Жестокие игры

Главные покои повелителя, куда стремились попасть по золотому пути все наложницы, поражали воображение: богато расписанные потолки, украшенные мозаикой стены, ковры, как произведение искусства – все это было неотъемлемой частью жизни мужчины, который проводил здесь ночи. Собственно, такой же неотъемлемой частью, как и другая сторона: вечная грязь под ногами, нетерпеливое ржание лошадей, жестокие бои и кровь, льющаяся на поле битв. Если по прибытию во дворец, все окружающие его слуги и рабы видели его изысканные манеры, то верные приспешники знали, что даже здесь он подвержен своим демонам. Демонам, которые, вырвавшись наружу, требовалась кровь, которую он так часто проливал в приступе безумной ярости. Досконально изученный им этикет все же не спасал предателей, воров и шпионов, которых он не брезговал убивать даже за праздничным столом. Что же говорить о том, когда он ловил тех, кто был опасен не только для его власти, но и для его семьи. Тогда для всех он был самим дьяволом… Именно поэтому сейчас он мерил шагами свою комнату, ощущая себя зверем, запертым в комнате. Потому что сегодня он раскрыл тайну, тайну, которую так тщательно скрывала его же жена. Повернувшись к дрожащему от страха евнуху, осман, заставив своим стальным тоном едва не поседеть слугу, небрежно спросил: - Сюмбюль ага, расскажи мне, пожалуйста, как долго хасеки Хюррем султан тайно встречалась с этим лекарем? *** Ночь постепенно уходила, уступая место предрассветному сумраку. Звезды тускнели и были едва видимы на небесах. Природа была, будто, в полудреме: тишину нарушал только сладкоголосый соловей, который, несмотря на сморивший всех сон, не поддался наваждению. Она лежала тихо. Положив голову на руку, она смотрела на занавеску, отделявшую балкон от комнаты. Легкий шелк едва заметно колыхался из-за небольшого утреннего бриза. На стенах играли тени, создававшие причудливые образы, в которых было можно увидеть тех существ, о которых ей и так часто рассказывала бабка Марфа, жившая на краю села. Они вместе с подругами нередко пробирались к ней ночью перед Рождеством, тайком от родителей, чтобы погадала. Она и гадала, а потом рассказывала истории: рассказывала, как беснуется нечисть в эти дни, рассказывала, как кикиморы заводят в трясину, а леший путает тебе дорогу. Тогда свечи тоже бросали тени на стены ее хаты, и девушки, замерев от страха, смотрели на них, представляя, что это та самая нежить, о которой бабка Марфа так искусно баяла. И сейчас, видя эту игру света, женщина с каким-то щемящим чувством в груди вспоминала те дни. Дни, когда они со всех ног бежали домой после святочных гаданий, от страха шугаясь каждого постороннего звука, а наутро весело смеялись над своей глупостью. Прекрасное, неомраченное ничем время. Рыжая прерывисто вздохнула и с каким-то отвращением посмотрела на пол, где небрежно брошенный владельцем валялся халат Сулеймана. Драгоценности, шелка и деньги всегда были так привлекательны для остальных. Наложницы были готовы на все, лишь бы прикоснуться к подолу этого расшитого рубинами одеяния. Они рвали друг другу глотки за эту возможность. Ослепленные блеском красных камней, они не замечали ничего. Например, то, что рукава и низ халата, вчера вечером, когда муж к ней пришел, были еще мокрыми от недавно пролитой крови. А сейчас эти засохшие пятна были отлично видны в лучах восходящего солнца, вызывая у нее тошноту. Смотря на них, она и вспомнила Марфу. Ведь в ее памяти, будто каленым железом, выжгли тот день перед венчанием, когда она первым делом побежала к ней после завтрака. Чтобы погадала... - Расскажи мне! - торопливо попросила девушка, нетерпеливо всматривалась в помрачневшее лицо старухи. - Ну? Что ты видела? Марфа странно на нее посмотрела и вновь уставилась на разложенные потроха. Рыжая аж подпрыгивала от волнения, ожидая, наконец, того момента, когда ей приоткроется завеса того неизведанного будущего. Она не могла успокоиться, любопытство просто пожирало ее изнутри, поэтому чтобы хоть как-то отвлечься, девушка стала рассматривать убранство дома, крутясь на табуретке, которую ей выделили. Хата просто сияла чистотой: ни одной пылинки на полках, горшки стояли по своим местам, да что там, каждая вещь лежала на месте. У рыжей создалось такое впечатление, что баба Марфа только и делает, что убирается. У нее так никогда не получалось. Мать часто ее ругала за то, что у нее руки не из того места выросли: и стирать она не умела, и полы мыть, и отглаживать белье. В общем, по мнению матери, хорошей женой ей не быть, если только с прислугой. Вот только Лука не так богат для прислуги, он же не пан какой-то, у которого прислуги больше чем муравьев в муравейнике. Он обычный хлопец. И когда она станет его женой, она и без прислуги управиться по хозяйству сможет, не совсем она растяпа же. Главное, чтобы об ее вылазке отец не узнал, а то и свадьбу не дай Бог перенесет! А она не хотела больше ждать, хотела быстрее войти в дом Луки. Войти уже хозяйкой, а не просто невестой. Девушка повернулась к гадалке и вновь спросила, уже не скрывая нетерпения в голосе: - Ну? Ну что ты видела, баб Марф? Женщина, нахмурившись, ответила: - Кровь вижу. Много крови. Ею все залито. А особенно руки… Побледнев, рыжая судорожно ухватилась руками за край стола, и сипло спросила: - Чьи руки? Луки? - Мужчины. Но я не скажу, что это твой жених. – задумчиво покачав головой, ответила старушка – Этот мужчина внушает страх, трепет перед своей силой, преклонение… Нет, это не Лука, другой кто-то. - Кто? – с надрывом спросила невеста, перебирая в своей памяти всех, кого она боялась, но кроме старого седого мельника да его собак, вспомнить никого так и не смогла - Не знаю. Не знаю. – сказала Марфа и с жалостью в голосе добавила: - Ой, девонька, не задалось что-то у нас с тобой гадание… Собственно так и вышло: крови в ее жизни было много. Пришлось бороться всеми способами, но только сейчас она стала задумываться над тем, было ли это нужно. Сейчас, лежа в кровати с османом, она чувствовала отвращение. Внутри нее будто разлился, наконец, тот яд, которому она не давала годы проникнуть в свою кровь. А теперь кроме непонятной ей оглушающей боли, она чувствовала, как эта отрава заполняет ее изнутри, поднимает ту гниль, на которую она закрывала глаза с того момента, как стала рабыней: убийства, отравления, предательство, ее эгоизм и бездушие. Воспоминания о своих грехах в последнее время заставляли ее каждый раз чуть ли не сдирать мочалкой свою кожу, в попытке отмыться от этой грязи, которой она замаралась за всю свою жизнь. И только сейчас она почувствовала эти угрызения совести. Может потому что поняла, что тот человек, за которого она боролась, никогда не изменится? Что Сулейман изменял, и будет изменять? Что, такие как Фирузе всегда будут присутствовать в ее и в его жизнях? Что всегда, как не крути, будет третий лишний. Раньше, когда она срывала весь свой гнев на этих глупых выскочках, она успокаивалась. Но когда к нему в покои вошла Фирузе, ей было больно. Больно так же, как когда она узнала о Марии. Эта девчонка стала, можно сказать, для нее как дочь или как младшая сестра. Человеком, при котором можно было без опасения показать свои слезы, пролитые, как казалось, из-за пустяков. Рассказать о своих мечтах и планах и получить достойную критику или одобрение. Она чувствовала рядом с ней живой, ведь у нее снова была подруга, которой можно было доверять. Сулейман прав: она не умеет разбираться в людях, всегда привязывается не к тем. Если бы разбиралась, то могла предугадать, что очередная «подруга» предаст ее через какие-то три месяца. Только вот, когда она, наконец, полностью осознала, что Фирузе теперь фаворитка, ей хотелось выплеснуть в лицо повелителю всю свою злость и обиду от предательства. Хотелось вцепиться ему в лицо и получить ответ на мучающий ее вопрос: почему она? Он мог взять любую, только не ее. Потому что она ей доверяла, она в ней нуждалась. Она не хотела, чтобы даже тень этого мужчины встала между их дружбой. Поэтому прятала ее, умалчивала о ней, оберегала от гарема. Но все равно проиграла. Преданность важнее всего. Ее поражение только подтвердило это. Сулейман, в который раз доказывал ей таким способом, что в гареме нельзя доверять никому, тем более привезенным сюда рабыням, которые только и ждут того, чтобы из пешки превратиться в королеву. Свергнуть старые законы и установить свои новые, удобные только для них. Фирузе ее предала, и она за это поплатиться. И когда все кончится, будет не важно, как ей самой будет больно… Женщина почувствовала, как намокла подушка от слез, и глубоко вздохнула, чтобы заставить себя успокоиться. Краем покрывала она вытерла лицо и глубоко вздохнула, чтобы ее всхлипы не разбудили мужа, который спал слишком чутко даже дома, во дворце. Эта военная привычка не покидала его после возвращения с походов: вскакивать при каждом непонятном звуке. Прикусив губу, она попыталась заглушить свои рыдания, но не смогла ничего добиться: разреветься захотелось еще больше. Судорожно сглотнув воздуха, женщине показалось, что ее вздох был просто оглушающим в рассветной тишине и слишком резким, будто стекло разбили. Только бы не разбудить. Она не хотела, чтобы он видел ее слезы, не хотела, чтобы он узнал о ее мыслях, только посмотрев в глаза. А он так мог, ей очень редко удавалось его провести: он раскусывал ее сразу, будто видел насквозь. Если он раскроет причину ее слез сейчас, то тогда ей не видать его лично ближайшие дни. Рыжая напряглась, почувствовав, что мужчина заворочался, а потом испуганно вздрогнула, когда ощутила его руку на своей талии. А после она услышала хриплый после сна голос: - Хюррем? Осман приподнялся на локте и мутным взглядом посмотрел на напряженную спину жены. Та свернулась клубочком под одеялом, отбросив свои золотистые, как закатное солнце, волосы назад, и теперь некоторые из непослушных прядей лежали на обнаженном плече, только сильнее подчеркивая молочную белизну ее кожи. Она плакала. Он проснулся от того, что услышал тихие всхлипы, которые женщина пыталась заглушить. Собственно, это было не в первый раз, только раньше он просто лежал и с невидящим взглядом смотрел на ее подрагивающее от рыданий тело. Сегодня же он ее окликнул, и с неудовольствием обнаружил, что она все сжалась после его касания, будто пыталась спрятаться. - Повелитель… Осман повернулся на сиплый от криков голос мальчишки. Намокшие от пота волосы закрывали почти весь лоб, запекшаяся и свежая кровь делала лицо грязным и невероятно темным, и этот контраст только подчеркивал небесно-голубые глаза, иногда поддернутые дымкой безумия из-за непрекращающейся боли. Он был красив. Мужчина никак не мог с этим поспорить, только вот красота его была будто женская или детская: пухлые губы, большие глаза, изящный овал лица – ничто это не подчеркивало его достоинства, как мужчины, как воина, как победителя. В его осанке он не видел гордости, в его руках – силы, в попытках защищаться – смелости, а в голосе не слышал мужественности. Лекарь был труслив, болтлив и полностью ничтожен. Этот Гюльнар боялся пыток больше, чем самого Аллаха. Самым разумным решением было убить его сразу – перерезать глотку легко и почти безболезненно. Но все же он был тем, кто посягнул на его жену, решил занять непредназначенное для него место в ее жизни. И Сулейман не смог отказать себе в удовольствии выплеснуть на виновника всех его бессонных ночей всю свою накопившуюся ненависть. Он просто чувствовал, что если не сорвется на нем, то в скором времени просто убьет свою жену из-за не отпускающей его ревности и злобы. Он ее убьет. За то, что скрыла от него свои головные боли и позволила этому мальчишке медленно подводить ее к самому краю пропасти. За то, что скрыла свои встречи с этим ублюдком. За то, что за последнее время она ни разу не одарила его, своего повелителя и отца своих детей, даже слабой искренней улыбкой, в то время, как этот лекарь слышал каждый раз ее заливистый смех. За то, что дала повод писать ей. За то, что было написано в этих письмах. - Повелитель… - вновь окликнул его пленник, оторвав от сумрачных мыслей. Пристально посмотрев на него, осман ничего не ответил, только юноше это было и не нужно, захватив все внимание повелителя, он начал говорить: - Неужели Вы думаете, что она с Вами счастлива? Неужели Вы думаете, что Ваш титул может вообще сделать хоть кого-то счастливым? Вы думаете, что вы дали ей все? Да Вы не дали ей ничего из того, что она хотела. Вы ее полюбили и сделали своей женой, но Вы все равно продолжаете открывать двери своих покоев для других наложниц. Вы думаете, она этого не видит? Да она плачет в подушку каждую ночь, потому что несчастна с Вами. Вы никогда не задумывались, что Вы ей можете быть просто омерзительны, ваши руки, которые ласкали других женщин, губы, которые говорят лживые слов о любви. Что вся ее любовь – это игра, которую она ведет, чтобы защитить от Вас же своих детей, оставить их в живых… Договорить ему не дал сам осман. Он схватил агу за волосы и со всей силы ударил головой об каменную кладку камеры. Лишь бы только замолчал, лишь бы не продолжал говорить эти вещи. Потому что сейчас этот мальчишка озвучивал его самые затаенные страхи, которые он тщательно прятал от всех в течение многих лет. Он боялся, что лекарь прав, поэтому просто не хотел слышать остальное… - Хюррем, что случилось? – повернув жену к себе, он посмотрел в ее заплаканные глаза. Рыжая улыбнулась сквозь всхлипы и провела ладонью по его щеке, ответив: - Просто сон плохой приснился. Вот и все. Он ей не поверил ни на грош. Она врала. Смотрела ему прямо в глаза и врала, пока что только в этом. Но так ли он всевидящ в остальном? Может он смотрит на ее поступки и не замечает всей правды, потому что боится ее потерять. - Какой? - Я не помню точно, вроде с Джихангиром что-то произошло. Ложь. Притянув ее к себе и поцеловав в лоб, он, пока жена нежилась в его объятьях, напряженно думал о другом, вспоминал то, что он услышал от него… Мужчина сидел на принесенной для него лавке и холодным взглядом наблюдал за этим скулящим щенком. Видимо лекарей не учат молчать при высокопоставленных лицах, а особенно затрагивать такую щекотливую тему семьи. Этот сын шайтана за последние два часа наболтал ему много разной ерунды, но не сказал ни слова о том, что ему было нужно. А сейчас, смотря на то, как он выплевывает кровь и одновременно пытается сдержать рвотные позывы, повелитель медленно терял терпение. Юноша корчился от боли, после того, как осман около часа просто избивал его ногами, у него было ощущение, что все его внутренности превратились в ошметки. Он давился своей же кровью, которая не давала ему даже толком вздохнуть. Ага попытался хотя бы сесть, чтобы не выглядеть настолько жалким, как сейчас, но тотчас согнулся еще больше от нового приступа невообразимой муки. Вот так, лежа на холодном каменном полу темнице, он слышал, как шумит его же кровь в висках, а сквозь этот шум пробивался иногда резкий и стальной голос его мучителя. Хотя он не знал, было ли это в действительности или его воображение играло с ним дурную шутку. Единственное, что спасала его от полнейшего безумия, были воспоминания. Он бережно лелеял в памяти их первую встречу, когда она впервые заговорила с ним. После того, как он услышал этот голос, он не мог спать. Наверное, сначала он в него и влюбился, потому что неосознанно находил его похожим на голос морской певуньи, которая несколько месяцев назад просто исчезла в глубинах океана. В первый же день его работы Сюмбюль ага проводил его в какой-то незнакомый ему двор. Дом принадлежал явно владеющими деньгами бею, так как само здание было построено со вкусом, да и те росписи с мозаикой, которые он мельком видел, говорили о том, что золото часто звенело в кошельках у хозяев этих угодий. Вначале он думал, что эта земля тоже принадлежит Хюррем султан, но позже он выяснил, что там является хозяйкой ее подруга. Он тогда с интересом осматривал все вокруг, отмечая про себя всякие незначительные мелочи, такие как большое количество слуг и стражи. А двух женщин он заметил не сразу. Они укрывались в тени развесистого кипариса и о чем-то беседовали на незнакомом ему языке. Потом одна из них ушла в дом, а ко второй и подвел его придворный евнух, объяснив своей госпоже, кем он являлся в народе. Тогда она сказала лишь одно слово, но он навсегда утонул в ее ярко-зеленых глазах, которые виднелись в разрезе никаба. Она удивленно назвала его Лука. Осман напряженно прислушивался к тихому и невнятному бормотанию пленника. Тот явно находился в каком-то своем мире, по крайней мере, уж точно не в этой пропитанной кровью и запахом мочи камере. Мужчина встал и принялся нервно расхаживать по небольшому пространству. Он пнул ногой отвалившейся кусок камня, который лежал у него на пути, и с неудовольствием обнаружил, что по стене пошла трещина. Сейчас она была маленькая и почти незаметная, но в скором времени она грозилась стать довольно большой. Нужно вычесть жалование у слуг, которые за этим смотрят. Шепот аги становился все громче, но был, к сожалению, так же невнятен. Хотя отдельные слова можно было разобрать: кипарис, стража, океан – все это не представляло для него особого интереса. Но следующие сказанные агой слова заставили его замереть на месте. Чувствуя, как его сердце пропустило удар, он быстро подошел к истерзанному юноше, четко проговаривая слова, спросил: - Кого ты сейчас звал? Отхаркнув кровь прямо на кафтан повелителя, лекарь посмотрел немного насмешливым взглядом ему в лицо и ответил: - Александру… Я звал Александру… - а потом, хрипло рассмеявшись над удивлением мужчины, продолжил: - По крайней мере, Хюррем султан разрешила ее так назвать… - Сулейман, мне больно. – тихо сказала русская, отвлекая его этим замечанием от неприятных мыслей. Мужчина ослабил хватку, замечая, что он сжал ее плечо до синяков, которые, наверняка, будут очень долго сходить. Слишком нежная кожа… Ага, облокотившись на целую руку, вдруг сказал: - Вы думаете, что она получает от вас все, но вы даже не замечаете, как мало вы ей даете, и как много у нее отбираете. Знаете, она несколько раз через слуг просила сделать ей мазь, которая бы помогала бы быстро заживлять синяки, делать их менее заметными… Я делал ей эти отвары и думал: неужели вы так часто ее бьете? Он, погруженный еще в свои воспоминания, только мельком заметил, что женщина почувствовала, что-то неладное. Она насторожилась и прильнула к нему почти вплотную, будто читая его мысли, будто зная его тайны, которые он скрывает. - Сулейман… - нежно прошептала русская, приникнув к нему с поцелуем, но когда не дождалась ответа, аккуратно поинтересовалась: - Тебя что-то гложет, любовь моя? Вся ее любовь – это игра, которую она ведет… Сулейман оттолкнул рыжую, не обратив внимание на ее недоуменный взгляд, и встал с постели. Этот лекарь сведет его с ума. Он несколько раз ловил себе на мысли, что хочет сжать руки на ее шее и смотреть, как она задыхается. Потому что она его предала. Не изменила, нет, она на такой шаг просто не посмела бы пойти. Но то, что в мыслях… Над ее мыслями, к большому сожалению, он был не властен. И то, что она думала, о чем мечтала, всегда оставалось ее тайной, которую она ему не рассказывала. - У меня сегодня тяжелый день. – будто объясняясь, процедил он сквозь зубы, желая только, чтобы она ушла. Хюррем удивленно посмотрела на мужа, пытаясь понять, что не так она сейчас сделала. Неужели он так разозлился из-за ее слез. Встревоженная таким обращением, она встала с постели и, подойдя к мужчине, заглянул в его нахмурившееся лицо, а потом утвердительно сказала: - Что-то случилось. Но осман никак не отреагировал на это заявление, а лишь спросил: - У тебя есть какие-то на сегодня планы? Нахмурившись, рыжая внимательно посмотрела ему в лицо, а потом осторожно протянула: - Нам с Сюмбюлем нужно было посмотреть по тратам гарема за последний месяц… - Сюмбюля не будет сегодня в гареме. – надевая рубашку, коротко ответил. Женщина после этой фразы сжалась, как перед прыжком, прекрасно понимая, что если бы главный евнух отлучился, то он обязательно сказал бы об этом ей. Собственно, Сюмбюль просто не мог никуда уехать, потому что тогда она об этом знала еще где-то за месяц. Он был верным слугой и помощником и уж точно не имел от нее никаких тайн. А если он вдруг так неожиданно пропадает, значит, дело тут нечисто: что-то произошло. После такого заявления мужа, она уселась на край кровати и с показным сомнением в голосе сказала, стрельнув подозрительным взглядом в мужчину: - Странно. Он мне ничего такого не говорил. Осман, повернувшись к ней, как-то небрежно поцеловав ее в плечо, сказал: - Я отправил его в Старый дворец с поручением. - Почему он тогда мне об этом не сказал? – слишком быстро спросила женщина, выдав свое нервозное состояние с головой. – Впервые замечаю такое невежество от Сюмбюля аги. Неужели мне придется искать нового евнуха? Это будет довольно проблематично, я хочу отметить… - Потому что я дал ему задание перед тем, как пришел к тебе. – будто пытаясь немного смягчить гнев жены, ответил повелитель, хотя прекрасно понимал, что вся эта бравада была показной. - Что же это за задание? – сиюминутно откликнулась рыжая. - Тонкого характера. Солнечные лучи, просачивающиеся сквозь тонкие занавески, в основном освещали силуэт мужчины. Из-за того что лицо султанши оставалось в тени, осман не сразу заметил ее сощуренные от гнева глаза, понял, что она в бешенстве, только по тону сказанной после фразы: - Что означает «тонкого характера»? Неужели ты объявишь вновь новую фаворитку? Он на мгновение просто заледенел, а потом как будто ничего не произошло, стал дальше застегивать пуговицы. Только вот температура в комнате, как показалось женщине, упала после этого на несколько градусов, по крайней мере, рыжая зябко поежилась. Он злился. А она ненавидела, когда он был не в духе, поэтому она подошла к нему сзади и крепко обняла его за талию. Мужчина не сделал никаких попыток приблизиться, но слава Аллаху, и не отстранился. Простояв так около минуты, она едва слышно прошептала, уткнувшись ему в плечо: - Это же не женщина? Твое тонкое дело? Это же не наложница? Когда она не услышала желаемого ответа, она вцепилась в него и срывающимся голосом позвала его, в надежде заполучить хоть какой-то ответ. Это все равно лучше, чем неизвестность. - Сулейман? - Нет. – последовал краткий холодный ответ. И мужчина, отодвинув русскую, подошел к столу, чтобы проверить нужные бумаги. А потом, повернулся к жене и сказал: - Иногда ты слишком много болтаешь. Женщина мгновенно поняла, что ее простили, приникла к губам повелителя долгим поцелуем. Обняв нагую жену, осман медленно стал воспламенять в ней погасшую страсть, и к тому моменту, когда он неохотно оторвался от нее, зеленые глаза женщины уже заволокла пелена желания. - Ну, раз у тебя сегодня нет дел, - как ни в чем не бывало, продолжил он – то, думаю, ты подождешь до вечера. Рыжая в изумлении замерла и недоуменно посмотрела на султана, который направился к выходу, схватив при этом ее халат. Пока женщина в нерешительности стояла посреди покоев, не зная, что нужно делать в такой неожиданной для нее ситуации, Сулейман повернулся к ней возле самой двери и сказал: - Так как без одежды ты выйти не сможешь, завтрак и обед тебе принесут сюда. А после громко хлопнул дверью, оставив русскую задыхаться от гнева и возмущения. *** Коридоры дворца часто сравнивали с лабиринтом. Высокие стены, ночью освещенные только небольшим количеством факелов, можно было сравнить с подземными ходами, которые так часто выручали жителей этого дворца. Если бы у этих старых стены были бы уши и голос, то они, наверняка, стали бы главными свидетелями во всех расследованиях. Они бы могли рассказать о стольких заговорах и преступлениях, совершаемые на протяжении многих лет в гареме под покровом ночи, могли бы открыть столько тайн, бережно охраняемых как султаншами и пашами, так и евнухами, наложницами и просто рабынями… От этих откровений земля бы перевернулась… Только вот камни немы, поэтому интриги плетутся людьми все с большей изощренностью и жестокостью, окутывая дворец в эту паутину лжи из которой никому не выбраться. Факелы бросали тени на немного сгорбленную спину слуги, который аккуратно и тихо шел по пустынному коридору. Даже плохой кафтан и обувь не могли скрыть той уверенной походки и острого взгляда, которым он оглядывал каждую нишу этого нескончаемого коридора. Вдруг, остановившись возле одной из них, он нажал на выступивший, будто от неправильной кладки, камень. В тотчас открывшееся углубление он бережно положил маленькую бутылочку, доверху наполненную белым порошком. Через минуту после того, как мужчина сделал свое дело, аги и след простыл, а в никем незамеченной нише флакон с сильнейшим ядом стал терпеливо дожидаться своего хозяина.