг с другом после того, как несколько футболистов записались в хоровой кружок. Что, конечно же, не спасало его от нападок некоторых из них, но теперь хотя бы его не припирала к стенке вся команда. В частности двое до сих пор запугивали его как только появлялась такая возможность, но по большому счету после того, как их родители сошлись издевательства стали чуть более сносными. В ответ на шутку снаружи раздалось несколько смешков, пока Курт лежал внутри, окруженный грязью и зловоньем в ожидании отголоска стука кулаков о стенку ящика со стороны его головы. Они делали это, чтобы напугать его, но после трех лет швыряний в мусорные контейнеры Курт даже не поморщился от резкого звука, отдающегося в голове. Он медленно досчитал до десяти, слушая, как спортсмены нерасторопно отходили от него в поиске следующей жертвы. Сквозь толстые стены контейнера он услышал голоса остальных одноклассников, взволнованный смех и десятки женских визгливых приветствий и восторженных комплиментов по поводу новых причесок и одежды. Ничего из этого не имело для Курта значения. Никто тут не хотел разделять с ним такие моменты. Даже в хоровом кружке, единственной группе, к которой он отважился присоединиться, единственной, которой интересовался, люди его сторонились. Все они знали о его репутации, что он был тем самым сумасшедшим пареньком, который очевидно свихнулся после смерти матери восемь лет назад. Он, конечно же, не был сумасшедшим, но этот слушок прицепился к нему как репейник. Мальчик с высоким голосом и странной одеждой выдумал себе воображаемого друга и провел годы, настойчиво утверждая, что он реален. Даже его отец устал от убежденности Курта в том, что Блейн Андерсон был настоящим шестнадцатилетним парнем, с которым он на протяжении месяцев встречался в парке каждый день после смерти мамы. Летели месяцы, а ему так никто и не поверил, и если первое время они терпимо относились к его горю то, как только настала осень, прекратилось и это. Мисс Бэйтс, его учительница в третьем классе, отвела его к школьному психологу из-за того, что он воодушевленно рассказывал о Блейне и их разговорах вместо того, чтобы начать заводить реальных друзей. Мисс Маркус часами каждую неделю пыталась заставить его повторять фразы вроде «Блейн ненастоящий мальчик. Я придумал его сам» до тех пор, пока он не накричал на нее, сбежав из кабинета с яростными слезами на глазах. С того момента его устроили к настоящему, профессиональному психологу, который работал с проблемами утраты и детьми, когда его отец потребовал чтобы школа перестала посылать его к ней. Даже будучи убитым горем и глубоко опечаленным Берт все равно знал, когда что-то приносило его сыну больше вреда, чем пользы. Сначала его отец думал, что всё в порядке. Он знал, что Курту было сложно приспособиться к школе, и что он был невероятно близок с матерью. Если он так справлялся с ее смертью, то всё в порядке, вновь и вновь уверял его Берт. Но каждый раз, когда Берт говорил ему, что нормально иметь воображаемого друга, с которым можно поговорить о своих чувствах, Курт начинал утверждать, что он настоящий. Даже психолог была поражена его убежденностью в существовании Блейна. Ее это беспокоило, что заставляло беспокоиться Берта еще больше. Всё это было непомерным после смерти жены, и, в конечном счете, он сказал Курту перестать настаивать на том, что Блейн был настоящим, если Курт не мог даже показать никому этого парня. Резкие разгневанные слова стали причиной того, что Курт перестал упоминать Блейна. В какой-то момент он и вовсе перестал разговаривать. Но Блейн был настоящим. В глубине души он всегда знал, что это было правдой. Воспоминания были туманными, но Блейн был рядом, отпечатки его добрых слов и утешений до сих пор остались на коже и в душе Курта. Он был реальным и настоящим, и его объятия были одними из самых надежных и теплых, какие Курт только мог вспомнить из детства. Рядом с ним он чувствовал себя лучше, и восемь лет спустя Курт больше всего желал все еще иметь возможность убедить себя в том, что все остальные были неправы и что он не был больным, раз до сих пор считал, что Блейн был настоящим. Все события в его жизни указывали на абсолютно обратное, и множество раз Курт размышлял над тем, что, возможно, и вправду сам всё выдумал. Так действительно казалось спустя восемь лет лишь с горсткой смутных воспоминаний о симпатичном лице, которое его разум отказывался забывать. Когда на стоянке раздался предупредительный звонок, Курт присел и стряхнул с себя куски мусора и гнилые фруктовые корки. Он не торопясь толкнул крышку и осторожно вылез, чтобы случайно, как в июне, не порезаться о край. Последнее, что ему нужно – чтобы отец начал беспокоиться и что-то подозревать. Сегодня был первый день его третьего года в старшей школе. Опоздавших не будут отмечать, по крайней мере, до следующей недели. Сейчас у него было время, чтобы отмыться и переодеться во что-то менее дурно пахнущее. У него уже вошло в привычку брать с собой как минимум два комплекта одежды, на случай если за день его бросят в мусорный контейнер или обольют слашем. Курт с последними опоздавшими зашел внутрь, поворачивая в боковой коридор и сразу же врезаясь в шкафчики, стараниями тех двух футболистов, которые отказались оставлять его в покое. Если бы его отец знал, он бы не стал этого терпеть. Он бы приходил в школу, крича и разнося все вокруг до тех пор, пока Курта бы не перестали избивать каждую перемену, но при этом насмешки и колкости стали бы еще хуже. Не было ни единой возможности избежать того, через что он ежедневно проходит, и ничего не изменится в лучшую сторону, если его отец вступится за него. Берт Хаммел многого не знал о своем сыне. Курт пытался убедить себя, что так лучше. Их отношения были и без того не самыми гладкими. - Смотри куда прешь, педик, - выплюнул Азимио, когда Карофски вмазал кулаком по шкафчику рядом с головой Курта, усмехнувшись, когда тот поморщился. Не от кого в школе Курта не бросало в дрожь так, как от этих двоих. Он не знал причины, но что-то в их насмешках и издевательствах было иным, более зловещим, чем у остальных, которые просто следовали стереотипам до окончания школы. Они с особым рвением стремились отыскать и превратить его жизнь в ад, тогда как остальные занимались этим, когда натыкались на него, не считая обычных «процедур» вроде бросания в мусорный контейнер. Те двое отступили, хлопнув друг друга в ладони, посвистывая, когда Курт закрыл глаза и нервно глубоко вдохнул. Через минуту они уйдут, и он сможет взять себя в руки. Через минуту он останется один и никто его не заметит. - Иди распространяй свою гомосятину в другом месте, - уходя крикнул ему Карофски. – Спорю, в аду всем понравятся твои дизайнерские способности. Когда прозвучал последний звонок, Курт сполз на пол, без малейшего понятия в каком он был коридоре или даже где он был по отношению к своему шкафчику и классной комнате. Первый день после каникул всегда был сложным, особенно для его тела, которое наконец-то заживало за лето. Психически было трудно вернуться к тому, чтобы ограждать себя полностью, чтобы ничего из происходящего больше не волновало его. Потому что оно волновало, несмотря на то, что внешне он этого не показывал. Этого не знал его отец, этого Курт не говорил никому, но это все равно знали все в МакКинли. Его ориентация была его глубочайшим, самым отчаянным секретом, который он не сможет никогда рассказать Берту. Его отец, будучи молодым, был точно таким же, как эти спортсмены, и сейчас он отреагирует так же плохо. Он не обнимал, не целовал и не входил в его личное пространство. Он прекратил делать это, когда Курт был помладше, где-то на третьем году старшей школы, так же, как отцы остальных парней. Курт не хотел разочаровывать его еще больше, когда он всю жизнь только и делал, что подводил его, не оправдывая его ожиданий. Курт положил сумку на колени и отстегнул кожаную застежку, чтобы вытащить чистые брюки. Он переоденется в туалете и отмоется насколько это возможно. Он надеялся, что так рано в первый день никого больше там не будет. Ему не будет так везти после этой недели. Спортсмены собирались по утрам во время классного часа в туалете, прогуливая или закидываясь чем-нибудь перед началом настоящих уроков. Они будут везде, куда бы он ни повернулся, и не будет никого, кому было небезразлично настолько, чтобы остановить их. Ребята из хорового кружка отмахнутся от него или понадеются на то, что их остановит Финн. Финн беспомощно пожмет плечами, потому что собственная репутация ему намного дороже, чем спасение сына бойфренда его матери от ушибов, царапин и унижения. А учителя… они были самым худшим из всего этого. Они бы улыбнулись, выслушали его, и если бы он осмелился быть честным по поводу своих страхов, боли и насмешек, с которыми ему приходилось сталкиваться, они бы сказали, что он наверняка путает шутливые или случайные толчки с настоящими. Мальчишки дурачатся друг с другом и хулиганят, Курт. Это нормально. Он закрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Одно из них до сих пор оставалось на задворках сознания с шестого класса, когда началось худшее. Это был первый и последний раз, когда он подошел к учителю по поводу издевательств, а после вовсе отказался от этой идеи. Они ничем ему не помогали и не пытались его обезопасить, невзирая на то, что говорили они сами или утверждали законы. Никто и не думал ему помогать, и в свою очередь Курт не думал рассказывать об этом кому-либо. Что ему действительно было необходимо – так это друг. Даже если бы он был кем-то, с кем бы они проходили сквозь этот ад вместе, ему было бы легче пережить то, с чем ему приходится сталкиваться, прежде чем уехать из Лаймы навсегда. Кто-то, кто понимал бы его без осуждения, слушал бы и заботился о нем. Но этого никогда не случится, по крайней мере, до тех пор, пока он не покинет этот город. С застывшими на глазах слезами он покачал головой и поджал ноги к груди, сосредотачиваясь на том, чтобы выровнять дыхание. Осталось еще целых семь часов, а он уже расклеивается. Если быть абсолютно честным с самим с собой то, что ему на самом деле было нужно – это Блейн. Парень, который всегда понимал и заботился о нем, не зная о нем ничего. Молодой человек, который всегда встречал его с доброй улыбкой на лице, сжимая его руку своей теплой ладонью. Блейн бы понял и беспокоился бы о нем, когда никому, кажется, нет дела. Но Блейн… Если он был настоящим, Курт никогда не сможет его найти. Блейн наверняка уже был женат и начал создавать семью. Он даже его не вспомнит, если он настоящий. А если Курт придумал его, тогда он не понимал, почему он больше не появляется, когда как это было единственным, чего ему действительно хотелось. Несколько минут спустя он смог взять себя в руки, встал, оттряхивая брюки, и направился к ближайшему туалету. Он, вероятно, был сумасшедшим, раз до сих пор мечтал о ком-то нереальном вместо того чтобы завести настоящего друга. Ничего удивительного не было в том, что никто не хотел с ним сближаться, когда он не мог быть до конца честным с самим собой.

________________________________________

Вечер Свидания был вторым любимым вечером Берта в неделе, не считая Семейных Ужинов по пятницам. Было еще светло, но Берт и Кэрол оба чудесным образом получили выходной и решили не терять зря времени и провести этот день вместе. Они пошли в торговый центр, ища одежду для Кэрол, новые бутсы для Финна, несколько шарфов для Курта, а затем провели несколько часов в старом магазине кассет, показывая друг другу свои любимые. В общем, день прошел хорошо и, несмотря на то, что Берт устал от ходьбы, он был доволен. Встреча с Кэрол стала неожиданным совпадением в прошлом году на родительском собрании. Они знали друг друга и до этого – Берт познакомился с ней в городской больнице, когда его покойная жена была больна, но тогда они пообщались лишь мимоходом, и он едва ее помнил до тех пор, пока ему не пришлось вернуться туда для встречи с психологом Курта. Тогда последнее, о чем он мог подумать – это начать с кем-то новые отношения, но в тот момент, когда они столкнулись у буфета, они быстро сошлись. Их отношения были не похожи на те, что были у него с Элизабет, и на те, что у Кэрол были с Кристофером, ее покойным мужем, но они хорошо ладили и понимали друг друга в том, в чем остальные после смерти супругов их понять не могли. - Как насчет цыпленка Санта-Фе? – весело спросила Кэрол, когда они положили пакеты на кухонный стол. – Знаю, Курт ест только здоровую пищу, но, кажется, ему нравится, когда я готовлю курицу по разным рецептам… Услышав имя сына, Берт посмотрел на нее и остановился. Курту нравилась Кэрол, но… Он покорно покачал головой. Он очень любил своего сына, но Курт выстроил вокруг себя высокие стены, не позволяя никому приближаться. Несмотря на то, что Берт думал, что знал причины такого поведения, он не хотел давить на Курта. Он надеялся, что тот придет к нему, как только будет готов к разговору. - Звучит замечательно, - спустя миг сказал Берт. Он наблюдал за тем, как она вытаскивала овощи и другие ингредиенты из холодильника и кухонных шкафчиков. Она ориентировалась здесь так же хорошо, как у себя на кухне, а может, даже лучше, потому что в его доме они проводили больше времени из-за того, что он был больше. Порой он любил представлять себе как они – он сам, Кэрол, Курт и ее сын Финн разговаривают на кухне, пока Курт и Кэрол готовят что-то вкусненькое, а Финн пытается незаметно украсть кусочки блюда еще до готовности. На сегодняшний день эта была всего лишь мечта, учитывая то насколько отдалены друг от друга были их сыновья, насколько отдаленно был Курт ото всех, но когда-нибудь… когда-нибудь он надеялся, она исполнится. Даже если этого придется ждать годы, и мальчики приедут лишь навестить их из самостоятельных жизней в колледже. Кэрол улыбнулась, повернувшись к столешнице, протягивая руку к сковородке, висящей на крючке. Еще до того, как она встала бы на носочки, чтобы взять ее, Берт отцепил ее и обогнул столешницу, ставя сковороду на плиту. - Спасибо, - прошептала она, обнимая его и потягиваясь за поцелуем. Поцелуй был быстрым и легким, но благодаря ему он почувствовал себя живее, чем годы подряд. Жизнь стала чуть легче, когда в ней появилась Кэрол. Приступив к готовке, они начали разговаривать о том, как проходит неделя и как их сыновья справляются с первым днем школы. Сначала речь зашла о Финне, но только потому, что с ним было все понятнее, и наверняка его день прошел хорошо. Он, несомненно, встретился с друзьями, пошел с ними и со своей девушкой Куинн на уроки, и возможно даже и не подумал пугаться предстоящего дня, хотя у него была футбольная тренировка до шести. - Я лишь надеюсь, что он не забудет снять бутсы на входе, - недовольно вздохнула Кэрол. – Каждый год у нас одно и то же всю первую неделю школы. Грязь и слякоть по всему коридору… Берт тихо рассмеялся и бросил последний кусок курицы в маринад, который они приготовили. - Он хороший паренек, Кэрол, даже если он приносит в дом грязь на подошве. Она вновь улыбнулась, на этот раз нежнее и теплее. Еще одной вещью, которую он ценил в их отношениях, было то что, несмотря на все различия их сыновей, они любили и искренне заботились о них обоих. После очередного поцелуя она развернулась и продолжила резать овощи. Он знал, о чем она собирается спросить еще до того, как слова слетели с ее губ, потому что разговор о Финне был завершен. Оставшийся сын был его, и Курт… о Курте всегда было сложно говорить. А уж говорить с ним – еще сложнее, но Берт пытался давать ему пространство. Он знал, что Курту было тяжело в школе, и что ему во многом еще предстояло разобраться относительно себя самого, даже если он об этом и не говорил. - Думаешь, Курту сегодня было нелегко? – тихо спросила она, и ее поза говорила о том, что она уже не улыбается. Вопрос имел место быть. Даже если Курт ничего ему больше не рассказывал, Берт не был слепым и знал о том, что его сына, несомненно, дразнят в школе. Даже в начальной школе к Курту приставали другие мальчики из-за того как он одевался и из-за желания играть с девочками в куклы. Берт прекрасно осознавал, как одиноко было его сыну и что у него не было настоящих друзей, с которыми он мог бы ладить и вместе проводить время. - Скорее всего не очень, - наконец признал Берт, тяжело вздыхая вновь облокачиваясь на столешницу. – Я люблю его больше всего на свете, но иногда… я просто хочу, чтобы он начал со мной говорить, Кэрол. Обо всем. - Может, это тебе стоит с ним поговорить, - подчеркнула она. Она все чаще и чаще предлагала это еще с тех пор, как они начали лучше узнавать друг друга, и поняла, что сама тоже не сможет помочь Курту. Только Берт собрался ответить, как входная дверь со скрипом открылась и через миг захлопнулась. Курт вернулся с занятий и репетиции хорового кружка. Кэрол ободряюще посмотрела на Берта, и он потупил взор, слушая, как Курт вешает куртку и снимает обувь на половик у двери. Несколько секунд спустя Курт появился на кухне и остановился на миг, увидев их двоих у плиты, после чего подошел к холодильнику. Увидев его, Берт упал духом. Его сын все еще был таким молодым и взрослеющим, со слегка по-детски пухлыми щеками, но за последний год он немного вытянулся и очень постройнел. Но, несмотря на то, как он рос и менялся физически, его глаза были всегда пустыми и настолько безжизненными, насколько они могут быть у человека с еще бьющимся сердцем. Курт был одет иначе, чем утром. Это могло означать столько всего плохого. Знание того, что его сын был абсолютно несчастен, ранило его даже больше того, что он не рассказывал о том, что с ним происходит. Курт достаточно настрадался за свои шестнадцать лет, и Берту хотелось бы найти способ облегчить ему жизнь или хотя бы найти ему друга, которому он мог бы довериться, если не доверял ему. - Привет, Курт, - с улыбкой сказал Берт. Он едва не протянул руку, чтобы похлопать Курта по плечу, но отбросил эту идею еще до того, как она полностью сформировалась. Курту не нравилось, когда к нему прикасались. Он будет сохранять расстояние до тех пор, пока его сын не будет готов. – Как школа, приятель? - Как обычно, - спустя миг сказал Курт, но напряжение в его плечах говорило об обратном. Но все же он решил не давить. Он не желал настаивать на том, к чему Курт не готов, не то, что в детстве, когда он потребовал перестать говорить о Блейне. О воображаемом друге, которого он создал из-за печали утраты и одиночества, но с которым Берт в конечном счете не смог справиться. Он сожалел о своей резкости, он попросил прощения и сказал Курту, что тот может говорить о Блейне, но с тех пор Курт больше не сказал и слова о нем. Никто не может сказать хорошо это или плохо, но Берт видел, как его сыну с каждым днем становилось все хуже. Даже сейчас он мог лишь винить себя. - Мы готовим цыпленка Санта-Фе и овощи, - мягко сказала Кэрол, рискнув прикоснуться к нему. Касание было легким, лишь мимолетный взмах руки по спине, но Курт мгновенно уклонился, вытаскивая бутылку воды из холодильника и обходя столешницу, пока не встал по другую сторону. - Хорошо, я буду у себя, - тихо сказал Курт, поднимая сумку. - Уверен, что не хочешь остаться и помочь? – с надеждой спросил Берт. – Нам бы хотелось услышать, как прошел твой первый день в… - У меня много домашней работы, пап, - быстро проговорил Курт, вытягивая яблоко из вазы с фруктами и направляясь в коридор. Он остановился у двери, запинаясь и бросая взгляд через плечо. – Позовете на ужин? - Конечно, милый, - уверила его Кэрол. – Он будет готов где-то через час. Курт кивнул прежде чем выйти. Как только в подвале захлопнулась дверь в спальню, Берт оперся на столешницу, сложив локти на мраморную поверхность, а голову на ладони. Ему совсем не нравилось то, как они отдалились, и день за днем продолжают отдаляться. - Мне бы очень хотелось, чтобы ты с ним поговорил, - тихо сказала Кэрол, положив нож и прислонившись щекой к его плечу. – Ты нужен ему сейчас больше всего, дорогой. - Я лишь хочу, чтобы он впустил меня, - хрипло пробормотал Берт, потирая глаза. – Боже, я не хочу заставлять его признаваться мне, Кэрол. Я даже представить не могу, насколько страшно ему было признаться в этом самому себе, но… я не знаю, сколько я еще смогу видеть его таким. - Ты всегда готов его выслушать, и ты чудесный отец, Берт, - тихим голосом произнесла Кэрол, успокаивающе гладя его по спине, пока он пытался справиться с собой. – Я знаю, что ты и сам это знаешь, но знает ли об этом Курт? - Конечно же знает… - Правда? – настойчиво, но мягко спросила Кэрол. – Потому что я знаю, что ты держишь между вами дистанцию в попытке помочь ему расслабиться и почувствовать себя свободнее, но не думаю, что он сам это осознает, Берт. Правда не думаю. - Я… - Берт покачал головой, вновь потирая глаза. Он поднял голову, вглядываясь в темный кухонный шкафчик. Он понял, что она пытается сказать, но то, что Курт думает, что он отступил, потому что ему было все равно и он его не любил, было нелепо. Быть не могло, чтобы Курт так о нем думал, не после всего, что пришлось им вместе пережить после смерти Элизабет. – Элизабет бы знала, что сказать, - прошептал он. – Она всегда так хорошо его понимала. В половине случаев я не мог сходу распознать, почему он плачет, когда он был младенцем, но она всегда знала. Несколько секунд Кэрол ничего не говорила, и несколько месяцев назад Берт бы подумал, что это из-за того, что он упомянул свою покойную жену. Но они с Кэрол много разговаривали о том, как скучают по Элизабет и Кристоферу, и она знала, что он хотел бы быть с ней, в то же время, желая, чтобы Элизабет была здесь, чтобы помочь их сыну. - Когда-то одному из вас придется сделать первый шаг, - наконец сказала она. – Я знаю, что ты хочешь, чтобы его сделал Курт, но даже если ты усядешься с ним и напомнишь, что всегда готов его выслушать, думаю, первым все равно придется быть тебе, Берт. Курт очень упрямый, - напомнила ему она. – Прямо как его отец. Когда она вернулась к овощам и плите, Берт вздохнул и взглянул в окно, думая о покойной жене и сыне, которого она оставила в его руках, которые, как он считал, не способны ни на что. У Курта больше не было никого, кому он мог бы довериться, даже его воображаемого друга, который какое-то время помогал ему переживать боль. Берта до сих пор удивляло, что умишко восьмилетнего Курта создал такого парня – сильного, мудрого, знающего как утешить, говорящего вещи, которые Берт не думал, что Курт вообще понимал. Бесчисленное количество раз Курт лепетал мудрые вещи так, будто они были общеизвестными фактами, и в конечном счете Берт перестал спрашивать где он это услышал. «Мне об этом сказал Блейн, папочка! Он самый умный и милый мальчик на свете и у него глаза цвета меда, леса и шоколада смешанные вместе!» Берт отмахнулся от воспоминания, и его сердце защемило из-за когда-то счастливого и оживленного маленького мальчика, каким бы его сын. Курту нужен такой друг, и Берт начинал сомневаться, что он когда-либо появится, чтобы помочь Курту изменить жизнь в лучшую сторону. Иногда Берту хотелось, чтобы Блейн был настоящим, даже если он никогда в этом не признается вслух. Курту стало бы намного легче.