Жестокие игры

Гюльнар с нетерпением ожидал, когда Хюррем султан появится в саду. За последние месяцы он досконально изучил ее распорядок дня. Обычно он не менялся, поэтому сейчас с минуты на минуту она должна выйти в сад. Гуляла она всегда где-то час и чаще всего брала с собой детей, поэтому служанки следили именно за ними, а не за госпожой. Именно это и позволило ему пойти на такой рискованный шаг. Шаг, который станет поворотным в его судьбе. У него будет любимая жена, семья, дети… Женщина, перед которой он преклонялся и на которую не смел взглянуть, станет его. И он сделает все, чтобы с ним она был намного счастливей, чем в стенах этого великолепного дворца. В минуту слабости она как-то поделилась с ним, что запах благовоний в покоях вызывает у нее дурноту, а расписной потолок давит на нее так, будто сейчас рухнет. Поэтому их дом будет другой: простой, с большими окнами, выходящие в маленький сад, где она посадит те цветы и деревья, которые сама захочет. Они уедут из Стамбула, в какой-то неизведанный край, где он даст ей то, к чему она так стремится – свободу. Ведь если птицу, хоть раз познавшую свободный полет, запереть в клетке, ее не удастся приручить, она будет всеми силами рваться на волю. Хюррем султан была этой птицей. Она рабыней попала во дворец, в котором ее заперли на всю ее жизнь. Да, ее осыпал богатствами султан, она жила в невообразимой роскоши, но все-таки она жила в клетке, золотой, но все же клетке. Она была полностью зависима от человека, которого называли Справедливым, но на его суд никто не хотел попадать. Потому что вместе со справедливостью в его крови текла жестокость, доставшаяся от отца. Жестокость, которой ужасались многие. Гюльнар стер со лба пот, и пристально вгляделся вдаль сквозь ветви кустов. Пока никого не было видно, но краем уха, он улавливал какой-то шум и женский смех. Значит скоро… - Гюльнар ага, я уверяю тебя, что я точно помню ее слова. Она тебя любит. Она сама тайком призналась мне, что частые измены повелителя, его дикий нрав, оттолкнули ее от него, сделали невозможным их близость. Сейчас она живет во дворце только ради своих детей. Но дети вырастают, и ты только представь, какова будет ее жизнь дальше? Что светлого там будет? В данный момент ее луч солнца – это ты. Мне кажется, она просто живет вашими встречами. - за перегородкой воцарилась тишина, а потом женщина уверенно сказала: - Вам нужно бежать. - Она не захочет. - Ты и не будешь ее спрашивать, просто увезешь и все. А потом, когда вы окажетесь далеко от Стамбула, она тебя только поблагодарит. Насчет денег не беспокойся, я помогу… За пределами сада его ждала неприметная возница, на которой они уберутся от дворца. Конечно, для такого побега у него слишком мало времени, но он рассчитали все до минуты. И надеялся, что султанша его не подведет: сделает так, чтобы за ними не было погони, хотя бы один день. Женский смех стал еще громче, теперь юноша различал даже шелест парчовых юбок. Гюльнар напрягся в ожидании, а потом замер, услышав, это ненавистное ему обращение: - Повелитель… Он увидел, как она прильнула всем телом к султану, что-то тихо прошептав. Осман стоял с каменным лицом, будто не хотел слушать, будто не верил ни единому произнесенному ею слову. - Сулейман, пожалуйста! – донеслось до аги надрывное восклицание женщины – Я не понимаю, в чем я провинилась! Если ты и дальше будешь на меня обижаться, то хоть скажи почему. Мужчина закатил глаза и попытался убрать ее руки, но рыжая вцепилась в его расшитый кафтан только сильнее, не давая ему уйти. - Ты ведь ее снова звал? Фирузе? Ты ведь ее звал, да? – она говорила неестественным голосом, будто пыталась сдержать подступающий к горлу ком, сдержать, готовые пролиться слезы. – Ты говоришь – не обижен. Тогда почему она? Из сотен наложниц выбрал ту, которая была моей служанкой? Выбрал девушку, к которой я успела привязаться всем сердцем? Выбрал себе наложницу, не отличавшуюся ни красотой, ни талантом? - Потому что понравилась! – рявкнул на нее повелитель, с ненавистью смотря на ту, ради которой разрушил вековые традиции, которую сделал своей женой. Русская истерично рассмеялась, а потом с горечью спросила: - Как Мария? Мужчина побледнел, и резко схватив ее, потащил к дереву, рядом с которым и прятался Гюльнар. Юноша заметил, как султанша поморщилась от боли, когда ударилась головой о ствол. А потом, чуть ли не обнаружил себя, увидев, с какой силой осман сжал пальцы на ее шее. Ага с ужасом наблюдал за тем, как повелитель душит его любимую женщину, но не мог даже пошевелиться от охватившего его страха. - Точно, как Мария. – прохрипела рыжая, несмотря на нехватку кислорода, растянув свои губы в некой подобии улыбки. – Я тогда сразу поняла из-за чего все эти хальветы. Мне только интересно, что тебя больше тогда цепляло: что я не доверяла тебе так, как ей, или то, что она для меня значила слишком много? Ну, расскажи, мне безумно интересно. У Гюльнара сжалось сердце, когда он смотрел на то, как мужчина с каждым словом жены сжимал ее горло все сильнее, так, что она уже цеплялась за его руки, чтобы не упасть. - Как ты мне говорил потом: она предательница, забывая о том, что ты ею ее и сделал. – на последнем слове она захрипела, со слезами пытаясь сделать хоть один спасительный глоток воздуха. А потом он ее отпустил, и женщина медленно сползала по дереву, если бы осман не удержал ее за плечи. Повелитель был в бешенстве. Он с такой злостью смотрел в лицо русской, будто с трудом удерживаясь от того, чтобы не завершить начатое, или от того, чтобы не переломать ей все кости. Когда рыжая пришла в норму, осман встряхнул ее и, посмотрев в ее заплаканное лицо, прорычал: - Пошла вон. Я не хочу тебя больше видеть. Хюррем султан, гордо выпрямив спину, затравленно смотрела на спину удаляющегося повелителя, глотая слезы, а потом сорвалась. Ага вздрогнул, женщина просто впилась в губы мужчины, она целовала его так, будто это поцелуй последний: с горечью и страстью, но одновременно с невероятной нежностью, будто заглаживала вину за сказанные слова. Она обнимала его так, будто он уходил на бой, с которого может никогда не вернуться. Обнимала так, как не обнимают, когда не привязаны. Цеплялась за него, будто любила, как безумная. Оторвавшись от губ, она дрожащей рукой провела по его скуле, а потом опустила руку, не решаясь поднять глаза. Юноша увидел, как султанша распрямила спину и, прикусив губу, чтобы не разреветься, присела в поклоне, сказав: - Простите, повелитель. Хюррем стояла, склонившись в поклоне, и не могла сдержать слез. Она знала, что он вновь позовет Фирузе, предугадывала это с самого первого хальвета, поэтому она держалась. Держалась, когда болтал гарем. Держалась, когда перешептывались слуги. Держалась, когда выслушивала замечания Шах султан. Но, когда она сегодня нечаянно подслушала разговор самой фаворитки о ночи, проведенной с повелителем, проведенной с ее мужем, она готова была сорваться. Последней каплей стал этот презрительный и ледяной взгляд мужа. Будто она была врагом, будто была ненавистной ему изменщицей. Когда она сегодня увидела выражение его лица, ее сердце просто разбилось на самые мелкие частицы. "Подозрение в измене - это самое худшее, что может с тобой случится. - говорил ей когда-то Ибрагим. Он был прав, эти письма, которые видел Сулейман, стали ее погибелью, этот безумный ага станет ее смертью. Она готова была купаться в его крови, если бы его доставили к ней. Но лекарь, как сквозь землю провалился. Сюмбюль, казалось, обыскал все закоулки Стамбула - его нигде не было. А письма все шли. Недавно она обнаружила еще одно отвратительное признание в столе повелителя. Ядовитые стрелы попадали куда нужно, а вот отправитель оставался в неизвестности. Оставался там так долго, что наводило ее на мысли о том, что у него есть очень влиятельный покровитель, который позаботился об его исчезновении. Ненадолго, потому что его искала не только она. Хюррем была уверенна, что повелитель его тоже искал. За Сулейманом она направилась вглубь сада, в надежде унять его гнев. Не получилось, она только сожгла последний мост, который их связывал. Повернувшись к нему спиной, она направилась во дворец. Хотела сохранить лицо, не разреветься при своих детях, при гареме. Хотя слезы просто заливали лицо, также не удавалось удержать и всхлипы. Женщина шла и боялась упасть, от скручивающей ее боли. Хотелось выть, как раненый зверь. Упасть и вцепиться в землю, ломая ногти о потрескавшуюся без дождей почву. Пусть будет больно, может эта боль заглушит душевную. Рыжая обернулась и посмотрела на повелителя, запоминая каждую черточку его лица, потому что была уверенна: сегодня ее отправят в старый дворец. Она ошиблась, слишком много себе позволила: позволила считать себе, что особенная, позволила поверить в любовь человека, держащего в своих руках всю власть, позволила себе высказывать свое мнение. Мужчина смотрел на нее, будто что-то решая про себя, а потом лениво с удовлетворенным блеском в глазах произнес: - Еще шаг, и ты больше никогда не увидишь своих детей. Женщина заледенела. Этими словами он будто медленно резал ее на части. Часто шантажируя таким образом Махидевран, он никогда не говорил этого ей, и она надеялась, что никогда не скажет. А осман, отряхнув невидимые пылинки с кафтана и разгладив складки, медленно направился к ней. - Твоя незабвенная Мария, довольно быстро польстилась на дорогие наряды, меха и украшения, плюнув на вашу дружбу. И если бы ты ей помешала, я уверен, она, не задумываясь, убрала бы тебя. Ты ведь знаешь, в гареме часто случаются несчастные случаи: несвежая еда, скользкие полы в хамаме, некрепкие перила... Так легко стать жертвой... Сулейман подошел к ней вплотную и, схватив за подбородок, заставил смотреть ему в глаза. - Я бы даже сказал: слишком легко. И уж поверь, я не хотел, чтобы ты ею становилась. Я не хотел найти тебя со сломанной шеей или отравленную ядом. Женщина сглотнула, а потом тихо прошептала: - Я изуродовала ее из-за тебя. Ты заставил меня сделать так, чтобы она никогда не была у тебя. Я почти ее убила. Я хотела ее убить. Повелитель издал хриплый смешок, а потом прошептал ей на ушко: - Нет, Александра, я тебя не заставлял, я просто с ней переспал, как и с Фирузе... А остальное ты сделала сама, по своему желанию. Рыжая дернулась и попыталась ударить его, но он быстро перехватил руку, сильно сжав запястье, а потом поцеловал ее в лоб, так, как когда пытаются утихомирить разбушевавшегося ребенка. - Ты просто дура. Твоя привязанность не к тем людям, доведет тебя до беды. Ты что до сих пор не поняла, что сумела выжить только благодаря мне? Когда тебя сюда привезли, ты была как слепой котенок, которого нужно оберегать от других разозленных кошек, охраняющих свою территорию. Если бы не я, ты никогда бы не достигла такого положения. Ты думаешь, что тишина в первые годы, когда ты была наложницей, твоя заслуга? Если бы я не убрал тех, у кого были слишком длинные языки и слишком большие планы, ты бы не стояла рядом со мной сейчас, а лежала на дне Босфора. Я дал тебе время научиться, привыкнуть к нашему уставу и традициям и запомнить главное правило: предателям не место в нашей жизни. Их нужно уничтожать, потому что человек, предавший однажды, предаст и во второй раз. - То есть когда ты впервые позвал к себе наложницу, я должна была знать, что это не в последний раз? – сказала Хюррем и прикусила язык, почувствовав, что мужчина сжал ее запястья до невыносимой боли, поэтому шепотом добавила, опустив глаза: - Я слышала, как она рассказывала о тебе, о твоих комплиментах, о твоих признаниях, о твоих ласках, и я... - женщина подняла голову вверх, стараясь смотреть куда угодно, только не на лицо мужа. - Я сорвалась. Ты сделал мне очень больно, и я хотела сделать так, чтобы ты тоже почувствовал боль. Хватка на руках ослабла, и мужчина даже начал легко поглаживать кожу, будто извиняясь и одновременно давая понять, что понимает, что она чувствует, а потом неожиданно спросил: - Ты мне изменяешь? Поперхнувшись от такого вопроса, русская с неподдельным удивлением посмотрела на мужа. - Ты просто сошел с ума со своей верностью! – воскликнула она, попытавшись отступить дальше, на что осман дернул ее на себя и встряхнул. - Изменяешь? – прорычал он, чуть ли не ломая ей кости. Несколько секунд они обменивались взглядами, будто пытались выяснить, кто кого сломит, а потом Хюррем прошептала: - Я лучше б умерла. - Хорошо… Осман нежно провел пальцами по ее скуле, обвел подбородок, задержал руку на шеи и резко сжал, а потом впился поцелуем. Больно, до крови. Страстно, до мурашек по коже. Женщина вцепилась ему в волосы, намеренно причиняя ему боль, на что он лишь сильнее сжал ее горло. Потом, углубив поцелуй, он стал действовать нежнее. Выводя неизвестные узоры на бархатистой коже, он заставлял рыжую просто терять голову от желания. Жар распространялся по всему телу, она просто горела под его прикосновениями. Но тут мужчина резко оторвался от нее и стал покрывать лицо легкими, как перышко, поцелуями. Намотав на руку ее волосы, он заставил ее откинуть голову, обнажив тонкий изгиб шеи. Нежно касаясь губами, он проложил дорожку от ключицы до скулы, а потом, замерев, хрипло прошептал срывающимся голосом: - Если какой-то мужчина возжелает тебя настолько, что, наплевав на все законы Корана, коснется тебя, я его убью. Убью так жестоко, что муки ада по сравнению с моими пытками будут казаться ему раем. Я буду истязать его так долго, что он сам взмолится Аллаху, в надежде, что небеса пошлют столь желанную для него смерть. Я уничтожу всех, кем он дорожил, измельчу в порошок всех его доброжелателей, я сотру любое напоминание о нем…Ты меня поняла? - Зачем мне другие? Я люблю только тебя. – Сулейман выпустил ее из своей хватки и теперь внимательно смотрел ей в глаза. - Ты что за столько лет не удостоверился, что я не могу без тебя? – прильнув к нему, спросила рыжая – Что именно ты являешься моим искусителем? Что ты мой дьявол? Закинув руки ему на плечи, она аккуратно коснулась его губ, но сразу отстранилась, когда он ответил. Будто играя, поцеловала снова и вновь уклонилась от продолжения, а потом прошептала: - Я же тобой одержима… Гюльнар наблюдал за парой и еле сдерживался, чтобы не вскочить и не набросится на повелителя. Их нежности просто выводили его из себя. Он сидел и смотрел, как султанша была готова растаять от каждого прикосновения султана. Он ловил взгляды, брошенные ею на этого мужчину, и просто зеленел от зависти к осману. Скрипя зубами, он наблюдал за их признаниями, за их иступленными поцелуями, и в нем поднималась злоба. Они выглядели, как влюбленные, которые еще не пересытились своей страстью, в которых еще не перегорел огонь недавно вспыхнувшего чувства. Он понял, что его обманули, что вся эти разговоры о том, что Хюррем султан испытывает к нему привязанность, были ложью. Его обманули, безжалостно сыграли на его чувствах, а потом заставили пожинать плоды его глупости. Заставили его сердце и душу разрываться от боли из-за явной нелюбви той, которая для него значила слишком много. Обман. Обман. Обман. Все было обманом: все эти признания, переданные через служанок, и подарки. Абсолютно все было ложью! Только такой дурак, как он, мог на это повестись. Юноша сжал в ярости ветку, которую он держал в своих руках, разломав ее напополам. Поглощенный своей ненавистью, он не заметил, как напряглась султанша, не заметил, как она быстро удалилась. Полностью окунувшись в свои эмоции, ага не понимал, что выдал себя с головой, не понимал, что то неугасаемое желание сделать эту запретную для него женщину своей, стало для него не исполнимым. Неумение сдерживаться привело его к гибели. Насторожился он только тогда, когда услышал шаги за спиной. Не успев даже повернуться, он почувствовал сильный удар по голове, который сопровождался почти невыносимой болью, а потом отключился. *** Сначала он почувствовал холод, тюремная сырость пробирала насквозь, не спасала даже теплая шерстяная рубашка, которую он надевал когда-то, чтобы подолгу рыбачить на холодном ветру. С потолка на камни срывались капли воды, просачивающиеся на отдаленный нижний уровень дворца из-за дождей и подземных вод. Из-за неудобной позы, в которой его здесь бросили, и скованных рук у него ломило тело, что делало боль от ушибленной головы и, похоже, что сломанной руки, просто нещадной. Он попытался пошевелить пальцами ног, чтобы хоть как-то размять натянутые, как струна мышцы, как почувствовал, что кто-то дернулся от его движения, а потом он услышал этот звук. Это был писк. Тонкий писк, который будто оживили мертвую и холодную камеру. Ото всех сторон сразу послышалось шуршание, попискивание и шмяканье. Юноша ощутил, как боль мгновенно притупляется под действием другого чувства – страха. Крысы. Он их никогда не боялся, он просто часто лечил тех бедняг, у которых они сжирали пальцы рук и ног, добирались до кожи на икрах и даже до лица. Больные ему даже рассказывали, что иногда их использовали в виде пытки для особо провинившихся: специально запускали изголодавшихся монстров к преступнику. Мурашки поползли по его спине, и он стал дергаться, опасаясь того, что эти твари успели забраться под рубаху, когда он был без сознания. Но только сделал себе хуже: послышался хруст ломающейся кости, и ткань рукава намокла, а потом ага заорал от пришедшей боли. Запах крови пропитал, казалось, даже камни, и теперь даже слабые попытки Гюльнара двигаться не могли удержать крыс, которые почувствовали запах добычи. Он почувствовал, как по его щекам текут слезы от боли, страха и бессилия, а потом из его горла вырвался нечеловеческий вопль, когда одна из самых ушлых тварей укусила его за губу. Он кричал во все горло, надеясь сам не зная на что, может быть, чтобы Аллах за совершенные им хорошие дела, облегчил его участь. Впадая в панику, он почти не замечал того, что творится вокруг, он видел только крыс. Из полубезумного состояния его вывел резкий окрик стража: - Лекарь! А потом он услышал еще один голос, от которого у него волосы на голове стали дыбом. - Киньте им хлеб, а то они съедят его раньше, чем я с ним пообщаюсь. - Конечно, господин. Гюльнар видел, как камера после кромешной темноты озарилась светом от зажженного факела, от чего у него заслезились глаза. Видел, как крысы отбежали от него и бросились на буханку хлеба, кинутой охранником. Повернувшись, он наткнулся взглядом на сшитые на заказ кожаные сапоги. Обладатель этой обуви лениво обошел вокруг заключенного, прошептав: - Гюльнар ага, где же ты прятался все это время? – не дождавшись ответа, он продолжил: - Ты знаешь, я тебя искал. Перевернул вверх дном твой дом, хотел уже выпытать у твоего брата, где ты, но… Но оказалось, что его снова взяли на корабль, и это, конечно, осложнило мои поиски. Юноша наблюдал, как мужчина ходил по камере, и боялся пошевелиться. Боялся, что если сейчас он сделает что-то не так, то его ждет участь похуже крыс. Осман, злостно рассмеявшись, сказал: - А тут мне такой подарок Аллаха, я обнаружил тебя в саду. И главное, что за тобой бегать не пришлось. Ага замер, когда почувствовал, что он подошел к нему слишком близко. - Ведь моя жена так соблазнительна, как же можно удержаться от того, чтобы не подсмотреть за ней. В помещении воцарилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Гюльнара, а через секунду раздался отвратительный хруст и разрывающий душу крик. Юноша почувствовал, как его ногу будто опустили в кипящую воду. Боль стала просто не выносимой. Он кричал, забывая, что не один, забывая, что крик может подтолкнуть его мучителя к более жестоким действиям. Наконец, когда из его горла вырывались только хрипы, повелитель присел перед ним на корточки и, смотря прямо в глаза, спросил: - Поговорим?