Жестокие игры

Утром небо было на удивление ясным и безоблачным – самое время для прогулок, что явно не скажешь про обед. Женщина, нахмурившись, посмотрела на серое небо и поежилась от внезапного порыва холодного ветра. Ей довольно редко доводилось выслеживать мужчин. Ребенком она, конечно, могла выскочить из дома и пойти с подружками наблюдать за тем, как купались хлопцы в реке. Потом, когда она уже стала невестой, она тоже следила за Лукой, потому что безумно ревновала его к Варваре, которая была известна в селе своей распутностью. Когда она стала рабыней, она спокойно выполняла те поручения, которые ей давали, и абсолютно не искала встречи с тем, о ком мечтали все наложницы. Когда она стала фавориткой, она настолько верила Сулейману, что хоть и безумно ревновала его, никогда его не подозревала в измене. Когда она стала матерью, она следила лишь за своими сыновьями, чтобы те не натворили дел. Когда она стала законной супругой повелителя, она, признаться честно, расслабилась и следила лишь за теми, кто ей строил козни в гареме. Но сейчас, сейчас даже ей самой ее поступки были в новинку: она искала встречи с Ибрагимом пашой. Зная, что после прибытия во дворец и по окончанию всех важных совещаний, он обычно прогуливается по саду, Хюррем уже как два часа изучала все его закоулки. И все без толку: визирь не шел. А сейчас еще и погода испортилась, и может случиться так, что мужчина и не захочет вообще сюда идти. Тогда уже не получиться подстроить случайную встречу, тогда придется ее назначать, а ей так не хотелось, чтобы этот шайтан узнал, насколько сильно ей нужна его помощь, его власть. - Госпожа. – аккуратно окликнула ее служанка – Может уже вернемся? Женщина раздраженно качает головой и резко отвечает: - Нет. Рано. - Но, госпожа, скоро начнется дождь. Вы недавно только встали с постели, повелитель будет злиться, если узнает. – рабыня запнулась на полуслове, только увидев перекосившееся от злости лицо султанши. - Я сказала – нет! – едва сдерживая бешенство, ответила рыжая, четко проговаривая каждое слово. Хюррем вновь направилась вглубь сада. Шла и ломала руки от напряжения. Она должна была встретиться с ним сегодня, иначе эта Шах может ее обыграть. Ей нельзя терять дни, потому что она чувствовала, как с каждым днем доверие Сулеймана к ней снова сменяется подозрением. Змея рушила все то, что она строила годами. Вдруг она заметила знакомую фигуру. Расправив плечи и дождавшись, когда успокоиться дыхание, она легкой походкой направилась к мужчине. - Ибрагим паша, какая встреча! Визирь сразу напрягся, но обернулся с обольстительной улыбкой на лице. - Госпожа! Как я рад Вас видеть. Как ваше самочувствие? Женщина улыбнулась и мило ответила: - Чувствую себя уже лучше, хотя, должна признаться, что слабость еще осталась. Но мой лекарь говорит, что в скором времени и она пройдет. Ибрагим с подозрением смотрел на сияющее лицо рыжей, но, несмотря на весь этот маскарад, нельзя было не заметить того, что она нервничала. Легкая дрожь ее рук выдавала ее с головой. Поэтому мужчина не обольщался насчет «случайной» встречи – Хюррем было от него что-то нужно, что-то такое, что она не могла заполучить сама, а это уже было интересно. Паша вдохнул холодноватый воздух и снова лениво улыбнулся, теперь уже искренне. Когда он посмотрел в еще немного бледное лицо султанши, то в его глазах плясали чертенята. - Это великолепная новость, госпожа, особенно, для нашего повелителя. Он очень переживал за Вас, пока вы болели. Да, собственно, каждый молился за Ваше здоровье. Женщина усмехнулась, будто не поверив в только что сказанное, и ответила, все же скрыв иронию: - Молитвы пошли впрок. – оглянувшись, она сделала знак служанкам, чтобы те следовали за ней на расстоянии, и спросила: - Пройдемся? - Ничего не имею против такого предложения. Они зашагали по дорожке мимо аккуратно подстриженных кустов роз, все дальше удаляясь вглубь сада, туда, где не было лишних ушей. - Я слышала о Ваших дипломатических успехах, паша. Вас можно поздравить, не каждый человек так талантлив в этом деле. Мужчина удовлетворенно хмыкнул, польщенный этой похвалой. Всегда приятно получать комплименты, даже если знаешь, что они заслужены. - Вы мне льстите, госпожа. - Что Вы скромничаете, Ибрагим паша, не помню, чтобы раньше это качество было частью Вашего характера. Ну да ладно… – Хюррем замолчала, отметив про себя, что с любезностями можно покончить и плавно перейти к делу. – Как Хатидже султан? Вы знаете, недавно я видела ее во дворце, и она показалась мне такой подавленной. Я мимолетом спросила ее, что случилась, но мне она так и не ответила. Надеюсь, у Вас не произошло снова разлада? Ибрагим натужно рассмеялся, поражаясь наглости этой русской. Спрашивать о таком, зная, что она сама была виновата в его последних ссорах с женой, на такое не каждая осмелиться. - Госпожа, Вы удивительная женщина. Вы беспокоитесь о моем браке, хотя именно Вы чуть ли не разрушили его дотла. Как только Хатидже до сих пор продолжает с Вами общаться и доверять Вам. Рыжая махнула рукой, будто хотела отмахнуться от его слов. - Паша, уверяю Вас, сейчас я очень сожалею о том моем ужасном порыве. Поэтому, в данный момент, я хочу сделать все, чтобы собрать осколки Вашего семейного счастья. Грек презрительно фыркнул, не поверив ни единому слову этой лгуньи. И тот час наткнулся на сощуренные от гнева глаза Хасеки. - Вы зря так относитесь к моим словам, паша. Может быть, я не люблю Вас, но это не значит, что мне не жалко Хатидже султан. Поверьте, у меня тоже есть совесть, и я очень раскаиваюсь, виню себя в произошедшем, поэтому и хочу загладить вину перед Вашей женой за принесенные мною ей страдания. – женщина замолчала, а потом продолжила, понизив тон – Именно поэтому я хочу предупредить Вас о том, что иногда присутствие сестры может только ухудшить и так непростую ситуацию. Шах султан великолепная женщина, но, видимо, несчастливый брак все-таки наложил на нее свой отпечаток, она предпочитает во всем видеть только худшие стороны. Однако, даже от нее мне было удивительно слышать мнение, что развод – лучшее решение. Мне бы, как и ей, хотелось видеть султаншу счастливой, но наши представления о счастье с ней сильно отличаются. Может, это случилось потому, что она не присутствовала в жизни Хатидже в то время, когда в вашем браке все было налажено, и не знает, насколько сестра повелителя в Вас влюблена. Но я-то была рядом, и могу с уверенностью сказать, что для того, чтобы залечить раны госпожи, нельзя найти лучшего лекаря, чем Вы. Рыжая особенно выделила свою последнею фразу и краем глаза посмотрела на визиря. Мужчина смотрел вдаль, стиснув зубы, на его лице заходили желваки от гнева. Женщина удовлетворенно вздохнула и прошептала: - Я не хотела никого обидеть, но так уж получилось, что сведения у меня вполне достоверны. Поэтому… Договорить она не успела, потому что услышала шум шагов и почти сразу увидела запыхавшегося Сюмбюля. - Госпожа, - едва переведя дыхание, окликнул он ее – госпожа, наконец-то я Вас нашел! Вас зовет повелитель, а я Вас найти не могу уж около получаса найти. Выдохнув, евнух увидел, что госпожа не одна и, поклонившись, протянул: - Ибрагим паша. - Я уже иду, Сюмбюль. – побледнев, ответила женщина, слуга понял намек и быстро отошел в сторону. Повернувшись к визирю, она продолжила: - Поэтому, если Вас заинтересует это, то я жду Вас завтра перед вечерним намазом в библиотеке возле стеллажа с книгами по истории. Хюррем вздохнула и сказала преувеличенно громко: - Удачного дня, паша. До скорой встречи. Мужчина смотрел вслед удаляющейся султанше и с прискорбием должен был признать, что информация, которой поделилась Хасеки, его очень даже заинтересовала, потому что сейчас русская подтвердила его подозрения насчет недавно прибывшей сестры повелителя. И если все окажется правдой, то Шах султан вместе с ее мужем поплатятся за то, что влезают в его жизнь и, видимо, не только в его… На лице грека появилась жестокая улыбка. *** Ночь накрыла Стамбул… За окном бушевала непогода, лил дождь, который, судя по тучам, не скоро собирался заканчиваться. Хасеки, сидя у окна, наблюдала за вспышками молний и слушала раскатистый гром, сотрясающий весь Топкапы. Осень… Природа увядает, от былой яркой красоты не остается и следа… Казалось, даже воздух пропитан горечью, оставляя на языке кисловатый привкус обреченности. Капли еще сильней застучали по стеклу, не давая теперь видеть грустный пейзаж за окном. Хотя у женщины настроение наоборот было приподнято. Вечер прошел просто идеально. Все было так, как она хотела: ни единой ссоры, ни единого оскорбления или замечания, только смешные шутки и умиротворение. Сулейман весь вечер обнимал ее и веселил детей рассказами о своих детских проделках. Она откинулась на диван и, прикрыв глаза, улыбнулась своим мыслям. Кажется, их отношения начинают налаживаться. Сегодня они были настоящей семьей, будто никогда и не было Махидевран, Мустафы, Гюльфем, других наложниц, будто всегда были только они вдвоем и их дети. Сегодня они были той семьей, о которой она так мечтала в детстве, когда наблюдала за своими родителями. В дверь тихо постучались и рыжая лениво открыла глаза. Хотела уже сказать, чтобы уходили, но подумала, что Сюмбюль мог еще что-то разузнать о проделках Шах султан и прийти, поэтому крикнула: - Входи. Дверь отворилась и вошла Назлы. Девушка оглянулась вокруг, посмотрев никого ли нет еще, и подбежала к султанше. Рыжая сразу поняла, что что-то случилось. Служанка была бледная и вся какая-то дерганная, будто украл что-то или услышала… - Госпожа, - промямлила она, отводя глаза – гарем шепчется весь вечер об этом, и я просто не могла не сказать, простите меня. Хюррем села. Села, потому что знала, знала, что она сейчас она скажет. Они всегда так начинали, всегда прятали глаза, извинялись, а потом, запинаясь, говорили. И у каждой был такой вид, будто она сама виновата, будто она была той, кто шел по этому пути. - Кто? – прохрипела она. - Фирузе, госпожа… - Пошла вон. Рабыня поклонилась и тихо вышла из комнаты. Наложница. Опять. Наложница. Рыжая обхватила голову руками, пытаясь остановить поток счастливых воспоминаний, встающих у нее перед глазами, которые причиняли еще большую, почти невыразимую муку. Наложница. Она подняла глаза вверх, в немом вопросе обращаясь к небесам, ответ на который они не дают ей уже несколько десятилетий, а потом провела пальцами по шее, оставляя красные следы от ногтей, пытаясь заглушить душевную боль телесной. Наложница. Почему? Почему? Чем она вновь провинилась перед ним, что он опять наказывает ее таким страшным и мучительно невыносимым для нее способом. А он наказывает, он всегда так делает: бьет по самому больному, получая от этого какое-то ненормальное удовольствие. Наложница. К горлу подкатили рыдания, и женщина тихо завыла, как раненый зверь, призывающий смерть избавить его от страданий. Наложница. - Будь ты проклят, Сулейман, будь ты проклят… - тихо бормотала русская, почти не отдавая отчет в том, что она говорит, из-за сотрясающих все ее тело рыданий. Когда она, наконец, успокоилась, была уже полночь. Женщина подошла к зеркалу, села на пуфик и, положив голову на стол, стала всматриваться в свое отражение. Опухшие красные глаза, не прошедшие еще после болезни синяки под глазами, синеватые губы – все это делало ее похожей на умирающую. На смену гневу и боли пришло какое-то опустошение, будто внутри у нее все замерзло, покрылось толстой коркой льда. Теперь было все равно, плевать на новых наложниц, возлюбленных повелителя, на старых врагов, которые не давали вздохнуть ей столько лет… У нее не вызвало даже никаких эмоций предложение Сулеймана прийти на хальвет сегодня, которое он передал через Сюмбюля. Она только равнодушно спросила: - Зачем? – чем повергла в шок главного евнуха. С такой же апатией она прошлась по золотому пути и дожидалась мужчину, только когда она увидела мужа, не удержалась и спросила: - Не понравилась? Осман как-то странно на нее посмотрел и ответил: - Я пока не решил. - Ха… - издала женщина хриплый смешок, чувствуя, как боль и обида вновь накатывают на нее с головой, прорывая ледяную завесу. Ей вдруг вновь захотелось расплакаться, но она сдержалась, почувствовав, несмотря на всю свою обиду, что что-то было не так. Мужчина опустился на кровать. Что-то было не так, и это что-то просто заставляло кричать все ее чувства об опасности. Она даже на минуту забыла об измене, потому что начала осознавать, что сегодняшнее запоздавшее приглашение в спальню не принесет ей ничего хорошего. Страх поднимался из недр ее сознания и постепенно заставлял леденеть кровь в жилах. Она испытывала страх. Впервые за всю жизнь, она его боялась. Сулейман был в бешенстве. Этой злости не было видно на его лице, но она ее чувствовала всей кожей, как колючий ветер в морозную ночь. От этого она робела, не могла понять, что именно должна сделать или сказать. Попыталась вымолвить обычное размышление о погоде – не смогла, будто горло свело. Когда они оставались одни, он никогда не злился. Все проблемы, которые у него накопились за день, он оставлял за порогом. А сейчас, у нее было такое ощущение, что он хочет ее ударить. Сейчас он злился на нее... - Положи на стол. - сказал мужчина, протягивая ей Коран. Этот холодный тон резанул ее словно ножом. Она взяла книгу из его рук, и столкнулась со стальным взглядом, который, казалось, проникал во все уголки ее души. Повелитель был в бешенстве... Когда рыжая шла к столу, она выстраивала в памяти все последние недели, пытаясь понять, что послужило причиной того, что сейчас ей страшно поворачиваться к нему спиной. Женщина была так поглощена своими мыслями, что не услышала, как осман встал и тихо подошел к ней. Когда его руки легли ей на талию, она подпрыгнула от неожиданности. Сердце стучало с бешеной скоростью, заставив женщину тихо выдохнуть. После лёгких поцелуев в шею, она еле слышно пробормотала: - Я думала, ты позвал меня не за этим. Мужчина не обратил на эту фразу внимание, только повернул ее и впился в губы, а потом схватил ворот ее платья и резко дернул. Ткань разошлась по швам, некогда великолепная туника лежала возле ее ног, порванная в клочья. Рыжая на мгновение замерла, не веря, что это происходит с ней. Она смотрела вниз на разодранный шелк, и чувствовала, как медленно охватывает ее паника. Сулейман был в бешенстве, а когда он был в таком состоянии, она делала все, чтобы не попадаться ему на глаза. Притворялась больной, говорила, что занята детьми, но к нему не ходила. И в течение многих лет ей удавалось избегать его, когда он был не в духе. Сейчас же она не убежит. Она очнулась от мыслей, когда поняла, что лежит на кровати и от страха цепляется за мужа, раздирая ему до крови спину. Чисто инстинктивно попытавшись его оттолкнуть, она не добилась успеха, но мужчина стал нежнее. Он уже не сжимал ее так сильно, оставляя на нежной коже синяки, а искусно ласкал, заставляя загораться страстью ее тело, забывать обо всем, что было так важно несколько минут назад. *** Женщина мерила шагами проход, делая вид, что она подыскивает себе новую книгу для чтения. Хотя сама не могла даже сложить буквы в слово. Мысли были далеко, а сама она была как натянутая струна. Рыжая прислушивалась к малейшему шороху, надеясь различить шаги. Когда-то давно она так же ждала другого человека, а ее сердце замирало, когда она улавливала едва слышимую поступь. Как давно это было, а воспоминания до сих пор не сотрутся из памяти. Она даже сейчас будто заново ощущала это предвкушение встречи, это желание услышать этот чарующий голос. Хюррем улыбнувшись, вырвалась из плена прошлого, как только услышала шаги уже другого мужчины. Как только она поняла, что он остановился за стеллажом, женщина приосанилась и прошептала: - Паша… Как ваши дела? – замолчав на секунду, она, решив надавить на больное, прибавила: - Как себя чувствует Хатидже султан? - Великолепно. Полна сил. – сухо ответил мужчина – А как ваше здоровье? Насколько до меня дошли слухи, вы пошли на поправку. - Слухи оказались правдой. Действительно, чувствую я себя прекрасно. За перегородкой послышался хриплый смех, который резко прекратился и визирь сказал ставшим вдруг серьезным голосом: - Я думаю, с любезностями можно закончить. - Вы пришли, значит, удостоверились в том, что я сказала вам правду. - Удостоверился. - Тогда вам не кажется, что неплохо было бы объединить усилия для того, чтобы наши семьи не были разрушены. - Я бы не стал так сильно подвергаться опасности, даже ради такого влиятельного компаньона, как вы. Хюррем на минуту замерла, просто пораженная таким ответом. Неужели она просчиталась? Неужели она ошиблась в человеке, каждый шаг которого она не упускала из виду в течение многих лет? - Неужели великий визирь всей Османской империи может чего-то бояться? А уж тем более заключить перемирие со слабой женщиной? После ее фразы воцарилась тишина, нарушаемая лишь только немного рваным дыханием рыжей. Она не ожидала такого поворота событий. Надеялась на то, что они придут к соглашению, потому что прекрасно знала, что Ибрагим не любит, когда лезут в его отношения с женой. Прикусив губу, она схватила с полки первую попавшуюся книгу и начала быстро ее пролистывать, пытаясь справиться с накатившим волнением и страхом. - Вы знаете, у каждого человека есть слабости… - задумчиво начал мужчина, заставив своим тоном Хюррем сразу насторожиться. – У кого-то это деньги, у кого-то власть, у кого-то семья, а у кого-то женщины… Так вот, слабость нашего повелителя – это вы. Несмотря на то безграничное доверие, которым он вас одаривает, несмотря на всю любовь, у него, как у любого мужчины иногда могут возникнуть вопросы, ваши ответы на которые его не успокоят, а лишь разворошат осиное гнездо. Но зачем я вам это рассказываю, ведь именно вы когда-то использовали такой же метод по отношению к моей семье. Вы ведь тоже, думаю, с превеликим удовольствием ворошили это гнездо, даже не опасаясь того, что смертоносное жало будет направленно на вас. Паша замолчал, будто обдумывая, что сказать, а потом продолжил: - Я говорю вам это потому, что, несмотря на то, что вы преследовали свои цели, вы, госпожа, оказали мне неоценимую услугу, когда раскрыли мне глаза на того человека, кто довольно долго мутил мне воду. За что, собственно, я вам очень благодарен, но, как бы я не хотел заключить с вами некое подобие перемирия и даже союза, я не могу это сделать. Потому что я давно понял, что хорошие отношения с вами, грозят мне, так же как и они грозят вам, а мне слишком дороги моя жизнь и мое положение. Женщина после такой тирады, опустевшим взглядом смотрела на стеллаж. Она пыталась сосредоточиться и точно осознать то, что сейчас хотел сказать мужчина, пыталась поймать ту мысль, которая вертелась у нее в голове. - Хотя, я буду очень рад, если после моей помощи вам в этом деле, мы больше не будем строить друг другу козни некоторое время, потому что мне, как и вам, кажется, нужна передышка. После этого каждый задумался о своем. Хюррем гадала, как долго продлится этот нейтралитет, если она даст согласие, а Ибрагим паша уже начинал заметно нервничать, понимая, что в этой ситуации, когда повелитель полон подозрений, встреча с султаншей может грозить ему большими проблемами. - Хорошо. – резко ответила рыжая, желая сейчас только одного: побыстрей отправиться в комнату, где она может подумать, ведь подсказка, которую ей дал визирь, заставляла ее чувствовать дурноту. Как только она уже собралась идти к выходу, мужчина задумчиво спросил: - Что вы мне посоветуете взять: «Агесилая» Ксенофонта или «Пир» Платона? - «Агесилая».- после минутного молчания ответила русская – Хотя, если вы хотите порассуждать на тему любви, то берите лучше «Пир». - Думаю, возьму Ксенофонта. Спасибо за совет. Почти сразу же женщина услышала, как мужчин удалился. Закатив глаза, она часто задышала от разочарования и страха. Она надеялась получить больше от этой встречи. Но все же ее нельзя было назвать полностью провальной, Ибрагим дал ей ответ на тот вопрос, который мучил ее долгое время. Однако, если паша прав, и Сулейман подозревает ее в измене, то это был конец. Конец для нее, если эти подозрения прочно засядут ему в голову. Повелитель был безжалостен и жесток, особенно к тем, кого он считал предателем. И было не важно, являлся ли он родственником султану, какое у него было положение, сколько денег. Тот, кто был заподозрен в измене, взяточничестве или в воровстве, быстро оставались без головы или отправлялись на корм рыбам. И она не хотела разделить судьбу этих несчастных. Ведь тогда ее дети тоже будут в очень большой опасности. От этой догадки у нее кровь стыла в жилах. Она всегда была аккуратна, зная характер своего мужа: вспыльчивый и ревнивый. С самого начала понимала, что ей нужно быть осторожной, еще с той, невзначай оброненной Ибрагимом фразой. - Хюррем хатун, каково это? Девушка с удивлением обернулась, услышав такой странный вопрос из уст хранителя покоев. Мужчина смотрел на нее как-то странно, будто с жалостью, без обычной привычной для нее насмешки. Рыжая в ответ не могла даже слов подобрать, так удивило ее выражение лица аги. Она только криво улыбнулась, спросив: - Что? Ибрагим подошел к ней почти вплотную и ответил: - Быть виновным в смерти невиновного. Русская вначале подумала, что грек нашел доказательства того, что именно она отравила Катерину, поэтому, несмотря на всю свою выдержку, она так и не смогла скрыть страх в своих глазах. Мужчина не упустил это из виду и, улыбнувшись, спросил: - Неужели не жалко бывшего жениха? - Какого бывшего жениха? – с неподдельным удивлением переспросила девушка, сейчас уже совсем не понимая, куда клонит ага. - Батур бея. Она смотрела на Ибрагима, видя, что он своим цепким взглядом подмечает каждую ее эмоцию, проскальзывающую по лицу. Но она абсолютно не догадывалась, почему она должна жалеть Батур бей. Видимо, не дождавшись никакой реакции, он продолжил: - После того, как бедный юноша стал уж слишком возмущаться по поводу того, что ему не отдают его невесту, он был обнаружен в своей комнате с перерезанным горлом. Причем до этого его явно очень жестоко избили. Рыжая стала белой как полотно, а грек наклонился и прошептал ей прямо на ухо: - Будь осторожна, Александра, наш повелитель собственник и очень жесток к тем, кто не оправдывает его доверия. Мой тебе совет, не заставляй его усомниться в твоей верности, иначе на месте бея можешь оказаться ты. Женщина сжала руки до хруста, чувствуя, как из глубины поднимается паника, а в сердце, будто маленькими иголочками впивается давно сидевший там страх. Наконец, она отошла от стеллажа, взяв первую попавшуюся книгу. На ватных ногах прошла по проходу и, глянула уже перед выходом на то место, где стоял паша. На самой середине прохода лежала книга. « Агесилай. Ксенофонт» гласила обложка. У рыжей затряслись руки, когда она наклонилась, чтобы взять старый, потрепанный временем, фолиант. Из нервной дрожи, она не могла толком даже перевернуть страницы, поэтому просто взяла за обложку и стала трясти труд древнегреческого философа. Вместе с выпавшими страницами на мраморный пол упал листок новой бумаги. Откинув в сторону уже ненужную книгу, женщина взяла листок и, раскрыв его, быстро пробежалась глазами по тексту. До конца она дочитать не смогла, перед глазами все поплыло от ужаса, дыхание сбилось, и каждый глоток воздуха давался с колоссальным трудом. Запихнув письмо себе в корсаж, она бросилась к выходу так быстро, что служанки, стоявшие чуть поодаль, едва за ней поспевали. Почти промчавшись по коридорам, она вошла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Служанка, которая убирала в комнате, испуганно подскочила, но когда увидела бледность госпожи, бросилась к ней. - Госпожа, вам плохо, позвать лекаря? Девчонка со страхом вглядывалась в лицо султанши, боясь обнаружить признаки того, что ее болезнь вернулась. Когда Хасеки стало плохо, провели такой обыск в гареме, перевернули все, только что искали, было не понятно. Однако после этого семь девушек больше не видели. Поэтому все наложницы, даже если они искренне ненавидели Хюррем султан, с интересом выспрашивали про ее здоровье и просили евнухов и калфу передать ей их пожелания о скорейшем выздоровлении. И она их прекрасно понимала, только дура могла не поинтересоваться положением султанши и не показать своего участия, потому что это сразу бы выглядело подозрительным. А на фоне тех слухов, которые ходили в последние дни по гарему, то это было просто опасно для жизни. - Воды подай. – хрипло прошептала женщина. Служанка сразу бросилась к графину, наполнила водой кружку и подала госпоже, смотря, как она дрожащей рукой подносит ее к губам. Сделав глоток, она пристально посмотрел на рабыню, сказав: - Найди главного евнуха и позови ко мне, скажи, что это очень срочно. Давай быстро. Хюррем откинулась назад, как только Назлы скрылась из виду. Посмотрев немного на расписной потолок, она достала письмо, дрожащими пальцами поднесла его к носу и почувствовала немного удушливый запах покоев повелителя. У нее были большие проблемы. Сердце сжало словно тисками. Теперь она понимала, зачем он вчера позвал наложницу, откуда была та грубость вчера ночью, то его желание называть его по имени. Неосознанно она потерла запястья, на которых сегодня проявились синяки. Сделав еще глоток воды, она встала, дожидаясь евнуха. Дверь открылась через мгновение, рыжая услышала тяжелую походку и ощутила, как слуга подошел к ней почти вплотную. - Госпожа. – протяжно сказал он, внимательно посмотрев на слишком напряженную спину султанши. - Я хочу, чтобы ты убрал его, Сюмбюль. – мужчина насторожился, перебирая в голове тех, кто мог так разозлить Хюррем султан. – Я хочу, чтобы этот лекарь стал как можно быстрее кормом для рыб. Ты меня понял? Ага поклонился и тихо ответил: - Да, госпожа. Я все сделаю. Евнух, вышел из комнаты, удивленный донельзя, но все же откровенно довольный. Смерть Гюльнара аги была бы для него просто подарком, потому что слишком много в последнее время его хозяйка уделяла ему внимания и доверяла секретов, ему, а не Сюмбюлю. Поэтому приказ госпожи удавить его своими руками поднял ему настроение на целый день. Женщина немного постояла и развернула письмо, решив дочитать до конца, чтобы понять насколько был в бешенстве Сулейман. « Моя зеленоглазая госпожа, Вы осветили мое существование, как солнце освещает воды Босфора каждый день. Когда я не вижу Вас, моя жизнь превращается в беспроглядную ненастную ночь. Капли дождя – мои слезы, раскаты грома – мои крики о любви к Вам, которые остаются неслышимыми на протяжении многих месяцев… Вы для меня свет в этом жестокой жизни, и Вы – тьма в самых прекрасных ее мгновениях. Ваши глаза как самая первая листва весной, ваша кожа – слоновая кость, поражающая своим великолепием, ваши губы – лепестки роз, растущие в садах Топкапы, ваши зубы – нитка жемчуга, блистающая на солнце, ваши волосы – чистый шелк. Вы – совершенство. Когда я смотрю на Вас, мне становится дурно от мысли, что таким сокровищем владеет другой мужчина, не я. Конечно, я, бедный лекарь, не смею посягать на то, что принадлежит повелителю, человеку, который является тенью Аллаха в этом бренном мире. Не смею, знаю, но каждый раз, когда я замечаю ваш статный силуэт, я понимаю, что любовь не выбирает. Если бы я мог выбирать в кого влюбляться, то уверяю Вас, это была бы тихая девушка из соседнего дома, которая даже не сможет сказать мне слова поперек. Хотя, нет, я вру. Это все же были бы Вы… Я вас люблю, люблю безумно, безответно. А Вы не замечаете этого, полностью погруженные в свои мысли о нем. Не замечаете, как я ловлю каждый Ваш вздох, замечаю каждый Ваш жест, стараюсь выполнить любую Вашу просьбу. Вы жестоки. Ах, как вы жестоки, вы просто сами этого не понимаете. Вы просто не знаете, что каждый раз, когда я смотрю на Вас, мое сердце разбивается на мельчайшие кусочки. Хотите, я раскрою Вам тайну. Я видел Вас раньше, еще задолго до того, как главный евнух гарема нашел меня, чтобы помочь Вам выяснить из-за чего возникают ваши головные боли. Я увидел Вас там, на берегу. Рыбалка в тот день не удалась, лежа на холодном песке, я смотрел на серое хмурое небо и чувствовал такое одиночество. Тучи опускались все ниже и ниже, а ветер, который крепчал с каждой минутой, предупреждал о приближающейся буре. Пора бы уходить, но я будто не мог встать, не мог пошевелить даже пальцем, я смотрел в грозовое небо и не мог оторвать от него взгляда. А потом я услышал голос, голос такой невероятной красоты, который заставил меня одновременно почувствовать невыносимый жар ада и долгожданную прохладу рая. Я приподнялся на локте, будто во сне, и увидел Вас. Вы стояли на камнях и пели, а Ваши волосы цвета заходящего солнца развевались на ветру. Волны, подгоняемые ветром, с невероятной быстротой ударялись об камни и обрушивались на Вас, но Вы пели. И ваш голос заставлял всех морских тварей подниматься с водных глубин, а мужчин на ушедших в бурю на кораблях бросаться в такую изменчивую пучину. Вы стали моим дьяволом. После той встречи я не мог засыпать, не представляя, как касаюсь вашего лица, как целую Ваши губы… Я воображал, как постепенно освобождаю Вас от одежды, обнажая шаг за шагом, каждый миллиметр вашей нежной кожи, запускаю руку в ваши великолепные волосы, снимаю заколку, и они огненным водопадом падают вниз. Потом я аккуратно дотрагиваюсь до вашего плеча, одновременно с этим покрывая вашу изящную шею легкими поцелуями, и слабый стон срывается с ваших губ, он настолько слаб, что едва слышен, но от этого не менее сладок. Я спускаюсь ниже, теперь мои руки ласкают вашу прелестную грудь, а на смену им приходят и мои губы. Ваше дыхание сбивается и ласкает мой слух, как самая прекрасная музыка, а стоны заставляют кровь кипеть в жилах. Я укладываю Вас на кровать, холодные простыни не остужают этот пыл, а лишь придают остроты нашей страсти. Я целую вашу щиколотку, потом колено, поднимаюсь все выше и выше… Вы так совершенны, так прекрасны… Особенно, когда дымка наслаждения застилает ваши глаза, которые так похожи на самые яркие изумруды. Вы стали моей сиреной, мысли о которой сводят с ума, осознание того, что Вы принадлежите другому доводит до безумия. Вы стали для меня всем. Страсть к Вам застилает все доводы рассудка, стирает все границы… Я не прошу от Вас ответа, нет, Вы, может, даже никогда не прочитаете это письмо, не узнаете о моей любви, но я прошу Вас лишь о возможности хоть изредка видеть Вас, чувствовать запах Ваших духов… Ваш преданный раб, Гюльнар». Женщина выронила лист из рук и поднесла пальцы к дрожащим губам. Она не могла прийти в себя от ужаса, не могла осознать то, что ее муж прочитал эту мерзость, представить, что он может предположить, опираясь на эти строки. Облизнув пересохшие губы, она ощутила соленый привкус и только тогда поняла, что плачет. Слезы страха и отвращения застилали ей глаза, а ее саму трясла нервная дрожь. Наклонившись, она взяла с омерзением письмо, почувствовав, что тошнота подкатила к самому горлу, как только воскресли воспоминания о прочитанном, и кинула в камин, где бумагу быстро пожирал огонь. Женщина смотрела на пламя, в надежде, что оно так же быстро уничтожит и ее ощущение, будто ее облили грязью.