Изгнанники: Амулет Шертрана

      – Руд, - после долгого молчания, наконец, произнес Корнаэль. – А ты заметил, что феникс того... – он дотронулся рукой до своего лица. – Без ожогов был.       – Ага, и с целой шевелюрой, – хохотнул я истерически, тоже пытаясь осмыслить все то, что было сказано. – Ты еще не такое увидишь. Просто феникс - это... феникс. Когда он занимает нишу в каком-то отражении, то проникает в него полностью... – я задумался, не зная как объяснить то, что понял уже давно. – Он как бы находится во всем времени всего пространства сразу. А на таких, как мы, интересных в его играх – ставит метки. Ну, что-то вроде краткой сжатой информации о том, что мы собой представляем, что нас ждет, чем мы дышим... Поэтому, его ранняя копия будет осведомлена обо всем, что с нами творится, точно так же как и его более поздняя. А наслоение информации у фениксов идет с такой скоростью, с какой ни единый искусственный интеллект не справится. И постоянно, бесперебойно, просчитывают каждую секунду всего пространства, отслеживая нити жизни тех, кто судьбоносен для той или иной реальности, чтобы никакая случайность не помешала каждому выполнить его предназначение. Как хранители что ли... – я пожал плечами.       – Хочешь сказать, что каждая часть феникса, находясь в своей реальности, ратует за одно и то же? – не поверил Корнаэль.       – Не-а, – я расплылся в улыбке, понимая, что это-то уже в состоянии объяснить четко и доступно. – Видишь ли, феникс он не просто расслоенное сознание. Он, как любое существо высшего порядка – обладает целым набором эмоций и чувств, иногда даже недоступных нам, условно бессмертным. Поэтому, чтобы удовлетворить каждую часть своей эмоции, он каждому своему проявлению подыскивает ту реальность, в которой ему будет справиться проще. К тому же, то, что плохо для нас, совсем не значит, что так же плохо в другой реальности. То есть, если, например, я, бешеный, в этой реальности слегка не подпадаю под правила, то в другой может быть наоборот, более чем вписываюсь в данные рамки. И тогда там он меня не на поводке держит – а наоборот, подстегивает мою суть. Или ты... Здесь, например, этот эксперимент похож на дикость, которая в лучшем случае – уничтожит реальность, в худшем – разольется еще на несколько сотен отражений. А в другой реальности тот же эксперимент спасет миллиарды жизней. Просто понять, что является точкой отправления – нереально. Может быть мы – явь, а остальное отражения действий происходящих в нашем мире. А может быть мы одно из самых глубоких отражений происходящих с миром изменений и до нас все долетает как эхо. Определить, какая из граней реальности является начальной, невозможно даже для феникса. Не то что для нас, живущих в единственном отражении.       – А объяснить, чем копии от отражений отличаются – тоже сможешь? – недоверчиво хмыкнул мой ушастик.       – Хм... – я задумался, желая так же понятно объяснить все Карни, как мне объяснил Мербен. – Копии – это копии. Вот смотри, – я прочертил пальцем на песке линию. – Копии – создадут эффект усиления или уменьшения. То есть, в одной из копий эта линия превратится в выкопанный ров, в другом – отведет течение ручья, в третьей – будет прочерчена когтем обратившегося дракона. И различаться будет в часы, максимум. То есть – в копиях мое действие – является то ли начальным, то ли срединным, то ли завершающим действием того же меня, каким я сижу перед тобой. В отражениях же я могу быть даже не драконом, как и ты не эльфом. И нашей встречи вообще может не произойти. Как мне объяснил Мербен – то в копиях все идет по общему знаменателю, но с разными числителями. То есть – в одной из копий мы можем рассориться, а в другой – сблизиться еще полнее, чем сейчас. И чем больше проходит времени, тем больше копии разнятся друг с другом, расходясь от начальной точки веером, в определенном моменте даже занимая нишу отражения. С какой именно точки пошел отсчет – никто и не скажет. Но общие показатели одинаковы. И иногда копии буквально повторяют друг друга в каком-то действии, начиная новый веер расхода реальности. А отражения... это как блики на воде или в кривом зеркале. Они тоже иногда сходятся в каком-то моменте веером, давая отправные точки, но их гораздо меньше, и отличительные особенности у них гораздо больше. Для нескольких отражений этот эксперимент, проведенный здесь же – стал как бы моментом сбора, совокупности, после которого отражения снова разошлись, чтобы создать свои реальности. И как поведет себя каждый из миров – даже не берусь судить.       – То есть, любое мое движение, любое слово, любая мысль в той или иной степени является отправной точкой, продолжением или завершением волны копий одного отражения? – выдал Корнаэль, слегка дезориентированный информацией.       – Именно. Поэтому задумываться над этим бесполезно. Лучше вообще не задевать эту информацию в своем разуме и действовать так, будто ее совсем нет, – улыбнулся я, вспоминая себя в первые месяцы после того, как узнал правду. – Если честно, я первое время даже пошевелиться боялся, чтобы случайно не пустить волну по копиям. Мало ли чем для моего двойника отразится какое-либо свершение. Но Мербен меня успокоил, что я не отправная точка. Точнее – мои действия хоть и перекликаются с действиями такого же меня в других копиях, но какой-то пустяк точно не будет являться началом. Обычно это касается очень значимых событий. Например наш катаклизм, произошедший на большей части отражений – это отправная точка. Эксперимент – уже не общая – а частичная, задевшее еще меньше миров, а такое как рождение или смерть одного из индивидуумов, после схождения реальностей, вообще мало что значит. То есть значит, и сводит в спираль несколько копий, но такое незначительное число, что на общем фоне оно кажется баловством ребенка, бросившего в реку камушек.       – Но фениксы все это видят, ощущают, живут этим, буквально существуя в каждой секунде каждой копии каждого отражения... – мучительно пытаясь собрать разум воедино, пробормотал Карни. – И неужели никому из них ни разу не захотелось ни единую реальность построить под себя? Например, если бы Мербен в одной из копий посчитал бы кого-то своим любимчиком, исправляя реальность под него... Ведь может же быть так!       – Именно поэтому для каждой определенной единицы... Планеты там, системы или вообще галактики – создано такое количество копий, чтобы потеря одной из них не слишком влияла на узор бытия. Как волокна на нитке! – нашел я еще более подходящий пример. - Идет одна нить, но на ней можно рассмотреть миллиарды отходящих волокон, которые и являются копиями. И, если большую часть отходящих волокон уничтожить – само отражение не изменится. Разве что – если прожечь дыру в реальности. Поэтому, разделяясь – феникс позволяет себе в других копиях все, что угодно! Даже найти любимчика, которому будет потворствовать, даже изменяя данную копию до полной неузнаваемости! Это же копия! С ней можно делать все! А если вывести еще и на уровень отражения – так вообще прикольно получится! Но это редкая, извращенная фантазия феникса. Обычно он следует единой задаче.       – И от кого их получает?       – А шут его знает... – я пожал плечами. – Мербен что-то говорил насчет того, что над ними стоит координатор. Только так и не объяснил их ли рода или кто-то еще помощнее. Ну, а для того, чтобы феникс не зарывался и в большинстве своих воплощений делал то, что надо – в юном возрасте, как я слышал, они тренируются на одном из миров, отданных им на растерзание, буквально кроя его по своему усмотрению. А потом смотрят, что из этого получается, и делают откат. И так до тех пор – пока не наиграются. И смысл потом менять целые цивилизации, если уже знаешь, что ничего хорошего из этого не получится? Хотя да... Желания попробовать остаются. Вот для этого и есть копии, в которых ты хоть богом можешь стать, прослеживая буквально каждого, кто тебе интересен, и меняя его реальность так, как захочется. Правда, в этом случае копии экранируют сами же фениксы, чтобы вал не пошел на другие реальности. А то можно получить от себя самого откатом так, что мало не покажется.       – А когда приходит период нового круга, то что? Оставляют свои реальности, соединяются, начинают новое существование... и возвращаются в свои же миры?       – Бывает... – я пожал плечами. – А бывает, что та часть сути феникса наиграется и ее место занимает другая. А бывает, что феникс и вовсе больше не хочет находиться в этом мире и уходит. И тогда его место занимает другой. Если надо. Они же – странники. Дети вселенной, если так можно сказать. И пока им интересно – играют «в солдатики», а потом...       Что потом – я и сам не знал. Мербен мне что-то рассказывал о том, что когда феникс устает от бесконечной игры и ему хочется чего-то нового, он не просто идет на новый круг, а исчезает из реальности. Капсулирует себя в единое целое и, пережидает несколько периодов, в которые их память полностью очищается, тело восстанавливается до изначального, и они снова появляются на свет... А еще смеялся, говоря, что все звезды – это не больше, не меньше – как яйца фениксов, и когда звезда переходит в разряд сверхновой – означает, что родился еще один феникс, готовый снова познавать мир и наслаждаться его красками. Я не верил. Точнее я верил, но воспринять реально эту информацию, как способную к существованию – просто не мог. Поэтому все подобные разговоры оставались для меня шутками Мербена, решившего снова поддразнить мою фантазию.       – Руд... Руджельд! – Карни ткнул меня в бок, заставляя отвлечься от своих мыслей.       – Что?       – Я тут про откат вспомнил. Если фениксы настолько слиты с пространством каждого отражения и с каждой копией, то почему не вмешаются на начальном этапе любого катаклизма, предотвращая его? Ведь так же проще.       – То есть, ты считаешь, что проще вести каждого за ручку, указывая, куда ступить не нужно, заставляя делать то, что правильно, а потом, когда надоест – уйти, бросить, оставив непривычную цивилизацию самой справляться с теми проблемами, которые они так и не сумели познать? – я фыркнул. – Если бы мой отец со мной вел себя подобным образом – я бы ему явно не был бы благодарен. А вообще – фениксы добиваются того, чтобы был хотя бы 51% реальности нужного шага, и больше не подталкивают.       – То есть, дают выбор – делать или нет?       – Давай я тебе пример расскажу, – улыбнулся я, вспоминая уроки Мербена. – Вот представь, есть музыкант или художник, который должен сделать свою работу, которая впоследствии его прославит или вообще не принесет ему ни гроша, но кому-то в будущем, кто будет велик, поможет обрести свое величие, и этим сведет большинство отражений к новой единой точке. Но вот этот вот одаренный почему-то не может создать свое творение. Например – потому что кухарка не испекла его любимых булочек. А кухарка не испекла – потому что пошла на рынок, где какой-то воришка срезал у нее кошелек, а воришка срезал кошелек потому – что был голоден. А голоден был из-за того, что старый сторож в саду не спал, и нарвать фруктов ему не удалось. А сторож не спал, потому что раздался внезапный шум пробравшейся в сад собаки, и он, желая проверить что это – неаккуратно встал, снеся свою кружку вина со стола. А встал неаккуратно из-за того, что одноногий. А одноногий потому – что ему в войне оторвало ногу. А оторвало потому – что артиллерист окосел после того, как с дружками полез за медом в дикий улей. А пчелы были сердиты, потому что их до этого потревожил медведь, которого спугнул нерадивый охотник, а охотник... В общем – ты понимаешь, что эту цепочку причинно-следственных связей можно продолжать лет на двести назад. А значит, и обвинить в том, что творческая личность не создала свой шедевр – можно какого-то там мага, который вовремя не ответил королю, за что и получил в ответ отказ в просьбе получить ученика. А в отместку приготовивший зелье, отравившее короля соседней страны, чтобы разразилась война, и он стал бы необходимым.       – Погоди, – Корнаэль жестом заставил меня замолчать. – То есть, та война, произошедшая триста лет назад...       – А может и не она, кто знает? – я усмехнулся. – Феникс мог вообще не допустить войны, достаточно ему было стереть из реальности того мага, который обиделся. Но вот теперь давай обратным моментом: фениксы – не могут воздействовать на людей, заставляя их что-то говорить или делать из того, что они не хотят. Но, если взять первую причину, побудившую мага не ответить на письмо – то есть летучую мышь, пробравшуюся в его кабинет и опрокинувшую одно из зелей, последствия которого маг убирал почти две недели – то все станет на места. Вроде бы. А теперь просто представь, сколько всего в истории должно измениться. И просто представь, что из-за этих телодвижений, произведенных лет триста назад – этот творец вообще не родится? Поэтому феникс просматривает всю линию связей, отыскивая ту, которая оставила бы наименьшее количество изменений: можно захлопнуть окно у мага, не дав мышке влететь, и тогда маг ответит королю, король даст ему ученика, ученик вырастет... И создаст такое, из-за чего пострадает весь материк. Отметаем. Дальше, яд не доходит до адресата, королевства живут мирно, плодятся люди, все спокойно, но из-за этого благоденствия и большого количества ртов – наступает голод. Тоже не подходит. Берем медведя, уводим его от улья, пчелы не жалят, солдаты набирают мед, артиллерист не мажет, и попадает туда, куда надо. А что если прямо в того, кто был отцом того гения? Так что одноногий сторож – тоже отпадает. Собака в саду. Вроде бы уже почти ничего не изменится, но если она не проберется в сад, то может пойти по улицам и задрать именно того, последнего цыпленка, из которого мать хочет сварить бульон, чтобы накормить будущего великого деятеля, который в бреду мечется по кровати в одном из нищих домов. Тоже не вариант! Что остается? Остается просто пройти в момент, когда воришка собирается срезать кошелек, разделив его с кухаркой своим телом, дав возможность купить кухарке то, что она собралась и приготовить булочки своему гению. А теперь – будущее: булочки понравятся гению или нет, тот то ли будет вдохновен, то ли нет. То ли напишет свое творение, то ли нет, оно вдохновит деятеля или не вдохновит. Тот, вдохновленный – перевернет весь мир, или будет думать о перевороте, не сделав ничего. А что будет с воришкой? Умрет от голода, будет бит за то, что ничего не принес, или просто продолжит жить? А вдруг этот воришка вырастет и потом вообще при новом лидере советником станет?       – Руд, это запить надо, – мой ушастый окончательно окосел от информации.       – Ну, идем, запьем. Болезным, вроде тебя, вино полагается?       – И в большом количестве! – с жаром произнес мой эльф, буквально потащив меня за собой.       А я задумался. Феникс был со мной рядом, слегка, но корректируя мое восприятие. И я уверен: уже тогда был осведомлен о том, что в моей жизни появится такой, как Карни. А значит – уже тогда наметил линию моего поведения, обучая ей, как только мог, но чтобы не превысить своих прав. А теперь окончательно отметил, что мы готовы: рассказав то, частью чего мы являемся. А значит – нам наш 51% дан. И при этом Мербен не обещал ничего. Даже того, что мы справимся – и то не сказал. Главное – идти к цели, а значит у него слишком мало копий, в которых его совету последовали. А при таком раскладе – вероятность общей выживаемости отражений – слишком мала, и нам надо не просто идти, а дойти и сделать то, что нужно. А точнее – прервать эксперимент не смертью Корнаэля – а слиянием его тела и духа. А то, что в кристалл заперли дух – это я уже понял. Давно такое практикуется, да только не знал, что при этом тело может оставаться жить. Теперь – знаю. И даже понимаю, как несладко моему эльфу, одновременно и живя полной жизнью и ощущая оковы, из которых не вырваться. Подробное ощущение было у меня, когда часть меня заперли за щитами. Потом – пообвыкся, но сначала... А у него это постоянно, и мало того что давит. По его словам я понял, что его дух еще и используют, чтобы воздействовать на тело. Скверное ощущение. Не испытывал, но догадываюсь.       И вздрогнул, ощутив, будто большая и горячая ладонь легла на плечо, одобряя и поощряя мои мысли. Не привык еще к ментальному общению с Мербеном, хотя вместе провели куда как больше, чем те пару лет, что прошло здесь и сейчас. Ведь у нас были другие реальности, его подпространство, в котором он скрывал моменты моего бешенства и... Даже вспоминать тоскливо, сколько у нас всего было, и чего я лишился, расставшись с ним. Только вот память открылась мне сейчас. А это значит, что феникс готовит меня не только к походам в зараженные и поискам неизвестных артефактов, а возможно и к другим свершениям, которые будут позже. Главное – с этим справиться.       – Вот! – я, широко улыбнувшись, создавая образ рубахи-парня, протянул слегка помятый за пазухой росточек Бессмертника лекарю. Помятый, но такой же живой и цельный, как и тот, что у нас в кадке был. – Есть кому дать и кто вырастит – будет вам собственный росток. Нет – не моя проблема.       Лекарь изменился в миг. Забегал, засуетился, ища горшочек, а потом расстроился.       – Делить его не с кем... – пожаловался он. – Бессмертник же энергию двух сердец любит. А один я, что...       – А ты того, кто на тропинке дежурит позови, – посоветовал я. – Любовь любовью, а тот эльф точно знает, что такое Бессмертник. Думаю, ради того, чтобы в вашем лесу такой кустик рос, все сделает. Он с моего кустика чуть листочки не пообрывал! – подогнал я сомневающегося лекаря. - Значит точно знает, что это такое! А перед тем, как уйдешь – дай нам пару кувшинов вина, чтобы в порядок моего эльфа привести.       – Да бери, что пожелаешь! – отмахнулся лекарь на свой погреб и юрко пробрался через травяной занавес вместе с росточком, уже высаженным в цветочный горшок.       – Прийти в себя не могу, – пожаловался Корнаэль, достав пару тяжеловесных кувшинов эльфийского вина. – Вроде и понимаю, что нас то, что там, за гранью нашего мира – мало касается, а все равно ощущение, что каждое движение – это отголосок одной из копий... Словно я делаю шаг, а тот, кто является частью меня – делает шаг в пропасть...       – Это всегда так в первые дни осознания, – я отобрал один из кувшинов, обняв Карни за плечи, потянув его за собой к шалашику. – Чувствуешь, будто по самой грани ходишь, и неизвестно чем аукнется каждый твой шаг для того, кто живет практически твоей жизнью. Но повторюсь: не ты точка соединения. И ты просто доводишь до конца то, что начал тот, чьим продолжением ты являешься.       – А если нет?.. – Корнаэль смотрел на меня более чем серьезно.       – Ну, если ты начало – то веди себя так, чтобы пройдясь по всей волне, твое действие было бы так же понятно и естественно.       – Ограничивая и ставя в рамки?       – Естественно и органично, – поправил его я. – Все равно копии поправят каждое твое действие на себя. Будь ты даже сам для себя образом для подражания – не значит, что твои копии сделают то же. Да и зациклился ты на том, что твое здесь и сейчас – что-то значит для тех, кто там, – я махнул рукой. - Может наоборот, твое разбитное поведение кому-то там поможет выжить. Если ты уже думаешь о тех, кто с тобой связан.       – То есть, не по экспоненте...       – Ты – не точка воздействия, – попытался я донести до Корнаэля то, что сам с трудом понял через год. - Ты – часть волны, расходящейся от начала эксперимента, независимая часть веера копий, и только если свой путь завершишь воссоединением тела и духа – возможно, станешь отправной точкой, к которой подтянутся остальные копии, чтобы полностью воссоздать отражение.       – Это больно – осознавать, что на тебе завязано столько миров, – пожаловался Корнаэль, не зная, то ли лить вино в кубки, то ли не лить. – Больно понимать, что каждое твое движение – часть единого мира. Это как...       – Ка-арни... – выдохнул я, пытаясь понять то, что он ощущает. – Ну, смотри. У меня есть для тебя история.       – Какая? – туманом в глазах моего ушастика еще плескалась информация.       – Например, про жабку! – не выдержал я. – Жабку, которая сидела на листе кувшинки, и которую сцапал аист. Возьмем это отправной точкой. Жабка сидит на листе. Дальше – она или прыгает в воду, или ее ест аист, или она ест мошку, или вообще ее солнечный луч по башке ударил, и ей все теперь фиолетово! Вот что значит копии с точкой отправления! Наша точка – уже давно пройдена. Теперь каждая копия стремится к тому, чтобы стать отражением. Обрезаются те, которые повторяют себя, обрезаются те, которые не имеют дальнейшего развития. Мербен говорил только за действующие, которые могут повлиять на общий исход. А общий – это значит, что ты можешь делать все что пожелаешь, но, в конце концов – найти то, что даст тебе возможность быть полным. Все! – уже почти рычал я. – То, что между началом эксперимента и между тем, как ты создаешь условия для воссоединения себя – твое. ЛИЧНОЕ! И это не касается мира!       Я лгал. Я просто видел, как взаимодействуют копии. Но Корнаэлю и так пришлось узнать много и сразу.       – Напиться, – перебил меня ушастик. – С количеством принятого вина, количество нерешенных загадок спадает на уровень ноль. Может мне даже удастся понять, что я слушал все утро.       – Да не думаю... – я смотрел на ложе, покрытое травой, и мне оно казалось достаточно мягким, чтобы исполнить все свои желания, а потом попытался понять состояние своего эльфа, столкнувшегося с такой информацией впервые. – Но желаю тебе всей душой принять то, что ты услышал, – и поднял кубок, знаменуя сей момент. * * *       – Кажется я пьян, – пробормотал Корнаэль, глядя в пустоту кубка, который осушил третий раз. – Не, не от вина, не... – он попытался сосредоточить свой взгляд на мне. – Просто...       – Слишком всего и сразу, – поддакнул я, даже не собираясь торопить своего ушастика.       – Вроде того... – мой эльф тряхнул головой, словно пытаясь уложить мысли, но легли не они, а он. На подстилку из трав. – Ру-уд, ну скажи, что ты все это выдумал, и ничего подобного нет... – пробормотал он, уже уставившись в свод шалашика. – Ну, скажи, что... – и застонал. – Сам ведь понимаю, что не скажешь. Что есть они, а мы – их пешки...       – Не пешки, а фигуры, – поправил я, зная, что такое пешки для фениксов. Таких – множество, фигур – единицы.       – Фигуры... сколько нас на их одно воплощение? – с тоской продолжил Корнаэль. – Они же...       – Карни, – вдохновенно начал я, – суть не в том, сколько нас, и к скольким он приходит. Суть в том, что нам всем дают выход. Не ограничивают путь, дарят шанс. Ты можешь лежнем лежать, противясь желаниям. Можешь идти по вариантам событий. Фениксы не показывают конечный результат, у них их нет! Потому что мы сами создаем свое будущее! Мербен дал нам наши проценты, с помощью которых мы можем помочь себе в завершении его действия. Тебя не ограничивали во времени, тебе не говорили, что делать надо. У тебя свои права.       – Хочешь сказать, – Корнаэль начал раздеваться, – что бы я ни выбрал – вписывается в его структуру мира?       – Именно, – тело было холеным, красивым, нежным и податливым, но понимая, что я получу только то, что сам захочу, и услышу в ответ стоны наслаждения, которые не будут касаться души моего эльфа – расхотел его брать. Слишком схоже с тем, как имеешь куклу.       – И каждое решение каждого индивидуума – только личное согласие и решение? – почти проурчал он, потершись о мое плечо, поцелуями спускаясь ниже. – Ничем я не действую на свои прототипы, заставляя их поступать так же?..       – Ничем... – выдохнул я, понимая, что уж кто-кто, а кукла, так как поступает мой эльф, не поступит. – Ка-арни... Я же не выдержу... Разложу тебя сейчас и поимею...       – Руд, – Корнаэль приподнял голову, смотря на меня. – То, что во мне только половина меня – еще не значит, что эта половина не хочет того, что между нами.       – Сам допросился, – выдохнул я, повалив Корнаэля под себя, с жаром впившись в его губы. – И не хочу потом от тебя слышать, что все это время брал тебя насильно!       – Не услышишь! – Карни рвано выдохнул, впившись пальцами мне в плечи, принимая в себя. И с долгим протяжным стоном выгнулся, позволяя поникнуть еще дальше, обхватывая мои бедра ногами, чтобы мне даже в голову не пришло отстраниться. – Поверь... В единении... – он охнул, прогнувшись, пару раз двинув бедрами, чтобы привыкнуть. – В единении – тело имеет гораздо больше желаний, нежели дух... – и, высказав все, что хотел сказать, сорвался в движение, отдаваясь страсти так, что мне в каких-то пару минут снесло крышу, заставляя поддаваться его темпу.       – Не верю, – лениво произнес я, уже после, продолжая оставаться в нем и прижимаясь грудью к его спине. – Без желания духа ты просто отдаешься, позволяя себя брать.       – Кому... Подумал? – слабо хохотнул мой эльф, двинув бедрами, позволяя ощутить наше единение. – Дракону. Бесенышу, как тебя феникс назвал. Тому, кто не задумается перед тем, как уничтожить что моего потенциального любовника, что меня... Если изменю. Надо быть сумасшедшим, чтобы сойтись с подобным тебе, и еще более безумным – чтобы изменить. Так что – если не мне, то себе поверь, что у нас все более чем реально... – закончил Корнаэль, окончательно сдавшись вину, проваливаясь в сон.