Жестокие игры

Хюррем завтракала. Шекер ага был так рад известию о выздоровлении госпожи, что постарался на славу. Поэтому ей приготовили жареную куропатку, к которой, однако, она едва притронулась, а позже принесли всевозможные сладости и чай. Женщина с отвращением посмотрела на заставленный едой стол и вновь повернулась к окну. Есть совершенно не хотелось, а все потому, что неё не выходил из головы её последний разговор с Сулейманом. Каждый раз прокручивая в голове тот вечер, она все больше убеждалась в том, что из выкопанной для нее неприятелями ямы вылезти, не запачкавшись, будет очень трудно. Тяжело вздохнув, она выпила глоток горячего чая и с раздражением поставила стакан. Рыжая все не могла смириться со своим глупым поступком. Ведь раньше она даже под влиянием гнева не могла просить султана о своём отъезде в Манису. Хотя сейчас эта поездка не кажется ей каким-то ужасным происшествием. Наоборот, все чаще за часы ее размышления ей закрадывалась мысль о том, что она хочет уехать отсюда, потому что она безумно устала. Устала переживать каждое утро из-за очередных неприятных происшествий. Так отвратительно, как сегодня, она себя никогда не чувствовала. Понимая, что в сложившейся ситуации виновата лишь её глупость, доверчивость и ревность, она кусала губы и ругала себя за свою несдержанность. Кто бы мог подумать, что она, Хасеки Хюррем султан, станет пешкой в чужой игре. Видимо она слишком переоценила себя, когда думала, что с её хитростью и почти животным чутьём она никогда не попадётся в расставленные ей ловушки. Однако, ей раньше не приходилось встречать такого противника. Можно, конечно, сравнить сестру повелителя с Ибрагимом, но все же у султанши было большое преимущество. В отличии от Паши, она была связана с повелителем узами более крепкими чем дружба, поэтому была ещё более опасна. Да и то, что её враг была женщиной, не упрощало ей задачу. Она прекрасно понимала, что женские уловки порой могут заставить любого, кто к тебе привязан, сделать то, что ты хочешь. Не раз ей приходилось лить слезы перед Сулейманом, целыми днями грустить или же вообще лежать в постели, чтобы получить желаемое. В итоге все всегда шло именно по её планам. Но не в этот раз. Хюррем потерла глаза и откинулась на спинку дивана. Она ужасно не выспалась, да и страх перед тем, что ее сегодня ночью кто-то видел за гаданием, не отпускал её ни на минуту. Одно дело, когда тебя называют ведьмой в народе из-за обычной зависти, другое дело, иметь тому подтверждение. И тогда будет не важно, что она то толком и ворожить не умеет. Никогда больше не будет тратить время на всю эту магическую чепуху. Несмотря на все её старания она ничего в зеркале так и не увидела. Хотя в под утро ей и приснился Мехмет, но тут не было ничего удивительного: ей часто снились ее львята. Рыжая была так расстроена, что в какой-то момент она поняла, что ей невыносимо хочется расплакаться, как в детстве: навзрыд, уткнувшись в мамино или папино плечо. Хочется, чтобы ее обняли и успокоили, сказав, что все её беды пройдут, что скоро все будет, как раньше. Но в отличии от времени своего безоблачного детства, сейчас у неё нет такого человека, который мог бы её утешить. Сейчас она должна быть сильной и никогда не показывать свою слабину. Возможно, женщина и дальше предавалась унынию, если бы к ней в комнату не влетела Луноликая. Девушка бросилась со всех ног к вставшей от неожиданности матери, крепко её обняла, а потом поцеловала ей руки, не скрывая переполнявшей её радости. -Валиде! Валиде! Я так рада, что вам стало лучше! Я уверенна, повелитель не отпустил бы вас от себя, если бы было по-другому! — быстро затараторила Михримах, а потом нахмурилась и обеспокоено спросила: — Не так ли? Вы же хорошо себя чувствуете? Женщина нежно улыбнулась и ласково провела ладонью по щеке дочки. — Конечно, родная, со мной все хорошо. — а после добавила, видя, что дочь все никак не может отдышаться — Садись, посиди со мной, я так давно с тобой не общалась. Девушка тогда быстро села на диван и вновь прижалась к женщине, вдыхая такой родной аромат мускуса. Именно этого момента она ждала больше всего за последние недели. Больше всего на свете она хотела вновь забежать после завтрака к Валиде и, уютно устроившись в её объятьях, рассказывать ей утренние сплетни или просто говорить с ней на разные темы. Ведь с ней она могла говорить о чем угодно. Именно рядом со своей матерью она чувствовала себя защищённой от всех невзгод мира. И именно этого чувства ей так не хватало в то время, когда хасеки болела. — Мы так переживали за вас Валиде. Особенно, когда отец не разрешил нам вас навещать. Я боялась, — тут голос Луноликой дрогнул, она прерывисто выдохнула, и лишь после этого продолжила — я так боялась, что вас больше не увижу, Валиде. Я боялась, что в какой-то момент ко мне придёт Мехмет и скажет, что вы больше не будете присутствовать в нашей жизни, освещать своей улыбкой наш путь. Женщина почувствовала, как слова дочери, будто ядовитые стрелы пронизывали её сердце, напоминая ей о её проступке. — Я боялась, что больше никогда вас не обниму, что никогда не услышу ваш голос, ваши песни которые вы напеваете за вышивкой… Я так боялась, Валиде, я так боялась… В этот момент Михримах не выдержала и расплакалась, прижавшись к груди матери. Хюррем же просто замерла, почувствовав, что её накрывает волна невероятной вины и сожаления. Как она могла забыть о своих детях, не принять во внимание их чувства? Она же всю жизнь посвятила себя тому, чтобы оберегать их в этом полном змей гареме, а потом просто забыла о них, оставила… Решила, что её чувства, её страсть может позволить ей совершить ей такой грех. Её попытка убить себя была самым ужасным поступком за всю её жизнь. В тот момент она поставила под удар не только чувства Сулеймана, которые она и хотела затронуть, но и жизнь своих детей. В тот момент она отказалась от них в пользу своего уязвлённого самолюбия, она предала их… Она ужасная мать. К этому выводу она пришла, слушая рыдания своей дочери. Она гладила её по волосам и целовала лоб, утешая её точно так же, как в детстве, когда она прибегала к ней с разодранными ладошками после игр с братьями. Только вот теперь каждая слезинка её драгоценного ребёнка вызывала в её сердце ненависть к себе самой. Ведь сейчас, боль своей Луноликой причинила именно она. Она, Хюррем, которая так оберегала её от любых горестей. Надеясь, что Аллах не пошлёт её дочери, такие же жестокие испытания, какие были в её судьбе. В этот момент она ненавидела себя. Ненавидела так сильно, что ей было противно видеть даже свое отражение в зеркале. А ещё она вновь ощутила непреодолимую злобу к Сулейману. Если бы не его ревность к давно мёртвому человеку, его желание отомстить ей, возвысив очередную наложницу, то ничего этого бы не было. Это он её довёл до края! В том, что случилось есть и его вина! Однако, в большей степени случившееся — её ошибка. Она должна быть сильной. Он — повелитель, а она — рабыня. Да, он говорит ей, что любит. Да, он возвысил её так, что ни одна предыдущая наложница не могла мечтать об этом. Да, она пользуется таким уважением и властью, каких не было даже у его Валиде. Да, она им в какой-то степени управляет… Но все же, все взгляды, которые на нее кидали его сестры, как он обращался с ней при них — все это говорила о том, что она ниже их. Они — Династия, она — наложница. За все годы пребывания в гареме, она смирилась с тем, что женщины в османском мире не могут занимать те же позиции, что в христианском. Однако, иногда её обижали те грубые слова, которые он иногда говорил ей безо всякой причины в разговоре. Каждый раз в его тоне проскальзывало: знай свое место. Иногда ей так не хватало отношений, какие были у её родителей, основанные на уважении друг к другу, на любви и понимании. — Я бы вас никогда не бросила, — нежно обратилась она к притихшей Михримах — как ты могла подумать такое? Как я могла бросить свою Луноликую, своих львят? Я буду с вами до того дня, пока вы не окрепнете, не построите семьи, не станете самыми счастливыми людьми в мире… Это единственное, чего я желаю больше всего на свете. Девушка подняла на мать покрасневшие от слез глаза и улыбнулась, услышав её слова. — Тогда вы никогда не должны нас покидать. Вы — это тот стержень, который держит всю нашу семью, иногда у меня создаётся впечатление, что не будь вас, она бы просто развалилась. — грустно сказала султанша, вспомнив сколько ссор между братьями она видела за последнюю неделю. Хасеки в после этих слов бросила странный взгляд на дочь, который Михримах так и не смогла расшифровать, а потом взяла её за руку и твердо сказала: — Ещё есть ты Михримах, ты всегда должна оберегать своих братьев и своего отца, ты должна делать так, чтобы между ними не возникало никаких ссор и разногласий. Неважно где я буду, самое главное, чтобы в нашей семье царил мир. Чтобы наш повелитель видел, какие прекрасные у него дети, и как много они сделают, чтобы увеличить славу своего отца. — Я знаю, Валиде, я знаю. Вы всегда можете рассчитывать на меня. Ещё несколько минут они просидели молча. Хюррем гладила дочь по голове, наблюдая, как солнечные лучи, просачиваясь сквозь витражные окна, окрашивали пряди волос девушки в золотистые оттенки. Михримах всегда привносила в её душу покой. Вот даже сейчас она ощущала уют и умиротворение, которых не было до её прихода. — Расскажи мне лучше, как дела у твоих братьев. Мы ведь с тобой так и не смогли поговорить без свидетелей пока я находилась в покоях повелителя. — Мы все очень за вас переживали, каждый из нас не находил места себе в те дни, когда вы были больны. Хотя повелитель сделал все, чтобы никто из нас не узнал, что в вами случилось. Как я не пыталась узнать, все молчали, как рыбы. Видимо, боялись, что их кинут в Босфор. — с грустным смешком сказала Луноликая — Я не могла добиться правды ни от кого, даже от Мехмета! Мехмета! К кому я первая обратилась за помощью, которому я рассказала всё! Все свои страхи я рассказала ему! А он! Девушка с обидой поджала губы, чувствуя, что готова сейчас расплакаться. Хюррем с тревогой заглянула ей в глаза. Она знала эту историю. Мехмет доверил ей эту тайну сразу, как только она очнулась после лихорадки. Он так переживал из-за своей ссоры с сестрой, что не мог сдержать свою нервозность. — А он мне соврал! Он сказал, что вы уехали на воды, чтобы поправить здоровье! А сам знал, что с вами! Он ходил к вам каждый день и проведывал вас, а мне не сказал ни слова! Он мне лгал! — Михримах повышала голос с каждой фразой, активно жестикулируя руками, последнюю она же просто выкрикнула, не справившись со своими эмоциями. — Михримах… — обратилась к ней хасеки, надеясь, прекратить её истерику. — Он лгал мне прямо в глаза! Разве так поступаю братья? Ведь мы всегда друг другу все рассказывали. Всегда! А когда случилась с вами беда, он решил умолчать об этом! — Михримах, — вновь позвала её женщина и при этом обхватила лицо дочери руками, чтобы заставить смотреть девушку ей в глаза. — он тебя защищал. Луноликая после этой фразы вновь встрепенулась и хотела ответить, что она думает о такой защите, однако взгляд матери её остановил. — Тише, сейчас говорю я. А ты меня выслушаешь. Не смей винить Мехмета за его молчание. Если бы я была в сознании во время болезни, то я тоже бы ему настрого приказала тебе ничего не говорить. Ты думаешь, что когда кого-то любишь, то ты всегда говоришь ему правду? Нет, это не всегда так. Когда ты понимаешь, что эта правда принесёт твоему любимому человеку боль, заставит его страдать, то ты промолчишь. Ты будешь хранить все в себе, ощущая, как эта недосказанность становиться раной в твоей душе. Эта рана будет гноиться и нарывать каждый раз, когда ты будешь смотреть на того, кого любишь. Но ты будешь молчать или же лгать, потому что не сможешь увидеть боль на лице мужа или своего ребёнка, или сестры, или брата… Ты будешь молчать, если знаешь, что причина его возможного несчастья никогда не станет ему известна. — Но нельзя же всегда молчать… Нельзя же всегда все утаивать от других. — Нельзя. Иногда нужно сказать, потому что если эту весть он узнает из других уст, то ему может быть намного больнее. Однако каждый человек в определённом моменте сам решает, что ему делать. Моя болезнь же не являлась той новостью, которую надо было рассказывать. Если бы ты ничего не знала, то не переживала так бы за меня и не придумывала бы себе ужасов. Для тебя, я после выздоровления вернулась бы с вод, как, например, для Джихангира. Между тем Мехмет нёс бы в себе боль за двоих, но он сильный шехзаде, он бы справился. А сейчас из-за вашей ссоры он очень сильно подавлен. Его попытка защитить сестру обернулась тем, что она на него обиделась и не хочет разговаривать с ним. — Я с ним разговариваю. — сказала Луноликая сквозь зубы. — Я не знаю, что он вам наговорил. — Он мне не говорил ничего, мне сказали слуги, что ты его избегаешь. Когда ты заходила к нему в последний раз, чтобы поговорить? Неделю назад? Больше? А раньше ты бегала к нему каждый день после завтрака. Он скоро уедет Михримах. Уедет в санжак. Ты больше не сможешь с ним видеться каждый день как раньше. И что я вижу? Вместо того, чтобы наоборот проводить с ним больше времени, ты решила с ним не видеться и молчать. Что за обиды? Если ты не будешь с ним разговаривать, то вы точно никогда не помиритесь. Сейчас ты ведёшь себя, как маленькая девочка. — Валиде… — хотела остановить обвинения матери султанша, чувствуя, как у нее начинают от стыда гореть уши. — Нет, послушай. Если вы не помиритесь, то я просто не буду с вами двумя разговаривать. В те моменты, когда я на вас зла вы быстро находите общий язык. Я даю тебе день, чтобы вы пришли ко мне и сказали, что вы снова ладите друг с другом. Не хватало мне ещё ваших разногласий перед отъездом в Манису. Знаешь сколько дел мне нужно сделать, не могу же я оставить гарем, не приведя его в порядок! Последняя фраза женщины заставила Михримах отпрянуть. Она сидела с сильно побледневшим лицом и с широко открытыми глазами смотрела на Валиде. — Вы, вы уезжаете? — заикаясь, спросила девушка, так и не отойдя от потрясения. — Почему? — Я уезжаю всего на несколько недель, Михримах, но это не значит, что я должна оставить все дела на потом. — Повелитель вас не отпустит. — твердо сказала Луноликая. — Вы только после болезни. Он не отпустит вас. Вы не достаточно оправились. — Я уже с ним поговорила. Он мне разрешил уехать на неделю в Манису. Если брать во внимание путь, моё путешествие займёт чуть больше времени. Михримах встала с дивана и отошла от матери, все ещё с неверием глядя на нее. — Вы поговорили? То есть вы попросили сами у него разрешения отбыть вместе с Мехметом в Манису? — увидев утвердительный кивок женщины, она с непониманием воскликнула: — Зачем? Вы понимаете, что это значит в глазах остальных? Все будут думать, что вы уезжаете навсегда, как простая наложница, которую повелитель отправил вслед за сыном! — Михримах, — сузив глаза, тихо сказала Хюррем. — не переходи черту! — Валиде, просто вы заговорили об этом именно тогда, когда у вас с повелителем ухудшились отношения. Неужели повелитель решил последовать правилам гарема и навсегда отдалить вас от дворца, отдалить от нас? — с гневом спросила девушка. — Михримах! Не смей проявлять неуважение к своему отцу! Не смей допускать даже такой мысли! — привстав, рявкнула на нее рыжая. — Повелитель никуда меня не высылает. На отъезде в санжак настаивала я. Я хочу посмотреть, как там расположился Мехмет. — Простите Валиде, простите меня. — кинулась к коленям матери Михримах со слезами на глазах. — Я просто так переживаю за вас. Ваши ссоры с отцом убивают меня. Я каждый вечер молю Аллаха о том, чтобы в нашей семье не было никаких разногласий, потому что они оставляют слишком глубокие раны в сердце каждого из нас. А когда вы сказали о поездке… Я как представлю, что вы отправитесь в такой долгий путь после перенесённой болезни, мне сразу становится дурно. А если вам в пути станет плохо? Вы же ещё не поправились! Посмотрите, как вы бледны, да и аппетита у вас нет. Вам не стоит ехать! Поберегите себя, прошу вас, Валиде! — Успокойся, Михримах. — погладила она по голове всхлипывающую дочь. — Я понимаю, что ты за меня переживаешь, и обещаю, что не буду делать ничего во вред себе. Однако в следующий раз держи свой язык за зубами, иначе тебе не понравиться то, что я сделаю. Ты меня поняла? — Да, Валиде, простите меня, я не сдержалась. Больше такого никогда не повториться. — В этот раз я тебя прощаю, но чтобы больше… — Никогда, Валиде, никогда такого не повториться. — быстро ответила Михримах. — Надеюсь. — жёстко сказала Хюррем, посмотрев на покорно склонённую голову Луноликой. — А теперь иди, поговори с братом. Девушка встала и улыбнувшись матери направилась к выходу, но была остановлена её словами: — Кстати, Михримах, сегодня в гареме будет небольшое развлечение, а потом я запланировала ужин. У повелителя много дел, он не сможет к нам присоединиться, поэтому ты можешь позвать Эсмахан. Вы же с ней сдружились за последнее время. Думаю, ей скучно одной во дворце, пусть присоединяется к нам. Уверенна, Шах султан не будет против, что она заночует у нас. Я распоряжусь подготовить ей отдельные покои. — Конечно, Валиде, — с радостью ответила она. — Я прямо сейчас отправлю ей весточку. Как только Михримах вышла за дверь, рыжая подозвала к себе Эсму и приказала: — Пусть за ней проследят, она сегодня какая-то возбуждённая, не дай Аллах, глупостей натворит. *** Осень в этом году выдалась довольно-таки дождливой, но иногда солнце все же проглядывало из-за туч, делая дни поистине прекрасными. Лучи света освещали золотую листву деревьев, играли бликами на лепестках роз и нагревали кору можжевельника, из-за чего по всему саду разносился терпкий чуть сладковатый запах. Михримах неспешно гуляла по дворцовому парку, с удовольствием щурясь от яркого солнца. Она любила эту пору года. В это время было не так душно, как летом, да и небеса часто радовали потрескавшуюся от засухи землю, смывая с неё накопившуюся за лето пыль. Было свежо, не то что в начале сентября. Тогда она не могла выйти из гарема, потому что на улице невозможно было вздохнуть полной грудью из-за жары. Однако небо было таким же ясным, как в те первые осенние дни. Идя вдаль по тропинке ведущей к пруду, она ощущала необычайное умиротворение от созерцания природы. Кто бы мог подумать, что прогулка по саду сможет принести ей такое чувство спокойствия, ведь выходила она сюда отнюдь не с лёгким сердцем. После утреннего разговора с матерью у нее появилось стойкое неприятное ощущение того, что она решила её бросить. Ведь за все то время, что она говорила о Манисе, она ни разу не упомянула, что берет её с собой. Раньше они даже в Амасью к брату Мустафе выезжали вместе, хотя этот санжак находится намного дальше отданного в распоряжение Мехмета. А теперь Валиде решила поехать без нее, и это её обидело. Дорожка свернула вправо, и Луноликая увидела сверкающую гладь воды. Возле пруда, пристроившись на камне, сидел её брат. — Мехмет! — окликнула его девушка, как только подошла достаточно близко. Шехзаде вздрогнул, а после с удивлением воззрился на нее. — Михримах? Что ты здесь делаешь? — Я хотела проведать тебя, но стража сказала, что ты вышел в сад, поэтому я решила поискать тебя здесь. Ты ведь часто сюда приходишь. — ответила султанша, усаживаясь рядом на камень. — Здесь красиво. — коротко ответил юноша, окидывая взглядом окрестности. Это действительно было так. Стройные кипарисы устремлялись вверх, уходя верхушками в небо. Розы, за которыми когда-то так тщательно ухаживали в этой части сада, теперь стелились по земле и камням, как ковёр, а их бутоны издалека казались прекрасным узором. Пруд полностью зарос кувшинками, которые сейчас уже были закрыты, так как из-за высоких деревьев в это время их уже не освещало солнце. Этот участок парка был заброшен, так как находился довольно далеко от дворца. Однако именно здесь больше всего любил проводить время её брат. В этом месте было тихо и спокойно, а также его никто не догадался бы искать тут, кроме нее, конечно. — Валиде считает, что мы поссорились. — тихо сказала Михримах. — А это так? — Я думаю, нет. Просто нам обоим нужно было подумать. Хотя, признаться честно, я хранила в сердце обиду на тебя в связи с недавними событиями. Однако сегодня с утра Валиде так пристыдила меня, что я поняла свою неправоту. — Нет, почему же. Ты была права. Я бы тоже был обижен на твоём месте. — Ты знал, что Валиде уезжает вместе с тобой в Манису? Мехмет отрицательно покачал головой. — Нет. Мне сегодня сказал отец. Я видел, что он сам не в восторге от этой идеи. Мне кажется, что организовать эту поездку его попросила Валиде. Слишком уж он был хмурый. Девушка с удивлением посмотрела на брата и после его слов стала нервно теребить ткань плаща. — А я так надеялась, что это не правда. Я думала, она хочет подать его поступок нам с лучшей стороны, поэтому и не сказала, что поездка — его приказ. Окончательно осунувшись, Михримах с тоской смотрела на букашек, прыгающих на листьях кувшинок. — Как так, Мехмет? — с непониманием обратилась она к шехзаде. — Как так? Они столько лет не чаяли души друг в друге. А тут Валиде, которая так любит повелителя, сама захотела уехать из дворца! О, Аллах! Что могло произойти? Я ведь видела, как отец не отходил от её постели, пока она болела. Они казались мне такими счастливыми! Я не понимаю, Мехмет! На последней фразе Луноликая почувствовала, что не может больше сдерживать слез. Она уткнулась носом в плечо брата. Который тут же обнял её. — Ну, Михримах, не стоит так переживать. Мы ничего не можем сделать в этой ситуации, мы можем лишь молиться Аллаху, в надежде, что он услышит то, о чем мы просим. Но я не думаю, что ссора между ними затянется так надолго. — Я не верю, Мехмет, что отец её так просто отпустит. Наша Валиде только недавно смогла оправиться от отравления, как же можно отправлять её в столь дальнюю дорогу? — Отец не хочет её никуда отпускать, Михримах. Он разрешил ей пробыть у меня всего неделю, а потом она обязана вернуться в Топкапы, иначе, боюсь, он обрушит на её голову весь свой гнев. Он сердится на нее сейчас, но это не значит, что он её разлюбил. Девушка на это лишь громче всхлипнула. — Все будет хорошо, сестрёнка. Аллах милостив к нам. — Аминь. После этого они оба замолчали. — Если бы Валиде не уезжала, то их можно было бы помирить. — через несколько минут вновь начала размышлять султанша. — Мы бы могли сказать, что ей плохо, и она не может ехать. Отец бы её не отпустил. После этой фразы раздался тихий смех Мехмета. — Представляешь в каком гневе будет Валиде, когда она узнает, что мы помешали её планам? — Просто в ужасном. — с улыбкой ответила Михримах. — Но она хоть не уедет. Я не хочу, чтобы она уезжала, как и не хочу, чтобы уезжал ты. Но с твоим отъездом я уже смирилась. Начала готовиться к нему уже очень давно. Понимала, что ты должен тоже научится править пока не империей, но санжаком. — Ты будешь ко мне приезжать. Я ведь тоже буду по вам сильно скучать, по выходкам Селима с Баязедом, по смешным рассказам Джихангира, по твои капризам. Луноликая возмущенно тряхнула волосами и с наигранным гневом посмотрела на брата: — Отец говорит, что я прекрасно воспитана, лучше всех королев неверных. — Боюсь, повелитель тебя слишком любит. — с притворным вздохом сожаления ответил Мехмет, вставая с камня. — Он не замечает всех твоих недостатков. — Шехзаде, я не разрешаю со мной так разговаривать! — сказала Михримах тоном, каким обычно их Валиде отчитывает младших братьев. На это юноша лишь рассмеялся и побежал вглубь сада, спасаясь от рассерженной сестры. *** Вечер наступил быстро. В гареме слуги стали зажигать свечи и факелы, как только стало темнеть. В кухне под главенством Шекер аги мельтешили слуги, готовя особый ужин на сегодняшний вечер. Наложницы прихорашивались перед ожидаемыми танцами, а слуги тщательно подготавливали к торжеству зал. Хюррем султан с одобрением смотрела на все эти приготовления. Хоть сегодняшний вечер даже нельзя было назвать праздником, она хотела, чтобы все было идеально. Она хотела уйти, оставив после себя хорошие воспоминания, она хотела оправдать свое имя, которое дал ей повелитель в их первую ночь четверга. Несмотря на яростное заявление Сулеймана, что она должна пробыть в Манисе лишь неделю, она думала, что останется там на много дольше. Где-то в глубине, оставшийся здравый смысл говорил ей, что так будет правильно. Что если она будет хозяйкой в Топкапы, то она не сможет разорвать этот порочный круг, в который её затащила судьба. Она вновь будет верить и влюбляться в мужа, а потом опять будет страдать от очередной его измены, от очередного грубого слова. Нужно рвать эту нить, которая её с ним связывает, пока она так тонка. Пока у нее есть силы это сделать. Хотя… Какие силы? Ещё с утра она думала, как ей вернуть его к себя в объятья. — Госпожа, — отвлёк её от грустных мыслей голос Эсмы. — Эсмахан султан приехала, а Михримах султан все ещё не может определиться с нарядом. — Приведи её ко мне, я с ней пообщаюсь. — с натянутой улыбкой ответила Хюррем, глядя на хорошенькую дочь Шах султан. — А ты поторопи Михримах. Помоги ей найти хоть какое-то платье. *** Михримах быстро шла по коридору, оглядываясь назад. Праздник, устроенный в гареме уже начался, а она ещё не успела сделать то, что задумала сразу после утреннего разговора с матерью. Новость о том, что она уезжает в санжак вместе с Мехметом, стала для нее неприятной неожиданностью. Собственно, эта весть, которая пока, хвала Аллаху, ещё не вышла за пределы их покоев, означала только одно — что многолетняя привязанность и любовь друг к другу её родителей дали трещину. Иначе бы повелитель никогда не отпустил от себя свою Весёлую. Ещё большей неожиданностью для нее стали слова Мехмета о том, что такое желание уехать высказал не повелитель, а сама Хюррем султан. Хотя Валиде упоминала об этом в разговоре, но Луноликая была уверенна, что это было сказано лишь для того, чтобы обелить отца. Однако все оказалось не так. Для нее стало ударом то, что мать пошла на этот шаг сознательно. Девушка была уверенна, что эта идея отбыть в Манису, была просто отвратительна. То, что Валиде поедет туда после болезни, ещё даже неокончательно выздоровев, приводило её в ужас. А мысль о том, что она останется в этом огромном дворце одна, заставляло её сердце биться быстрей от глубоко затаённого страха. Поэтому она решила взять это дело в свои руки. Если её Валиде не горит желанием мириться с отцом, то она сама сделает так, чтобы они помирились. По словам Мехмета, повелитель в глубине души был против этой поездки. Шехзаде видел, как перекосилось от недовольства его лицо, когда он завёл об этом разговор. По этой причине она была уверенна в том, что сможет склонить отца к мысли, что Хюррем султан никуда отпускать не стоит. А если он примет какое-либо решение, то переубедить его сделать по-другому будет очень трудно. — Госпожа. — поклонился ей охранник. — Передай господину, что я хочу его увидеть. Через минуту её впустили. Луноликая с облегчением вздохнула. Она так боялась, что повелитель будет занят важными государственными делами и не сможет её принять. Тогда бы все её планы стали рушиться прямо на глазах. Ведь она всегда была на виду, сейчас она умудрилась ускользнуть от цепких глаз слуг только потому, что у всех было много дел перед праздником. Если она пошла в другое время, об этом сразу бы доложили её матери. — Повелитель. — сказала она, поклонившись отцу. — Я так рада вас видеть в здравии, дай Аллах, так будет всегда. — Аминь. Мужчина улыбнулся и раскинул руки для объятий. Девушка тут же бросилась к нему и прижалась к широкой груди отца. Несмотря на лёгкую злость на него из-за страданий Валиде в последнее время, она всегда была рада оказаться рядом с ним наедине. Михримах чувствовала только с ним, что ей не страшны никакие невзгоды. — Моя луноликая султанша, моя прекрасная османская роза, как же я рад тебя видеть. Твой приход, как глоток свежего воздуха, который принёс мне такую желанную прохладу и умиротворение. Однако, сейчас слишком поздно для твоих обычных визитов. К тому же, я уверен, что Валиде расстроится, не увидев тебя на организованном ею ужине. Поэтому может Луна моя скажет, с какой целью она решила так обрадовать сегодня своего отца? Михримах отодвинулась от султана и увидела на его лице чуть плутоватую улыбку, которая заставила её тоже улыбнуться в ответ. — Мой повелитель, я бы хотела радовать вас каждую минуту. Однако вы всегда так заняты делами, что, к моему большому сожалению, я не могу видеть вас так часто, как того желаю. Я бы так хотела не расставаться с вами, как в те дни, когда мы все вместе ездили в охотничий домик. Вы тогда не отпускали меня ни на минуту и всегда носили на руках, говоря, что такой красивой и умной султанши ещё не видывал свет. — С тех пор я и не менял своего мнения. — рассмеялся мужчина и поцеловал её в лоб. — Но все же я вижу, что ты чем-то расстроена. Я хочу услышать, что могло так опечалить мою всегда жизнерадостную дочь. Девушка направилась к дивану на балконе, куда пригласил её отец, и села, внимательно следя за каждым его движением. Осман так же смотрел на нее. — Говори, Михримах, я вижу, что что-то не даёт тебе покоя. Луноликая вздохнула и с тоской посмотрела на повелителя. — Я переживаю за Валиде, отец. Увидев, как он нахмурился, она продолжила ещё более расстроенным голосом: — Она почти ничего не ест. Я сегодня пришла к ней во время завтрака поговорить, и за всю нашу беседу она не съела ни кусочка. Понимаете, я так волнуюсь, как бы её нежелание есть, не было одним из признаков того, что её болезнь продолжается. Мы же не знаем, чем её отравили. Может этот яд все ещё продолжает делать свое чёрное дело. — Яхья паша уверил меня, что угроза миновала. По его словам, твоя Валиде идёт на поправку. Причём яд был составлен из таких растений, чьё действие проявляется сразу. Так что твои подозрения беспочвенны. — уверенно сказал повелитель, однако девушка заметила, как сжались его губы и потемнели глаза. — Дай Аллах, это так! Но все же никак не могу избавиться от этих мыслей. Наверное, это от того, что её отравление стало для меня ударом. Да ещё эти слухи в гареме. — остановившись на минуту, она продолжила: — Говорят, что Валиде поедет с Мехметом в санжак. Я сначала не обращала на них внимание. Мало ли что наложницы говорят, они хитры на выдумки. Думала, как вообще может прийти им такая мысль в голову, что Хюррем султан, которая недавно вернулась с вод из-за плохого самочувствия, будет планировать такую тяжёлую поездку. Тем не менее, сегодня с утра Валиде подтвердила эти нелепые разговоры, сказала, что вы дали ей на это разрешение. Михримах замолчала и со слезами на глазах взглянула на мужчину. — Отец, это ведь неправда, не так ли? Валиде, видимо, не так вас поняла. Вы ведь не могли отправить её в Манису! Она ведь ещё даже после болезни не оправилась! Пожалуйста, скажите, что это ложь! Сулейман смотрел на заплаканное лицо девушки и чувствовал, как его сердце сжимается от боли. Меньше всего на свете он хотел видеть её слезы. Только Аллах знает, как он переживает, когда его Луноликая опечалена. Хотя, он был уверен, что ни один отец не захочет видеть страдания своей любимой дочери, особенно, когда она у него одна. — Это правда, Михримах. Валиде попросила меня отправить её в санжак вместе с Мехметом, чтобы она могла побыть с ним и посмотреть, как он расположился. Но это не значит, что она уезжает навсегда. Она вернётся через пару недель. И конечно же, я не отпущу её сейчас. Я специально отложил поездку Мехмета. Он выедет на неделю позже, чем планировалось, чтобы ваша Валиде к тому времени окончательно поправилась. — Нет, отец! Пожалуйста, не делайте этого! — султанша схватила повелителя за руку и, всхлипывая, продолжила: — Отец, она не доедет! А если ей станет плохо в дороге? С ней же может случиться что угодно! — Михримах, — ласково сказал мужчина, притягивая дочь к себе. — до Манисы ехать не так далеко. Тем более если бы Валиде плохо себя чувствовала, она бы сказала лекарю. — Она бы никому ничего не сказала. Вы думаете, она сразу идёт к лекарю, как только ей становиться плохо? Нет, иначе бы вы узнали о её головных болях ещё до вашего похода! Она позвала лекаршу только после того, как я пригрозила ей все рассказать вам! И то, вы узнали об этом тогда? Нет, потому что Валиде может заставить замолчать кого угодно, когда ей нужно! Она может упасть в обморок при всем гареме и все будут ходить, будто в рот воды набрали! Что сейчас, что тогда, итог один и тот же! — Тише, Михримах, тише. Если ты, что-то знаешь, ты всегда можешь прийти ко мне и все рассказать. — спокойно ответил на её истерику осман, нежно поглаживая девушку по спине. — Ты сказала «сейчас», ты видела, что ей было плохо? Луноликая сразу сконфузилась и неловко замолчала. — Вы не так поняли… — тихо прошептала она после небольшой паузы. — Михримах, никто не узнает о том, что ты мне сейчас скажешь. Снова наступила тишина. Сулейман внимательно смотрел на то, как Михримах, прижавшись к его груди щекой, нервно теребила пуговицы его кафтана. Он прекрасно понимал, что дочь что-то скрывает. Поэтому, даже если она ничего не скажет из-за страха перед матерью, нетрудно будет догадаться о том, что она увидела в покоях. Не иначе как Хюррем вновь стало плохо. — Валиде может догадаться. — Она не узнает. Девушка тяжело вздохнула и едва слышно пробормотала: — Она потеряла сегодня сознание за завтраком, но она просила никому не говорить. — после этого султанша подняла на отца красные от слез глаза и с надрывом в голосе попросила: — Пожалуйста, не дайте ей уехать в Манису. Я молю вас! Я так за нее переживаю! Она же никого не будет слушать кроме вас! Понимаете? После этого Михримах вновь разрыдалась. — Ну все, все, успокойся, моя роза, — вновь привлёк её к себе мужчина. — Она никуда не поедет.