Жестокие игры

— Сюмбюль! — этот истеричный крик прорезал тишину погрузившегося в сон гарема. Старый евнух, направлявшийся неспешным шагом в покои султанши, почти в ту же минуту перешел на бег. Ему уже, конечно, доложили, что его госпожа вернулась из покоев султана в свою комнату, — вернулась, как не преминула добавить рабыня, в крайне плохом расположении духа. Однако он не думал, что все так плохо. Слуга подозревал, что Хюррем султан не понравится то, что повелитель отослал её обратно к себе. Но он никак не ожидал, что это распоряжение выльется в очередную истерику хасеки. Уже подходя к двери, он услышал звуки бьющейся посуды и яростные крики госпожи. «Сюмбюль!» — вновь донесся до него вопль из комнаты. — О, Аллах, — посмотрев в расписной потолок, пробормотал евнух. – о, Аллах, ну разве я достоин таких мук? Не дождавшись ответа, он тяжело вздохнул и ужом проскользнул в приоткрытую дверь. В покоях царил полнейший хаос. Черепки от разбитой посуды были везде. Перевернутый столик, разбросанные подушки и сдернутое с кровати покрывало довершали всю картину. Тюль и гобелены на стенах были сдернуты или вообще порваны, из-за чего на лице слуги появилось недовольство. Конечно, он очень любил свою госпожу, но на восстановление порядка вновь придется раскошелиться. А траты на покои султанши уже и так возросли до предела возможного. После этих размышлений он окинул взглядом госпожу. Она была бледна так сильно, что Сюмбюль забеспокоился, как бы ей не стало плохо. Ведь перенесенная ею болезнь все еще давала о себе знать. Госпожу все еще мучила легкая тошнота по утрам, головные боли и слабость. Иногда у нее поднималась температура, и ее начинало знобить. По словам лекаря, все эти симптомы говорили о том, что организм султанши все еще борется с последствиями отравления, поэтому на полное выздоровление в ближайшее время можно не надеяться. — Где ты был? — почти сразу накинулась Хюррем на прибывшего слугу. — Я посылала за тобой уже давно! — Госпожа, — почтительно поклонился Сюмбюль. — я был быстр, как ветер, и помчался к вам сразу же, как только мне доложили о вашем приказе, однако меня задержал повелитель. Как бы я не хотел к вам попасть в ту же минуту, я не мог ослушаться нашего султана. — Повелитель… — сразу умерив свой пыл, как-то потерянно повторила она, однако, потом быстро рыкнула на потупивших взор рабынь. — Пошли вон! Эсма, останься! Как только все вышли, рыжая бросилась к евнуху и, сжав его руку, с тревогой спросила: — Что он говорил? Он говорил что-то про меня? Он упоминал отъезд? Слуга удивленно посмотрел на нее. — Какой отъезд, госпожа? — с некоторой настороженностью спросил он. — Мой. — обреченно, на одном дыхании выговорила она. Воцарилась тишина. Оба раба просто застыли от охватившего их изумления. По тому, как была расстроена женщина, можно было догадаться о разногласиях между ней и султаном, но сейчас, после ее слов, все поняли, что между супругами произошла довольно крупная ссора. — Госпожа, — подала голос Эсма, подходя к султанше и беря ее за руку, в надежде подвести к кровати и усадить едва стоящую на ногах хасеки. — о каком отъезде вы говорите? Вновь комнату окутала тишина после этих слов. Служанка почти усадила женщину на ложе, как та откинула ее руку и упала на сброшенное в порыве бешенства покрывало. Обхватив себя руками, будто ей холодно, рыжая невидящим взглядом посмотрела вперед, а потом прошипела полным ненависти голосом: — Это все эта тварь… Почувствовав, как горло сводит спазмом от охватившей ее ярости и обиды, Хюррем схватила себя за горло рукой и, царапая ногтями нежную кожу, сдавила себе шею, будто пыталась уничтожить таким образом подступающие слезы. — Это все эта тварь. — четко выговаривая каждое слово вновь прохрипела она. Рабыня, увидев, как на бледной коже проступают красные полосы, схватила руку госпожи и крепко сжала ее, понимая, что в таком состоянии султанша может сама нанести себе вред. Однако та не обратила на это внимания и, лишь с перекошенным от гнева лицом, опять повторила: — Это все эта тварь… Она все предусмотрела, проклятая дочь шайтана. Эсма, присев перед ней на корточки, посмотрела на хасеки, едва слышно прошипела, понимая, что госпожа все равно не услышит в таком состоянии ее просьбу: — Сюмбюль ага, неси настойку, там нужно девять капель на стакан… Не успела она закончить, как женщина вцепилась в нее и стала быстро тараторить: — Она все просчитала, тварь! Все! Понимаешь, Эсма! Она сделала так, чтобы я сама загнала себя в ловушку, ей даже не стоило прилагать никаких усилий, чтобы очернить меня перед повелителем! Я сама это сделала! Понимаешь, сама! — на этом моменте ее голос сорвался, и она разрыдалась, уткнувшись в плечо хатун. Теперь ее рассказ был сбивчив и прерывался громкими всхлипами. — Вчера она повела меня в сад, чтобы я увидела эту якобы любовницу повелителя, а после спросила меня о Мехмете. Я сама не понимаю, как эта мысль пришла мне в голову! Однако именно после этого я попросила повелителя меня отправить с ним, объяснив это тем, что я толком не видела сына. Как он взбесился! Я никогда его еще таким не видела! Понимаешь, Эсма? Он меня обвинил в измене! В измене! Сорвавшись на визг, султанша затихла, а потом вновь заплакала. Последнее же ее слово будто повисло в мертвой тишине, образовавшейся в комнате. В этот момент изумление слуг можно было ощутить кожей. «Измена» — это слово заставило на минуту остановиться сердце евнуха. Измена… Наверное, не было ничего страшнее этого обвинения, особенно, когда это обвинение выносил сам повелитель. Для всех это означало лишь одно — смерть. То, что султанша еще дышала, говорило о том, что она слегка преувеличила весь ужас ситуации, либо о том, что у султана были только подозрения. Однако — евнух поежился от страха, вспомнив, как долго находился он в бреду, после того, как повелитель узнал о молодом лекаре  (Султан Сулейман всегда слишком ревностно отбирал тех людей, кто прислуживал его любимице). Неугодные рабы, которые были приняты на службу самой хасеки с легкой руки господина, потом просто исчезали. Еще в те годы, когда Хюррем султан была только фавориткой, проверка всей ее прислуги со стороны правителя была настолько жесткой, что ага только диву давался такому распоряжению. Очень долгое время он не мог понять, в чем же причина таких строгих мер по отношению к такому неважному, казалось, для повелителя вопросу: выбор слуг для своего очередного увлечения. Впрочем, что для султана значит русская, он понял сразу же после того, как между господином и Валиде султан произошла из-за нее ссора. В которой осман мягко, но быстро, заставил мать забыть о любых попытках хоть как-нибудь навредить рыжеволосой русинке. А потом он заметил закономерность в отборе прислуги: бесследно из жизни фаворитки пропадали лишь те, к кому она привязывалась. Было неважно, была ли эта расторопная девушка, которая смешила ее своими рассказами, или же это был евнух, который прекрасно исполнял все ее поручения — как только о них узнавал повелитель, они исчезали из дворца на следующий день. В итоге, девушка вновь оставалась одна, видимо, поэтому ее страсть к учебе отмечали все учителя. Если остальные наложницы после занятий собирались и болтали, рассказывая друг другу новости гарема, то ей не к кому было идти, она оставалась с Нигяр калфой и продолжала учиться. Это было так странно, что вскоре эта странность дошла и до Валиде. Тогда она лишь неодобрительно поджала губы и пробормотала, что рыжая рабыня, видимо, околдовала ее сына, раз он не хочет ни с кем ее делить. И тут у Сюмбюля будто пелена с глаз спала, он, наконец, увидел смысл в действиях повелителя. Мужчина хотел привязать к себе эту необычную невольницу. Привязать так сильно, чтобы у нее не возникало даже мысли о побеге, ведь о желании вернуться на родину русинка довольно часто говорила в те дни. Ага не знал, права была ли Валиде, когда говорила о том, что юная Александра была ведьмой, или нет, однако план влюбленного в нее до безумия османа сработал. Очарованный девушкой он сделал все, чтобы во всем гареме славянка видела родного человека только в нем. Повелителю не понадобились склянки с приворотным зельем, которые многие девушки брали у ведьмы, чтобы привлечь любимого, он привязал возлюбленную к себе умом и хитростью, не полагаясь на такую скользкую науку, как магия. В итоге, каждый раз, когда султан звал девушку к себе, она просто светилась от счастья, понимая, что именно этому человеку может рассказать то, что накопилось у нее в душе за день, пересказать все то, что узнала, и послушать, что расскажет ей он. И каждый раз, когда слуга видел на лице фаворитки эту радость, радость от того, что она сможет просто с кем-то поговорить, у него в душе возникало чувство жалости к этой бедняжке. Повелитель любил ее, об этом говорило то, с каким уважением, нежностью и теплотой он к ней относился, то какие подарки и привилегии он ей дарил. Однако путь, которым он шел, чтобы добиться такой же безграничной любви в ответ, ага назвал бы извращенным. В те дни он мог приревновать к ней любого, а потом избавиться от этого человека в мгновение ока. Поэтому наложницы и служанки обходили ее стороной, а потом и сама Хюррем султан перестала выделять кого-либо из своей свиты. Впрочем, подозрительность мужчины окончательно утихла лишь после рождения шехзаде Мехмета. Выйдя из задумчивости, он тихо спросил: — Это из-за того лекаря, госпожа? Глубоко вздохнув, рыжая попыталась успокоиться, у нее это плохо получилось, но она все же ответила: — Это тоже присутствовало в его обвинении, однако он говорил не о нем. Он откуда-то узнал о Луке, моем бывшем женихе, что очень странно. Я упоминала о нем всего лишь раз и, причем очень-очень давно. Он обвинил меня в том, что я его до сих пор люблю и… — тут женщина вновь отчаянно взвыла — Он сказал, что я представляю каждый раз именно его, когда… Не закончив фразы, она вновь разрыдалась. Хотя ей и не нужно было ее заканчивать, все и так поняли, что именно султанша хотела сказать. Евнух поморщился. Лука… Он знал это имя, хотя при нем Хюррем султан его ни разу не упоминала. Нет, он знал об этом человеке от повелителя. Ведь хоть его госпожа и считала, что ее муж не обратил внимания на такую безделицу, как ее рассказ о своем прошлом, она глубоко ошибалась. Султан Сулейман помнил каждую деталь из этого повествования и уж тем более запомнил имя юноши, с которым она шла под венец. Вообще осман не любил, когда султанша вспоминала о своем прошлом. Как понял Сюмбюль, он считал это недовольством настоящим, а, следовательно, и оскорблением своих чувств. Можно сказать, что жизнь своей возлюбленной до гарема, он представлял себе, как самого опасного врага. И почти всегда был в ярости, когда ему напоминали о том, что это прошлое у нее было. Он прекрасно помнил ту сцену, когда мужчина по своему обыкновению решил удалить одну из приблизившихся к госпоже служанку. Как только об этом узнала русинка, то она бросилась к повелителю в ноги, умоляя оставить ей ее единственную подругу, с которой они вместе выросли. Евнух тогда вздрогнул от страха, увидев, как сначала он побледнел от удивления, а потом, как от гнева желваки заходили у него на лице. Он выполнил просьбу. Мария (так вроде звали ту девушку) осталась в гареме, однако уже в качестве фаворитки, а не прислуги. Собственно, потом она все равно исчезла из дворца, по просьбе Хюррем султан ее выдали замуж, как говорят, от греха подальше. Султанша поняла тот урок, который ей преподал осман, и стала еще тише… Видимо именно на этом страхе султана, что хасеки отдалится от него, и решили сыграть ее враги, а что может быть проще, чем подогревать ревность, используя при этом образ мифического возлюбленного. С учетом того, что в последнее время страсть госпожи немного притихла, осталась любовь и привязанность, но страсть сошла на нет. Мужчина наверняка это почувствовал и вполне мог решить, что сплетни, которые нашептывают ему на ухо неприятели русской, являются правдой. — Сюмбюль ага, — отвлек его тихий шепот Эсмы. — принесите капли, лучше чтобы госпожа сейчас успокоилась и уснула. Действительно, султанша еще всхлипывала в объятиях служанки, и евнух, встав и подойдя к столику, достал из стоящего на нем маленького деревянного сундука флакон с лекарством. Вылив в стакан с водой столько, сколько требуется, он дал выпить его женщине и помог Эсме уложить ее в постель. Уже выходя из покоев, они услышали тихий шепот госпожи: — Найдите мне то, что поможет разрушить мне ее жизнь и ее семью. Я хочу отплатить ей той же монетой, сделать с ней тоже, что она хотела сделать со мной. Начните с Люфти паши, я хочу узнать, почему после стольких лет мирного супружества он вдруг навлек на себя ненависть своей жены. Дверь тихо закрылась за слугами, и Хюррем прикрыла глаза, в надежде уснуть. Однако события сегодняшнего дня настолько ее взбудоражили, что даже снадобье, данное Эсмой, не смогло ей помочь забыться. Ненависть. Она заполняла ее изнутри. Сметала любые другие мысли. На минуту ей даже показалось, что ее тело просто соткано из нитей этой невероятной злобы. Она не могла дышать, не могла думать, не могла спать, не представляя себе свое отмщение. Она прокручивала в мыслях, как втопчет в грязь, унизит, полностью уничтожит эту проклятую черноволосую змею. Сделает с ней тоже самое, что она хотела сделать с ней… Эти мысли вселяли в нее силу и надежду, что она вернет себе место подле Сулеймана. Она вновь станет безраздельно владеть его мыслями, а ее шепот будет звучать тихой музыкой у него в голове. Не будет больше никаких женщин, только она, его единственная законная супруга. Только ее он будет звать на хальветы, только она будет лежать на его ложе, только ей он будет дарить свои ласки и поцелуи. Она одурманит своим смехом его разум, завладеет его сердцем привяжет его к себе невидимыми нитями, которые если порвутся, то причинят ему боль, граничащую с пытками шайтана. Однако перед этим надо убрать Шах султан. Убить ее будет слишком хлопотно, а вот отстранить от всех дел гарема и дивана вполне возможно. Сделать так, чтобы сестра повелителя оказалась вновь обычной пешкой в шахматной игре. Чтобы она ничего не решала, и ее первой подставляли под удар, как не самую важную фигуру на поле. Тогда этой дочери шайтана будет намного обиднее осознавать, что она не может ни как повлиять на своего брата, своего мужа, свою дочь, свою сестру и своих подчиненных. Она будет абсолютно беспомощна. А Хюррем будет упиваться этим ее бессилием. Ведь простое убийство не всегда удовлетворяет ту жажду мщение, которая так часто горит в человеческих сердцах. Намного приятнее наблюдать, когда человек, принесший тебе столько боли и горя, сам ощущает то же самое, что и ты когда-то. В некоторых случаях смерть - слишком милосердный приговор за все те преступления, который совершил твой враг. Намного справедливее за все свои страдания отобрать у него тех, кого он любит, то, чем он дорожит, уничтожить все то, чего он добился в своей жизни… «Зуб за зуб, око за око» — любимые слова повелителя, которые он так часто повторял ей в те времена, когда только пыталась приспособиться к жизни гарема в новой для нее роли — фаворитки. Хотя сам осман не так часто пользовался этим методом, его вполне устраивали показные казни за предательство и измену, которые поощрялись, как и народом, так и диваном. Свою жестокую месть он приберегал для особых случаев: когда его подозрения падали на кого-то из членов семьи. Именно поэтому ей ни в коем случае нельзя было потерять его доверие, иначе бы ее жизнь превратилась в ад, от которого было бы невозможно убежать. Женщина перестала смотреть в ткань балдахина, который закрывал потолок и приподнялась на локтях. После скинула одеяло и встала с кровати, вступив босыми ногами на мягкий ковер, и передернула плечами, больше от своих мыслей, чем от холода. Тьма поглотила комнату. Лишь несколько свечей горели на столике возле дивана, очень слабо освещая покои. Раскиданные ею в порыве злости подушки так и не убрали, слуги не решились ее беспокоить в таком состоянии. Однако ее это не волновало, она, затаив дыхание, смотрела на одно единственное незакрытое ставнями решетчатое окно, за которым сейчас завывал ветер. Будто знак, остальные все закрыты… Приблизившись, она взглянула на абсолютно черное небо. Новолуние…  — Смотри, девочка, — хрипло прокашлявшись, обратилась к ней старуха, показывая дрожащим от слабости пальцем на темное ночное небо — смотри, в хорошее время ты ко мне пришла. Видишь, нет его, нет светила того, что приглядывает за нами. Мара забрала, она властвует сегодня на земле. Помогает сегодня таким, как я… Пошли ко мне в хату, покажу чего, да и научу, если захочешь. Рыжеволосая девчушка с необъяснимым страхом вновь посмотрела на небо, а потом быстро вбежала в дом, понимая, что от бабки она сегодня больше не отойдет. Не хотелось ей попадаться на глаза той, о ком говорила родственница. Вздрогнув от воспоминания, женщина резко закрыла ставни, будто заново переживая тот детский испуг. Раздраженно мотнув головой, она направилась к столику, где стояло большое зеркало, подаренное ей одним из венецианских послов. Сев на пуфик, султанша с опасением оглянулась на комнату для прислуги. Хвала Аллаху там никого не было. После того, как забрали Джихангира, почти всех служанок отправили к нему, а оставшихся сегодня выгнала Эсма. Если бы хоть кто-то находился в покоях, она бы не смогла совершить то, что планировала. Да и сможет ли она это сделать? Поставив перед собой свечу, которую она взяла по пути, русская посмотрела на свое отражение в зеркале. Сейчас она больше походила на духа, чем на живого человека. Ее лицо заливала мертвенная бледность, а в сжатых губах не было ни кровинки. Она коснулась своего лица и пальцами провела по сухой коже. Она была похожа на мертвую, из-за отбрасываемых на нее свечой теней. Из всего облика живыми казались только глаза, в которых будто горел огонь безумия. — Ты так слаба сейчас, Хюррем, слаба, как никогда прежде… — закрывая глаза прошептала женщина. Твое сердце горит ненавистью, которая просачивается ядом в твою кровь. Он убивает тебя, медленно пожирает тебя изнутри. Он скручивает все твои внутренности в невыразимой муке, которую не видит никто кроме тебя, Хюррем. Ярость впивается в твою грудь острыми осколками, ломая ребра, пронзая легкие, а после вырывает из тебя сердце, оставляя умирать… Ты умираешь, Хюррем, умираешь на чужой земле в луже собственной крови. Никто не понимает этого, никто не может понять твоей боли. Ты поднялась до небес, оставив позади свою жалкую жизнь обычной игрушки. Маленькая русская рабыня превратилась в султаншу, управляющую миром. Но сейчас ты так слаба, Хюррем, будто ты умираешь. Сейчас ты идешь по тонкой ниточке над самой глубокой бездной. Идешь, закрывая глаза, потому что боишься посмотреть вниз. Ты права, Хюррем, там твой ад, где ты будешь гореть в вечном огне за все те грехи, которые совершила. Поэтому у тебя есть только один выход: посмотреть в глаза своему страху и идти вперед, будто по твердой земле. Или же сделай шаг в сторону и начни свое падение. Ведь, идя дальше, не видя дороги, ты все равно сорвешься. Не продлевай свои мучения, прыгай… — Тебя называют ведьмой, Хюррем. Готова ли ты оправдать свое прозвище? Готова ли ты совершить то же, что без всякого умысла делала десятилетней девочкой? Хочешь ли ты вновь ясно видеть свой дальнейший путь, освещаемый лучами солнца? Русинка задавала эти вопросы своему отражению, будто надеялась, что оно подскажет ей, что делать. Но ответом ей была лишь тишина. Через несколько минут колебаний, рыжая взяла в руки второе зеркало и поставила его напротив большого. После принесла еще одну свечку и зажгла ее. Расположив свечи по обе стороны от маленького зеркальца, она увидела череду бесконечных отражений — зеркальный коридор. Аккуратно разрезав палец, она начертила рядом со свечками древнеславянские символы, которые ей показала в детстве старуха. А после, пристально всмотрелась в большое зеркало, надеясь увидеть сегодня в нем ответ на свой единственный вопрос. — Кто мне нужен для того, чтобы победить Шах султан?