Жестокие игры

За месяц до этого

Хюррем стояла возле окна и терла виски, пытаясь унять начинавшуюся головную боль. Она потратила много сил, организовывая праздник по случаю возвращения повелителя. Но она прекрасно понимала, что все эти лакомства, которые Шекер ага готовил на протяжении двух дней, все это веселье только дань традициям. Все войско вернулось уставшим и больным, многих солдат потеряли еще по дороге, из-за того, что пришлось пересекать города, объятые эпидемией чумы. Сулейман с самого приезда был в дурном настроении, вежливо согласившись отужинать в кругу семьи, он весь вечер смотрел скучающим взглядом, слушая рассказы мальчиков об их достижениях и непрекращающееся щебетание Михримах. Отсидев с ними около часа, он сказал, что слишком устал и хочет отдохнуть, а после удалился, как оказалось позже, снова работать. Потом они с Сюмбюлем еще долго успокаивали расплакавшегося Джихангира и расстроенную Михримах. Кто бы мог подумать, что после похода ничего не измениться, она надеялась на то, что он хотя бы соскучится.... Но нет, сегодня он ее не звал, и, неожиданно для себя, она подумала, что это к лучшему. Собственно, она тоже не горела желанием видится с ним в таком состоянии. Ночь стремительно накрыла Стамбул. За окном была бы непроглядная темень, если бы не светящиеся окна домов. Женщина задумчиво улыбнулась, несмотря на боль. Вернулся султан, вернулись все, кто покидал свой дом… Множество судеб переплелись в этом мире. Сколько раз за свою жизнь она видела эту радость на лицах людей, когда живым возвращался родной для них человек. Видела, как плачут от счастья матери, принимая в отчий дом пришедшего с войны сына, как пытается скрыть в это время свое облегчение вечно суровый отец, как в нетерпении ждут с ним встречи его жена и дети… Сколько раз сама она испытывала это бесконечное чувство облегчения, от которого хочется разреветься? Сколько? Уже трудно сосчитать… Вечные походы и отлучки по делам Сулеймана, заставляли ее в это время мучится от неизвестности и страха за любимого мужчину. Ей казалось, что она поседеет к своим тридцати, но рассматривая себя в зеркале каждый день, она не находила ни одного серебристого волоска. Она переживала и в этот раз, но, признаться честно, уже не за повелителя, а за своего сына. Может все дело в его последней измене, которая ее очень обидела, а может просто чувства с годами охладели, но ей больше была неприемлема мысль о смерти ее ребенка, чем о смерти мужа. Мехмета она потерять не могла… Вновь начав массировать виски, она задумалась о том, какую наложницу отправить своему льву. Девушек в гареме было много: и красивых, и умных, и честолюбивых… Только ей нужна была верная. Верная настолько, которая могла бы убить и умереть сама за шехзаде. Только где ее искать? Боль не прекращалась, несмотря на все старания султанши расслабиться. Перебирая в своих мыслях всех приближенных к ней девушек, она вдруг вспомнила о Фирузе. Она была ее служанкой долгое время и ни разу ее не предала. Выполняла все ее поручения и всю работу, которую она ей давала, а они не всегда были такими уж чистыми. Всегда молчала… Она была бы хорошей наложницей и ушами… Прислонившись лбом к холодному стеклу, женщина вздохнула и вцепилась руками в спинку дивана, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Терпеть головную боль уже было невыносимо. - Сюмбюль! – крикнула султанша из последних сил, зная, что преданный слуга сразу же бросится к ней. Действительно, евнух вышел из детской почти сразу и, поклонившись, с беспокойством всмотрелся в слишком бледное лицо госпожи. Перенервничав сегодня из-за приезда повелителя и истерики сына, она выглядела неважно. Еще с утра он видел, что с султаншей творится что-то неладное, но списал это на желание побыстрей увидеть супруга. А сегодня, тенью присутствуя на их совместном ужине, мужчина понял, что она беспокоилась из-за его поведения относительно нее. Слуге сразу бросилось в глаза, что повелитель вел себя со своей Хасеки слишком вежливо, совсем уж по-светски. Улыбаясь детям, он холодно отвечал жене, не особо желая поддерживать с ней разговор. Если бы это касалось кого-то другого, то Сюмбюль с готовностью мог утверждать, что мужчина безумно разозлился на этого человека. Именно так он проводил свои беседы с пашами, к которым на следующее утро приходила стража и, скрутив бывшего визиря или санжак-бея, отводила беднягу сразу на казнь. Но… Сегодня он общался так со своей Хасеки, женщиной, которую сам же возвел на пьедестал, возвысил над всеми обитательницами гарема. Этой перемены в настроении повелителя не мог понять даже он, знающий, казалось, все причины дурного расположения духа своего господина. Тогда уж нечего говорить о влюбленной в него женщине, которая смотрела сегодня на него полными обиды и непонимания глазами. Постояв так несколько минут, размышляя о сегодняшних событиях, евнух понял, что госпожа так и не сказала ему, зачем позвала его. Помявшись так немного, он тихо спросил: - Госпожа? Вы меня звали. Женщина услышала голос слуги, будто сквозь вату. Боль завладела всеми мыслями, не давая думать ни о чем кроме нее. Прислонившись к стене, она пыталась сфокусировать взгляд на Сюмбюле и в то же время не упасть в обморок прямо к его ногам. Мужчина же будто почувствовал неладное, подскочил к ней и, придержав за локоть, заглянул в лицо. - Госпожа, вам плохо? Позвать лекаря? – засуетился Сюмбюль, увидев мутный от боли взгляд женщины. Усадив ее на диван, он бросился к выходу, намереваясь уже звать лекаршу, как услышал хриплый шепот: - Нет, не надо лекаря. Приведи его… Евнух заметно побледнел, но все же вышел из комнаты, чтобы выполнить приказ. *** Женщина накинула на себя плащ и тихо вышла из покоев, прикрыв за собой дверь. Следуя за Сюмбюлем, она нырнула в потайной ход. Сразу же, почувствовав запах сырости, она прикрыла рот рукой, пытаясь не вырвать. Но все равно, кромешная темнота и тихое шебаршение летучих мышей, подействовали на нее благотворнее, чем запах этих ужасных благовоний, которые постоянно раскуривались теперь в ее комнате по совету лекарши. Она скрывала эти приступы довольно долго, мучаясь на протяжении многих лет от головной боли, она списывала ее на обычную погоду. Пока они не стали повторяться почти каждый день, заставляя ее скручиваться на кровати от боли и тошноты. - Сколько у вас это уже длиться, госпожа? – женщина считала пульс на ее запястье, пока Хюррем лежала, тяжело дыша, стараясь не обращать внимания на противный голос лекарши, которая его еще и повышала при каждом вопросе, разговаривая с ней, как с глухой. - Несколько лет. – хрипло ответила она, раздражаясь на служанку из-за ее ужасной медлительности. Как же она хотела, чтобы сейчас ее все оставили в покое. Она бы задула все свечи и открыла настежь окно, пустив в покои холодный осенний воздух, который всегда помогал немного улучшить ее состояние Лекарша нахмурилась и стала заметно нервничать, наверняка размышляя о том, не перепадет ли ей от хранителя покоев за то, что она ничего не знала о болезни госпожи. - И всегда у вас это было так болезненно? Хюррем втянула в себя воздух и хотела уже отмахнуться от этой настырной особы, как от назойливой мухи, как вдруг вспомнила выражение ужаса на лице Михримах, когда та застала ее в таком состоянии. Дочь забила такую тревогу, увидев ее мучения, что женщина серьезно испугалась того, что о ее недуге узнает Сулейман, чего она уж очень не хотела. У мужа было столько проблем перед походом и незаконченных дел, что она не хотела беспокоить его такими пустяками. Он все вечера проводил в своем кабинете, а когда приходил к ней в постель, только прижимал ее к себе покрепче и засыпал мертвым сном. Но все равно, завтракая с ним утром, она замечала глубокие тени, залегшие у него под глазами, и слишком бледный цвет лица. Она договорилась с Михримах, что ее обследует лекарь, и если не будет ничего серьезного, то она ничего не скажет отцу. А если что-то обнаружат, то она скажет ему сама. Женщина усмехнулась про себя, вспомнив эту сцену. Конечно, после проверки, лекарь скажет ее дочери, что она абсолютно здорова. За мешочек золота, который ей даст Сюмбюль, она не посмеет даже заикнуться о чем-либо другом. Вздохнув, она посмотрела на служанку. - Да, и, отвечая на следующий твой вопрос, нет. Так часто приступы случаются у меня только в последнее время. Женщина поперхнулась и вытаращила на нее глаза. От этой сцены рыжей захотелось рассмеяться. Вновь она выглядит ведьмой в глазах других, дочерью шайтана, которая сейчас обрела человечье обличье. Но так бурно проявлять свои эмоции она передумала сразу же после того, как левую часть головы прострелило болью. Закрыв глаза, она задышала еще чаще, чуть ли не всхлипывая от этой муки. - Это очень плохо, госпожа, - услышала она, как сквозь вату, голос лекарши – эти приступы могут быть одним из признаков серьезной болезни… От воспоминания она очнулась, когда больно ударилась о выпавший из кладки камень. Прикусив губу, чтобы не ойкнуть, она поняла, что до конца туннеля осталось совсем немного. Ухватившись за покрытые мхом из-за чрезмерной сырости камни, чтобы нечаянно не споткнуться вновь, женщина, прищурившись, стала пристально вглядываться в темноту, прекрасно помня тот случай, когда именно в этой части хода, она наступила на хвост огромной крысе. В тот вечер с Сюмбюлем они выбирались наружу бегом, спасаясь от того полчища летучих мышей, которых она потревожила своим истошным визгом. Вот она почувствовала дуновения свежего воздуха на своей коже и с облегчением вздохнула, ощутив, как где-то глубоко внутри зарождается чувство удовлетворения. Хотя женщина тут же собралась, услышав где-то рядом тонкий противный писк. Повторения того раза ей не хотелось. - Еще совсем чуть-чуть, госпожа. – тихо прошептал евнух, чувствуя, что султанша стала нервничать. Хюррем согласно кивнула и только потом поняла, что в темноте слуга этого не увидит. Она попыталась собраться с мыслями, но у нее это не особо получилось, слишком ее тошнило. Через несколько шагов рыжая увидела верхушки деревьев, которые озарял лунный свет. Выход был совсем близко. В сад они выбрались минут через пять. Ступая по мокрой траве, Хюррем чувствовала, что ей становится намного лучше. Свежий воздух и запах кедра помог ей переключить внимание со своего состояния на окружающую природу. Сад был прекрасен. Ночью, когда тишину не нарушали никакие звуки кроме трели соловья, чувствовалось, что природа живет своей жизнью. Деревья, кусты и травы нежились в лунном свете, окутанные дремотой. Спокойствие и умиротворение царило в этом заброшенной части дворца. Когда-то, очень давно, это место было таким же помпезным и ухоженным, как главные парковые дорожки. Сейчас же, по прошествии лет, оно поражало своей романтической заброшенностью только диких зверей и таких вот ищущих одиночества людей, как она. Евнух подвел ее к полу разрушившейся беседке, в которой на удивление хорошо сохранились мраморные скамейки. Присев на одну из них, рыжая прислушалась к удаляющимся шагам слуги и глубоко вздохнула, унимая, таким образом, внутреннюю дрожь. Несмотря на то, что такие вылазки продолжались уже довольно долгое время, она чувствовала, как страх хватает ее сегодня за горло своими когтистыми лапами, выдавливая весь воздух из легких. Почувствовав, что еще больше начинает нервничать, она схватила ткань платья и начала оттирать несуществующие пятна, пытаясь хоть чем-то занять свои руки. Так увлекшись этим занятием, она испуганно вскочила, когда прямо над ее ухом раздался глубокий мужской голос: - Госпожа… Мужчина быстрым движением подхватил ее под локоть, чтобы не дать не ожидавшей такого быстрого его появления женщины, свалиться со скамейки. Хюррем сглотнула и, посмотрев в красивое лицо аги, пробормотала: - Гюльнар ага…